Глава 12. Джейме (2/2)
- Знаю, любовь моя. Все исправится. Все… станет, как прежде, - пообещал он, целуя ее висок. – Ты такая смелая. Такая… сильная. Я так тобою горжусь, сестра.
Обведя его взглядом, потемневшим, и все же полным скрытого разочарования, она слегка отшатнулась:
- Но не хочешь больше?
- Придет время, и я…
Он замолчал, не зная, должен ли давать обещания, которые не мог исполнить. Заплакал ребенок, и оба они застыли, медленно расцепляя объятие.
- Пойду, позову кого, - неуверенно начал Джейме.
- Нет, - сказала Серсея, улыбнувшись. – Прошу тебя. Позволь? Я сама.
Он пошел за ней следом. С изумлением он смотрел, как она склонилась к колыбельке и подняла девочку, прижала к себе и принялась осторожно укачивать.
- Не плачь, - не сводя пристального взгляда с дочери, сказала Серсея. – О, не плачь, дитя. Посмотри, какой смелый у тебя отец. Будь сильной. Будь такой, как он.
Она подняла голову, прижимая младенца к своей пышной груди. Джейн затихла и заворковала от удовольствия.
- Посмотри, ведь отец твой не плачет. Не плачет никогда, - тихо сказала Серсея, и улыбка тронула ее губы.
Но это было неправдой. Прислонясь плечом к двери, он стоял перед сестрой - и чувствовал, как по его щеке сползает непрошенная слеза.
На следующее утро Серсея сказала ему:
- Ты очень устал в последнее время, Джейме. Не желаешь ли развеяться?
- В каком это смысле? – насторожился он.
Серсея засмеялась:
- Рыцарь есть рыцарь, твое сердце в дороге. Ты никуда не отъезжал из замка много дней. Когда это с тобой случается, ты словно запертый в клетке лев.
- Но я не хочу вас оставлять.
- Тем приятнее будет возвращение. Разве ты не собирался проверить, как Гринфилды принимают нового хозяина? И вы с ним хотели разделить подати по справедливости, верно?
Джейме кивнул.
- Ты единственная, кто меня еще рыцарем считает. Ты и… нелюбимый тобою Бронн.
Она слегка сморщилась:
- Мы с ним ни в чем не ладим, да. Но у нас обоих хватает благоразумия понимать, что, просто перестав называть тебя так, мы ничего в тебе не изменим. Это твоя суть, а не только красивое слово, приставленное к имени. Нельзя наречь кого-то «сир» и надеяться, что человек… или женщина тотчас обретет ум, смелость и благородство. Рыцарями рождаются, не становятся по чьему-то указанию.
Настала его очередь поморщиться:
- Может, ума ей и не хватало, но смелости уж боги отмерили в избытке.
Она пожала плечами: как тебе угодно.
Ее кротость Джейме удивила. Вместо обычных своих разъяснений и обвинений, она, казалось, предпочла тихое равнодушие. Тем лучше, решил он. Это намного лучше, чем бесконечные речи о том, как Бриенна была нехороша и в том, и в этом, как она глупа, недалека, бестолкова, но необъяснимым образом, при том же, хитра и подла. Он почувствовал укол острой, горячей благодарности к сестре за это: за это молчание, за непротивление. Порой к молчанию требуется приложить больше храбрости и сил, подумал он, больше, чем к изреченным словам.
В Гринфилде его приняли куда радушнее, чем по другую сторону горного хребта. И псарни здесь не было никакой, и запаха нечистот не было, и замок был сложен из дерева, чист и приятен: надежные, неказистые, толстые стены из снежно-белой, твердой, как камень, древесины. Бронн должен был вернуться сюда на день позже, и Джейме, по случаю собственного приезда, милостиво позволил хозяевам устроить некое подобие пиршества. Его угощали терпким вином и превосходными, летними, откормленными ежевикой, каплунами.
Затем устроена была охота, в течение которой он, наконец, позволил себе забыться, даже на какие-то минуты ощутил себя вновь молодым, беззаботным, лишенным всяких печалей. Несколько рыцарей и сквайров, очень юных и неопытных, почти мальчишек, зашептались, когда он явился к ним в золотых охотничьих доспехах с эмблемами Ланнистеров на них. Некоторые юнцы таращились на Вдовий Плач, несомненно, гадая, какого же Пекла разжалованному рыцарю позволено все еще расхаживать всюду в таком шикарном облачении и с таким вызывающе дорогим оружием.
Роптать громко никто не смел. Все же он отметил их про себя, дал себе короткий зарок – когда заберет их в армию Запада, отослать негодников в самые дождливые болотные топи в Кастамере, чтобы помокли и потомились, прежде чем отучатся рядить впустую. Наглость следует наказывать, пусть даже и такую робкую, такую скрытную, подумал он не без злорадства.
Под его руководством воины загнали и пристрелили из лука пяток горных козочек. А затем Джейме, хотя стрелять и не мог, но сумел одним броском копья и с единственного удара прикончить роскошное существо – снежную рысь.
Он остался весьма собой доволен, вернулся в замок – и остаток вечера провел в самом счастливом расположении духа.
Проснулся он в мокрой от пота постели. И так она была мокра, что поначалу он с ужасом решил, будто обмочился. Но гордо, мучительно стоящий член не давал Джейме настолько в себе усомниться.
Кровать, сложенная из белых, отполированных до серебряного блеска, досок, громко и обвиняюще скрипнула, когда он сел на краю, спустив ноги на пол. Он ссутулился, пытался выровнять дыхание. Сон его был ярким и настоящим, он вновь и вновь возвращался в него, не мог от себя оттолкнуть, не мог его распутать и сбросить с себя - как невидимые кандалы или незримое объятие.
В этом сне он взял ее, кричащую от возбуждения, в каком-то маленьком и темном пруду, оба они были обнажены, он чувствовал прикосновение ее твердых сосков к своей груди, и ее тугое лоно, которое охватило его, как перчатка. Ноги ее, длиннющие красивые ноги, сильные и гладкие, красоту которых он прежде не замечал, а, заметил когда, было уж слишком поздно – оплели его талию, и он был счастлив в этом чарующем плену.
Внутри нее было мокро и жарко, и как-то… бархатно, нежно, податливо и туго, так, как он всегда помнил. Она запрокинула голову, и ее светлые волосы, отросшие ниже плеч, плыли в черной воде, словно прекрасные, неведомые донные травы. Шея ее была изогнута, мягкий подбородок вздрагивал, и Джейме наклонился, чтобы его поцеловать. Вкус ее тоже был таким, как он помнил – смесь чистоты и сладости, от которой его голова кружилась, а мысли совершенно путались.
Он посмотрел еще ниже, и тогда заметил, что ее талия, и прежде не изящная, была широка, а живот возвышался над поверхностью воды, округлый, перламутрово-тугой. Когда он все понял, то возбуждение, как ему показалось, достигло некоего пика, его захлестнуло радостью и торжеством. Она ждала ребенка. Во сне он с убежденностью, присущей лишь сновидцам, решил, что понесла она от него, от Джейме Ланнистера. И разве он тому уже один раз не был причиной?.. Он вскрикнул и прикусил ее шею под нежным, шелковистым ушком, оставив темно-розовый след на белой коже.
Плоть его, наконец, разрядилась, и кто-то коснулся его виска, заставляя его открыть глаза: смотри. Смотри на нее, смотри. Не упусти ни секунды из этого ощущения. И, когда лицо ее пошло судорогой – не то от слишком сильного удовольствия, которое уже становилось болью, не то от запредельного восторга – он проснулся в мокрой постели.
Его охватило горестное, почти озлобленное сожаление, идиотское и странное разочарование от того, что все это оказалось лишь сном. Джейме вновь лег на спину, закрыл глаза золотой ладонью и ухватил основание своего члена. Он был так тверд и так требовал к себе внимания, что впору было изумиться. Яйца у него ныли.
Он попытался отогнать это желание, воображая все самое худшее и самое мерзкое – как рыжий верзила берет ее, терзает ее, а Бриенна, эта глупая, доверчивая, покорная, как кобыла на случке, потаскушка…
Но желание от этих мыслей не исчезало, только распалялось, будто подпитанное злобой и отчаянием. Ревность лишь добавляла к его страстям привкус горклый и странный, заставляла ее ненавидеть, заставляла ее презирать, наполняла его такой болью: но никогда не могла его стремлений укротить. Всегда – наоборот. Всегда.
Сердце бешено колотилось, в горле пересохло, не давая хриплым стонам уж слишком разрастись. Мышцы на животе дергались в коротких судорогах, пока он орудовал одной рукой, слушая бесстыдно-мокрые, быстрые звуки. Он кончил, перепачкав семенем все вокруг себя. Кончил, почти трахая воздух, поднимая и опуская бедра, всаживаясь в невидимую и неощутимую плоть, едва не рыдая, бормоча ее имя, уже не пытаясь ничему в этой странной ночи сопротивляться.
О, Бриенна, думал он, крутясь без сна на ложе из постаревшего, поседевшего от времени чардрева. Пусть боги тебя хранят, пожалуйста, пусть они тебя охранят.
И тут же: но ты не могла, не могла, не имела никакого права!
И тотчас: но прошу, только будь счастлива. Не позволяй ему себя тронуть. Не дай ему себя обидеть…
О, Бриенна. Я так ненавижу тебя. Так сильно, так болезненно, так безнадежно. Бриенна. Ты не можешь меня так мучить, что за чары ты использовала, тупая ты, подлая сука?!
Бриенна. Бриенна. И такое черное сердце под этой белой кожей, под тонкими жилками на красивой шее, такая гнусная душа под этой трепещущей, ласковой, шелковой плотью!..
Ты отняла у меня сына.
Нет, нет, хватит этого: я сам вас отверг, вы мне вовсе теперь не нужны.
Теперь, когда я счастлив? Ты вновь вздумала меня терзать, проклятая тварь.
Он перевернулся на другой бок. Подушка его была горяча и тверда, словно камни в печи.
Бриенна. На вкус ее язык был как самая изысканная сладость, ее поцелуи были такие кроткие, безыскусные, неумелые, а оттого нежно-открытые, стеснительно-доверчивые, как если бы совершенно слепой человек коснулся в темноте его лица, и начал открывать для себя, а ему так хотелось отозваться…
Он ворочался в постели до самого рассвета. И задремал с последней мыслью: «но я прощаю тебя».
А, когда проснулся, солнце уже заглядывало в высокое и узкое стрельчатое окно.
Ночь эта была слишком мучительна, чтобы оставаться в Гринфилде на еще одну. Джейме кое-как позавтракал, торопливо собрался и, вяло отмахиваясь от резонов хозяев насчет сира Черноводного, податей, серебряных слитков и прочей чуши, прихватив лишь пару солдат из своих отрядов, выехал на дорогу в холмах.
Он решил, что обрадует сестру преждевременным возвращением, сделает ее ожидание короче на пару дней. Само по себе звучало неплохо. К тому же, ему очень сильно захотелось вновь увидеть их вдвоем – его женщину и его ребенка. Будто это тихое, трогательное зрелище могло бы ему помочь, изгнать разрывающие душу воспоминания о Бриенне - и о сыне.
Надеялся, что это поможет.
Когда спускались к Золотой дороге, солдаты заметили клубы пыли, что двигались быстрее ветерка. Жара раскачивала воздух над холмами. Джейме вздохнул, заметив плывущие в этом мареве знамена. Он даже глаза закатил, когда увидел сидящего в седле маленького человечка. Тирион приблизился, повел лошадь чуть медленнее, крикнул:
- А все-таки нагнал!
Джейме угрюмо оглядел его воинов, ряды рыцарей в белом, на белых степных конях. Над ними реяли знамена Короля Брана Первого. Ничего не скажешь, внушительное зрелище.
- Что ты здесь забыл? – неучтиво спросил он, когда Тирион подъехал к нему, стоящему неподвижно у обочины.
- Решил вас навестить. Джейме! Прими мои самые искренние соболезнования. Мне в самом деле жаль, что ребенок умер. Как она?
- Не… неплохо.
- Слышал, она уже оправилась от горя и теперь… избегая вина, как и других излишеств… она посвятила себя выжившей девочке, - тонко и медленно, будто ступая по первому льду, заметил Тирион.
Джейме скривился:
- «Слышал»? Да ты обо всем прекрасно осведомлен. Я всегда знал, что ты держишь соглядатаев в Ланниспорте и шпионишь за нами в Кастерли.
- Не шпионю. Скорее… Приглядываю. Вы дОроги мне. Вы – мои самые близкие люди во всем мире.
Он не нашелся, что ответить. Они поехали рядом, и Тирион, наконец, тихонько проговорил:
- Я буду рад проведать свою маленькую племянницу. Какие бы виды мне не открылись – знай, что я полюблю это дитя всей душой и буду всегда на вашей стороне, Джейме.
- Уже и об этом слухи дошли?
- Сведения. Не слухи. Да, и ребенок этот ни в чем не виноват. И ты себя не вини. И Серсею – тем более.
- Как мудро.
- Видишь ли, я не рассуждаю умозрительно: я познал все эти вещи на собственной шкуре.
Джейме покосился на брата - и вновь не смог парировать.
- Джейн. Такое милое имя, - удивленно и ласково рассмеялся Тирион. – Милая, маленькая Джейн. Ох, Джейме. Неужели боги сжалились над вами?! Неужели твои мучения окончены? Наш Король…
- Он тебя подослал, - проговорил Джейме спокойно, почти добродушно. – Верно? А ты? Ты и рад этому увечному дураку служить.
- Что ж, с годами ты, братец, только умнеешь… Да, он велел мне поехать и самому присмотреть за вами, сказал, что я тебе буду нужен, что мудрый совет тебе может пригодиться.
- Так и сказал?
- Я знаю, как ты глубоко оскорблен той тяжбой и ее исходом. Знаю, что терпеть не можешь Короля. Но, полагаю, он вот что имел в виду: из моего положения, мне лучше всего…
Тирион смущенно примолк, подыскивая слова. Джейме не дождался окончания этой выспренной речи и просто коротко загоготал. Тирион покосился на него, нахмурился - а потом и сам хихикнул.
- Значит, карлик станет давать советы родителям маленькой калеки?
- Почему бы и нет. К тому же, признай, - отсмеявшись, сказал маленький лев. – Я тебе и во многом другом полезен. К примеру, нашего общего друга, сира Бронна, пора призвать к порядку. Он режет наши земли, да так резво - будто мясник кромсает тушу в базарный день.
- Так это ВЫ ему позволили!
- И мы, значит, его и приструним. Начнем с податей и налогов. Тут без моих уроков тебе не обойтись, а?
Они заговорили о делах будничных, об армиях, военных расположениях, о ремонте замков, о титулах и назначениях в Совете – и понемногу напряженность отступила. Когда подъезжали к Кастерли, все вновь показалось Джейме таким простым, таким… понятным. Тирион беспрерывно сыпал остротами, и всякая приходилась Джейме по сердцу.
Он тоже стал болтлив, весел, рассказывал брату о дочери и о Серсее с такими интонациями, будто ничего сверх обычного не происходило, будто новая – да, он порой ощущал ее новой, как это ни странно – семья его всегда была такова. Любящие. Любимые.
Войдя в главный холл, Тирион не без горделивого удовольствия осмотрелся. Он бывал здесь несколько раз после возвращения брата и сестры, но чаще хмурился и ворчал, предлагая свои новшества – и каждый раз вызывая в Серсее бурю негодования и протеста. Но теперь он вертел головой по сторонам с благодушием сильного мира сего – а все же и с нежностью привязанного всем сердца родственника.
- Маленький дядюшка, - с усмешкой сказал Джейме, допив поданный ему служанкой кубок с земляничным вином. – Попробуй-ка это. Клянусь, не девичье пойло - напиток богов. Нам присылают такое из Простора, с северных его границ.
Тирион взял, понюхал, недоверчиво отхлебнул.
- Где дочка? – Джейме улыбнулся горничной, что присела перед Десницей в глубоком поклоне, ожидая его вердикта. Она протягивала Тириону маленький золоченый поднос, чтобы он в любой момент мог отвергнуть сладкое «девичье» пойло.
- Миледи… миледи проводит с ней все время. Сегодня они даже не выходили. Сначала маленькая леди Джейн поплакала, а теперь затихла. Верно, спит? Миледи так с ней нежна, она нас даже не впускала. Но мы не ждали вашего возвращения так рано…
- Ну? И не рады? – мягко поддразнил он.
- Нет, мой лорд, очень рады! Прикажете доложить госпоже?
- Постой. Мы сами к ней поднимемся. Пусть не трудится сюда спускаться.
Тирион понимающе покивал и щелкнул пальцами, чтобы ему долили еще. Наконец, обсудив преимущества и изъяны фруктового вина, они поднялись к спальням наверху замка. К этому моменту в голове у Джейме слегка шумело. Они громко и радостно спорили, хохотали, как мальчишки, подходя к двери.
Джейме распахнул обе створки. Серсея стояла к нему спиной, в темном платье, строгая, прямая, даже не шевельнулась. Он заметил, что волосы ее были высоко собраны, а на шее белели толстые нити жемчужного ожерелья. В комнатке было темно. Плотные, из бархата шитые шторы прикрывали окна, свет сюда почти не проникал.
Повсюду стояли букеты из роз и жасмина, и пахло, как ему показалось вначале, тяжеловато. Потом он подумал: это ее способ утешить себя в ожидании, так что не придирайся, пожалуй…
Она стояла над колыбелькой, а в той было тихо и странно безжизненно. Джейме подошел к сестре, начал говорить что-то сквозь улыбку: и остановился. За спиной его беспокойно возился младший брат. Серсея не поворачивалась к нему, она наклонила голову к плечу и смотрела в одну точку перед собой. Посмотрел и Джейме.
Джейн лежала на спине, вся в своих вечных пеленках-лепестках. Они были испачканы, но никто их так и не поменял. Он отчего-то подумал, за секунду до остального:
ведь и менять больше никогда не придется.
Головка девочки была как-то неестественно повернута, да, но. Но ведь она часто так спит, подумал он со смесью страха и надежды. Дети так смешно, бывает, спят...
Личико было темным, сизо-серого оттенка, будто перезревшая слива: а из маленького рта тянулась тонкая, черная струйка засохшей крови. Кто-то свернул ей шею, как цыпленку, оторопело подумал Джейме.
И это было бы совершенно нетрудно, отозвался спокойный, холодный голос сестры у него в голове.
Это было нетрудно. Совсем, совсем нет.
Он перевел взгляд на Серсею. Она начала слегка раскачиваться, сложив руки перед собой, крепко сцепив свои унизанные перстнями тонкие пальчики.
- Что… - начал он тихо, словно боялся ее разбудить.
Вздрогнув, Серсея подняла лицо и медленно развернулась к нему:
- Я только… Джейме?.. Когда ты вернулся? Ведь еще рано?
- Я выехал раньше, - послушно ответил он, поражаясь лишь тому, что он вообще мог нечто связное и осмысленное отвечать в такой миг. Он слышал свой голос как будто со стороны. – Что здесь случилось?
Молчание.
- Что это? Серсея? Скажи, что ты натворила? Что ты натворила?! Что ты натворила!
С каждой фразой он говорил громче, наконец, просто закричал, а она отшатнулась.
Обернулась на придушенный вздох, который издал Тирион. Бедняга, переминаясь у порога, переводил потрясенный взгляд с брата – на сестру, и обратно. Наконец, он что-то сообразил, проковылял, очень споро и ловко, к колыбельке, заглянул в нее, отпрянул, издал урчащий, потрясенный стон, будто вино запросилось из его желудка обратно и ожгло ему глотку.
- Он что здесь делает? – невпопад, но весьма правдоподобно рассердилась Серсея, брови раздраженно сошлись над переносицей. – Зачем привел сюда, сейчас?
Джейме оглядел ее, не понимая ни вопроса, ни причин ее злобы - а потом почувствовал, как его руку ухватил Тирион и куда-то потянул. И почти вовремя: но только почти.
Он без труда стряхнул Десницу со своего локтя, да так, что Тирион неловко, боком, упал на ковер. Лицо его исказилось от боли и какой-то невыразимой, бессловесной муки. Джейме видел, что кожа младшего Ланнистера стала цветом как пепел. Он перекатился на бок – и его вырвало маленькой лужицей на шелковые узоры ковра.
- Джейме, - забормотал он умоляюще, когда Джейме поднял его, почти оторвав от пола, встряхнул и поставил на ноги, - Джейме, прошу, прошу тебя, прошу, нет, нет, не надо, Джейме, брат мой, послушай же! Джейме!
И он все повторял его имя, как некое бесполезное заклинание, пока Джейме волок его к дверям, вышвыривал в коридор и захлопывал двери, закидывая затворы в петли и щелкая замками.
Он повернулся к сестре, все еще стоящей у колыбели. В дверь забарабанили, маленькие крепкие кулачки осыпали ее градом нетерпеливых ударов. Потом Тирион принялся пинаться, и дверь жалобно заскрипела, задрожала. Тирион орал на все лады, но при том выкрикивал лишь его имя, словно о Серсее забыл – или был так ею напуган.
То и другое, вероятнее всего, с гневом подумал Джейме, и это было последней связной мыслью за вечер.
Все вдруг встало на места, все ее фальшивые улыбки, старательно демонстрируемая нежность, это вежливое и кроткое обращение, и даже то, как она услала его из замка прочь, надолго - чтобы без помех все докончить.
- Зачем? – только и спросил он.
К его изумлению, Серсея отпираться не стала. Бровь ее изогнулась, губы дрогнули насмешливо и горько:
- Сам не в силах понять?
- Зачем?
- Сорные травинки выпалывают, милый брат. Не жалей, прошу. Не горюй о ней. Она убила своего братика, вырвала ему сердце, она – просто чудовище, не достойное твоей любви. Она не могла больше тебя терзать, а ведь я видела, как ты терзался, как было тебе… печально, плохо и тяжело. Я сделала то, что должна была. Я сделала это из любви к тебе. И ради нашего будуще…
- Что ты несешь?!
Он шагнул к ней, шагнул еще и еще, и она, как и Тирион, все слишком поздно поняла. Замолчала на полуслове. Попыталась увернуться в последний момент, но он уже держал ее за плечо, потом развернул к себе спиной – и швырнул на пол.
Серсея попыталась ухватиться за столбик кровати, но неуспешно. Она повалилась на колени и, догадавшись, к чему идет дело, поползла от него, что-то крича, как-то по-бабьи, глупо и нелепо причитая. Она охнула, когда он поднял ее, держа лишь одной рукой за жемчужное ожерелье. Жемчужинки лопались и катились по полу, дробно стуча, будто какой-то мокрый снег или град: но толстые золотые лески, составлявшие основу украшения, выдержали ее вес и его силу. Он прижал ее, вставшую на колени в последней попытке ускользнуть – прижал коленом к торцу постели. Тотчас перехватил ее шею золотой рукой, а кулак, сжатый так, что в суставах что-то рвалось, Джейме поворачивал и поворачивал, и золото скручивалось все туже, затягивалось смертельной петлей.
Он помнил ее сиплые и надсадные крики, потонувшие потом в бессвязном зверином хрипе, в стоне, в тонком звенящем выдохе, как будто кто-то превратил ее горло в тонюсенькую флейту. Помнил пену, выступавшую на ее красивых губах, на губах, миллионы раз поцелованных и тысячи раз желанных.
Помнил, как она забилась, задергалась - перед тем, как сдалась и повисла бессильно, потеряв сознание: забилась в жемчужной удавке, успела ударить его своими слабыми кулачками по груди и даже по подбородку.
Все это были разрозненные воспоминания, после они никак не собирались в единую картину. Не было какой-то последовательности, в которой он мог бы определить, что за чем случалось. Вот он ослабил удавку, но уже и сам видел: все окончено. Вот он поднял ее на руки и уложил на постели, зачем-то поправив ее волосы, прикрыв кровавые полосы на шее жемчужными нитями. Вот положил девочку с ней рядом.
Сколько он простоял в полутьме, взирая на эту картину, он не знал. Звуки, все, какие происходили в мире вокруг, отодвинулись и пропали. Он стоял, как ему казалось, в полной и абсолютной, звенящей тишине.
Обе они казались мирно спящими – женщина в темно-зеленом платье, роскошное ожерелье матово блестит на высокой, красивой, недвижной груди. Глаза ее он закрыл. Руки ее он сложил аккуратно, так, что видел теперь эти ладони-лодочки и каждый ровный пальчик с отполированным ноготком. Ноги ее укутал бледно-розовым покрывалом, вытащенным из колыбельки. На этом покрывале вышиты были золотые мотыльки и пчелки. Он вспомнил вдруг, что Джейн эту вещь любила, она любила таращиться на эти маленькие чудеса, всегда с таким невинным, тихим, незлобливо-покорным любопытством. Это было единственным, что она вообще в этом мире успела толком увидеть, подумал Джейме, что она успела разглядеть. Девочка лежала рядом с матерью, на спине. Головенка запрокинута, одна изуродованная ножка торчит из скомканной пеленки. Подбородок малышки так и остался в крови, он пытался кровь оттереть – или собирался, трудно было вспомнить – но не смог.
Дверь уже не сотрясалась под ударами. Джейме подошел к ней, отпер и рывком распахнул: и обнаружил Тириона, стоящего на коленях у порога. Лицо его было все еще бледно – и залито слезами. Он начал подниматься, торопливо, почти подпрыгнул, пытаясь заглянуть брату за спину. Потом наклонился и детским, глуповатым жестом просунул голову под локоть Джейме.
Когда Джейме отступил, Тирион рванулся внутрь, побежал к кровати, обежал ее, смешно перебирая своими короткими ногами, пыхтя и постанывая от ужаса. Наконец, прекратив эти бессмысленные метания, он остановился в изножье постели, уставился на убийцу, стоящего у стены. Глаза у Тириона – и Джейме только теперь заметил – стали красными, как у кролика.
- Как ты… зачем ты… О, брат мой, брат мой, - застонал он. – Джейме, брат мой…
Он всхлипнул и замолчал. Джейме не знал, что ему отвечать. Он вообще как-то потерял все слова, и, если бы его в этот миг даже пытали – не смог бы сложить свои губы и язык в подобие человеческой речи.
- Что же вы наделали? – зашептал Тирион, с беспокойным ужасом переводя взгляд на коридор. Только теперь Джейме понял, что с лестницы доносятся встревоженные голоса, топот ног и лязг оружия.
Армия Сломленного Короля, подумал он с равнодушной усталостью и зажмурился от смеси недовольства и усталости. Так вовремя. Всегда вовремя…
- Джейме! – вдруг рявкнул Десница.
Он вздрогнул, разлепил ресницы и поднял на брата глаза.
- Ответь мне хоть слово, прошу! Скажи что-нибудь!
Джейме посверлил его взглядом, словно впервые видел. Такое у него, во всяком случае, в тот миг появилось ощущение. Чувство – или предчувствие - какой-то странной, звенящей новизны всего на свете. Не приятной, свежей новизны, а опасной и странной. Мир дрогнул и перевернулся, и все встало с ног на голову.
Тирион, глядя на него с величайшей жалостью, протянул обе руки:
- Прошу тебя! Хоть со мной… Хотя бы со мной!..
Джейме с ужасом понял: внезапно, нежданно и нелепо кривая усмешка раздвигает его губы. Лицо его дергалось и плясало, складываясь в – безумную, он это знал – шутовскую, палаческую, улыбочку. И он заговорил, едва не хихикнув:
- Ты, кажется, прислан был дать мне наставления, братец?.. Мудрый совет теперь и правда пригодится.
Тирион задрожал всем телом. Джейме слушал, как ножны большого меча, слишком большого для такого маленького человека, и неприкрыто богатые: украшенные серебром и изумрудами, выстукивают о кованые задники его сапожек какой-то странный звенящий ритм. Этот звук одновременно завораживал – и пробуждал. Взгляд огромных глазищ опять скользнул к дверям, зеленый глаз воинственно сверкнул, а черный так и смотрел с немым и тихим осуждением. Затем Тирион перестал дрожать, весь как-то собрался и застыл.
- Ну, и где твои же советы, лорд Десница?
Тихо, твердо, с каким-то тоскливым отчаянием, напряженно вслушиваясь в шаги и голоса на галерее, Тирион, наконец, вымолвил:
- Ступай прочь. Уходи, Джейме. Ты слышишь?! Беги!