1. Не прима (2/2)

К концу вечера к Накахаре почти полностью вернулось его спокойствие, но появившаяся во взгляде настороженность так и не ушла. Дазай же продолжал демонстрировать навыки актерского мастерства и умело держался в заготовленной для Достоевского роли зазнавшегося танцовщика: мило улыбался, рассказывал забавные истории из театра и балетной академии, бесцеремонно, как настоящий европеец, хватал Чую за руку и смеялся. Игра была безупречна.

— Чуя, придёшь ко мне на репетицию? — Осаму задал внезапный вопрос, когда Чуя открыл было рот, чтобы попрощаться. — Мы начинаем утром в понедельник.

Дазай был готов восторженно взвыть и полезть целоваться, потому что рот Накахара так и не закрыл, слишком явно перебирая в голове ответы к неожиданно изменившемуся сценарию диалога. Недолгий мыслительный процесс на его красивом лице был для Дазая веским поводом немедленно залезть к нему в штаны. И как называлась такая сексуальная ориентация было ни капли не интересно.

— У меня всё ещё есть работа, — сухо сообщил Накахара, когда речевые навыки к нему наконец вернулись. — Хорошо, если к среде попаду домой.

— Вот как, — Дазай наигранно удивился, приложив к своим улыбающимся губам длинные пальцы. — А я думал, что у школьников все ещё каникулы.

Он весело засмеялся, пока Чуя ожидаемо багровел от за секунду вскипевшей в нем злости, которую он всеми силами пытался проглотить, чтобы не впечатать кулак в лицо нахалу при его же отце.

— Какого черта? Я не школьник! — вышло явно громче и резче, чем планировалось, потому что он тут же стушевался, но злости своей не растерял, недовольно нахмурившись и выпятив грудь, будто пытался казаться выше и больше. — У меня работы, как говна в порту. Попляшешь в этот раз без зрителей.

— Отличная идея, Осаму-кун, — Мори сложил вместе ладони, обернувшись на громкое возмущение своего подчинённого, но на лице его сияла та улыбка, с которой он баловал сладостями свою младшую приемную дочь. — Было бы странно, если бы я отпустил своего ребенка в город без охраны. Осилишь работу под прикрытием, Накахара-кун?

Голос Огая стороннему человеку показался бы весёлым, но принадлежал он боссу большой преступной организации — Мори точно не шутил. Он предлагал Чуе работу — ответственную и явно затяжную, — за которую с лихвой воздаст большим доверием, расположением и щедрой оплатой.

Накахара задумчиво хмурился ещё с минуту, поджимая губы, но светлые глаза его уже сияли от представленных перспектив.

— Ладно, — он выдохнул с мнимым раздражением и кинул на Дазая недовольный суровый взгляд. — Когда там твои танцульки?

***

Финиш. Интуиция внутри черепной коробки надрывалась и кричала, что вся эта затея с личной охраной наколдует такого говнища в накахаровскую душу, что и не вычистишь. Но мозг уже с первых секунд нарисовал красивую картинку будущего, где Чуя был первым и единственным доверенным лицом босса, его правой рукой и полноправным заместителем. А может даже и приемником, — Дазая воображение упорно спихивало с кресла кумитë куда-то на кровать Чуи в качестве её внешнего устройства и дополнения к интерьеру. Последняя деталь фантазий ничуть не смущала, а казалась весьма логичной: красивый и невероятно гибкий во всем теле, как и положено танцовщику балета, Дазай мог бы выгибаться на вымышленной кровати под немыслимым углом, без усилий раздвигая ноги в широкий шпагат.

В голове это было красиво и даже сексуально, но не столь важно, как признание Мори-сана и воображаемый статус.

Поэтому в понедельник Чуя проспал, утонув в отчасти бредовых фантазиях о будущем.

К дому босса он примчался за рекордные для его автомобиля двенадцать минут; Осаму к тому времени уже ждал его на крыльце, сбросив на ступеньки свою спортивную сумку и нежничая с сияющей от счастья Элис, как если бы они были друг другу родными братом и сестрой и неразлучно вместе росли.

Посмотрев со стороны, и не скажешь, что милая белокурая девчушка зачастую ходит с папой на работу и задорно дразнит настоящих убийц разного калибра, а изящный молодой человек, по словам отца, мог дать фору американской разведке так же изысканно и легко, как танцевал на сцене.

Завидев своего нового телохранителя, — Чуя назвал бы себя скорее «нянька-водитель», — Дазай приветливо махнул рукой, попрощался с Элизой и уже в следующий миг сидел на переднем пассажирском кресле, небрежно закинув назад спортивную сумку.

— Ты опоздал, Чуя, — заявил он вместо приветствия, ловко пролистывая настройки навигатора на приборной панели машины. — Студия «Ивата-балет», — голосовой поиск мгновенно сменился картой с нужным маршрутом.

Кажется причина опоздания и помятого вида Накахары его совершенно не волновала, к облегчению самого Накахары: оправдания никак не хотели придумываться и быть хоть сколько-нибудь убедительными. Поэтому Чуя просто молчаливо передразнил уткнувшегося в телефон Осаму и занял свое место за рулём, резко стартуя и наслаждаясь ревом двигателя и вжавшимся в спинку кресла пассажиром.

То, что Дазай назвал репетицией, мало вязалось с представлением Чуи о них: он ожидал, как минимум, сцену, музыку и тот самый балет. Но первый час репетиции был тщательным разогревом, разминкой и растяжкой, что тоже оказалось не менее увлекательным хотя бы потому, что дурацкие укороченные джинсы непонятного покроя заменили обтягивающие спортивные лосины и вязаные гетры.

Осаму, будто нарочно, долго и упорно растягивал мышцы ног, уделяя больше всего внимания лодыжкам и стопам, пока Накахара неотрывно пялился на крепкие ягодицы, красиво поджавшиеся, когда Дазай пересел на поперечный шпагат.

Знакомый по множеству криминальных досье Ф.М. Достоевский был немногим старше самого Осаму, вежлив при встрече, в танцевальном зале превращаясь в настоящего демона, который не ведал жалости, не щадил и был очень требователен, постоянно поправляя то спину, то ноги.

Как оказалось, самый ад начинался после разминки, поскольку хореограф, что логично, захотел увидеть навыки Дазая и прикинуть, с чем ему придется работать. И вот тогда казавшийся скупым на слова Достоевский заговорил — начал довольно резко и часто ругаться на какой-то совершенно дикой смеси японского, русского, английского и французского. Осаму невероятным образом его не только понимал, но ещё и умудрялся что-то отвечать, кивал и продолжал снова, и снова и ещё раз прыгать-крутиться-замирать.

И всё это под нескончаемый поток критики, которая подкреплялась даже на вид болезненными ударами длинной деревянной линейки в руках Федора, что сначала заставило Чую вскочить и рыпнуться на него. Но Дазай предупреждающе вскинул руку и, переводя дыхание, пояснил, что это издевательство называется лучшей в мире школой русского балета, а господин Достоевский — самый лояльный и щадящий из его преподавателей.

Накахаре пришлось сжать кулаки и снова сесть на предоставленный ему стул, хмуро наблюдая за продолжением пытки, — он уже не считал, что чертов балет был праздным увлечением или способом избежать не самой приятной и лёгкой работы в мафии.

— К перекладине, — в какой-то момент холодно приказал Достоевский, и Осаму, взмыленный и раскрасневшийся, послушно занял свое место. — Ноги в первую позицию. Смотри на свой позор в зеркало, а не на конвой, иначе Накахара-сан покинет класс.

Упомянутый Накахара-сан подумал, что на месте Дазая уже давно бил наглую русскую морду преподавателя, потому что репетиция была натуральным тюремным издевательством. Мори-сан был в курсе, что его сына все детство пытали с особой жестокостью?

— Ты уже танцевал женские партии? — Достоевский тем временем продолжил свой допрос, поправляя корпус неотрывно глядящего в зеркало Дазая руками, а пальцы рук и изгиб локтей — линейкой. — Знаю, что пуанты тебе уже знакомы.

— Танцевал отдельные элементы, — Осаму замер под одобрительный кивок хореографа.

— Встань на пальцы, — Фёдор придирчиво осмотрел подрагивающие икры. — Я сказал встать, а не шататься, — линейка со свистом рассекла воздух и треснула по ногам. — Как ты собрался держать ось с таким весом? Хочешь навернуться на фуэте?

К изумлению Чуи, Дазай пристыженно опустил взгляд в пол, но Достоевский всё тем же орудием пытки поднял его голову и снова заставил смотреть в зеркало.

— Стой, пока не заревëшь, — сам он при этом стоял рядом и так же глядел на отражение своего студента. — Улыбайся, здесь зрители, — он улыбнулся и сам, но голос его полнился ядом. — Ну, красиво?

— Нет, — Дазай расплылся в нежной улыбке, которая Накахаре уже снилась, но ему совершенно точно было больно. — Не красиво.

Будь проклят чертов Достоевский и его сучий русский балет, — Чуя в жизни не видел никого прекраснее Осаму. Он — достигнутое совершенство, идеал, и было бы настоящим богохульством даже подумать, что он не красив.

— Три шага назад, — пятый час изнурительной экзекуции подходил к концу, и у Чуи уже довольно громко урчало в желудке, который настойчиво требовал еды, недовольный отсутствием завтрака.

Достоевский за последний час успел довольно жестоко разбить об перекладину и подоконник носы специально заказанных под Дазая пуант — черных, атласных, с тонкими лентами. Он сидел рядом с Осаму, выдирая из танцевальной обуви стельку, уже спокойно и почти дружелюбно объяснял, как перешить ленты, замотать мозоли под силиконовый вкладыш, как лучше изрезать канцелярским ножом — а лучше острием ножниц — гладкий черный атлас. Дазай, позабыв об усталости и грубых словах, улыбался, смеялся, рассказывая Федору о труппе Ковент-Гардена, о бывших преподавателях и прочей театральной ерунде.

А Накахара всё никак не мог уместить происходящее в рамки хоть какой-нибудь нормы. Он только теперь заметил, что бледные стопы Осаму, уже облаченные в пуанты, выгибаются нездоровой дугой — подъем был слишком странный и не держался самостоятельно, когда Дазай вставал на всю ступню. Похоже на плоскостопие, если бы лодыжки так сильно не смещались вовнутрь. Достоевский почему-то назвал это «отличный выворот» и остался доволен, вставая и подавая Дазаю руку, как если бы приглашал его на танец.

А когда Осаму, жутко по мнению Чуи, размял ступни в новой обуви и наконец встал на пальцы, — уже куда более уверенно и устойчиво, — став ещё выше и стройнее, словно невероятной красоты скульптура античного бога, у Накахары перехватило дыхание.

Мори-сан сразу пустит ему пулю промеж похотливых глаз, если Чуя облапает в машине совершенное тело его сына? Ради этого умереть, пожалуй, было совсем не страшно.

— Rond de jambe en l’air, — снова скомандовал Достоевский, и отошедший от перекладины Осаму закрутился вокруг своей оси на одной ноге. — Халтура! Ногу выше! Быстрее! Замах резче — ты не в Лондоне! Бедро шире, что за убожество! С руками что, ты инвалид?!

Перешедший на короткие выкрики Фёдор выглядел не особо довольным: хмурился, обходя Дазая по дуге, постукивал линейкой по ладони, — «экзерсисе» продолжался, перейдя наконец к чему-то более приближенному к понятию танца.

— Довольно! — Осаму остановился, встав на полную ступню, и Достоевский подхватил его под локоть, помогая удержать равновесие. — Коряво до блевоты и крови из глаз, — он медленно повел Дазая по танцевальному классу вдоль зеркал и станков. — Отдышись, — ответом послужил короткий кивок, и Дазай, уже не пошатываясь, сам дошел до своей сумки, из которой прихватил небольшое полотенце, и ненадолго удалился, чтобы умыться.

Вернулся он уже более бодрым и улыбчивым и, проходя мимо Чуи, пнул его весьма твердым носом пуанты по лодыжке, намекая, что пора бы прекратить сверлить спину Достоевского злым взглядом.

— Апломб ужасен, — сходу продолжил хореограф, подключая свой телефон к маленькой колонке и листая композиции в плейлисте. — Но с этим можно работать, — он наконец поднял взгляд на застывшего в первой позиции Дазая. — Хочу посмотреть ещё одну «манеру», и закончим на сегодня.

Наверное Накахара издал слишком громкий облегченный вздох на этих словах, потому что в тот же миг на него уставились две пары глаз с ясно читаемым в них недовольством.

— Да пляшите сколько, блять, влезет, — Чуя махнул рукой и откинулся на спинку стула, а уже после подумал, что в очередной раз сморозил какую-то отменную и неуместную хуйню, потому что Дазай лукаво сощурился и прикрыл пальцами весело улыбающиеся губы.

— Attitude в положении epaulement en croise, не отвлекайся, — Фёдор линейкой повернул его голову к зеркалу и включил ненавязчивую мелодию. — Руки в arrondie, — он повторил ту же позицию, а Чуя уже готов был на все лады проклинать горячо любимый французский, потому что это уже было невозможно слушать. — Attitude en avant, — линейка прилетает по спине, — спину держи, бесхребетное создание! Ты принцесса Аврора, а не орк!

Дазай поднял вперёд согнутую в колене ногу, стараясь удержать пятку выше колена, потому что Достоевский начал по ней бить.

— Attitude effacee. Хорошо, — он, наверное, впервые за долгие часы репетиции сказал какое-то одобрительное слово в адрес Дазая. — En arriere,— и тот изящно шагнул назад. — Ballote pas!

Осаму легко и пружинисто прыгнул, подбив одной ногой другую и чуть наклонил корпус, раскинул в прыжке руки и приземлился в позицию, склонив голову.

Достоевский выключил музыку и внезапно даже похлопал. Дазай, кажется, от этого лишь ярче заулыбался, что заставило Чую скривиться и снова проверить время на телефоне.

— На сегодня всё, — хореограф снова стал спокойным и доброжелательным собой. — В среду будем думать над программой, завтра в тренажерный зал, пробежка обязательна, — Осаму слушал и молча кивал, стягивая с ног пуанты и собирая спортивную сумку. — В твоих интересах похудеть, иначе сломаешь ноги, рекомендации вышлю на почту, — Достоевский проводил их до раздевалки, попрощался и напоследок крикнул уже почти с конца коридора: — И не больше двух литров жидкости в день! Если твой охранник будет драть тебя перед репетицией, посажу его на шпагат за минуту!

Дазай вместо ответа залился румянцем и закрыл ладонями лицо.