О скрипке, становлении и встречах (2/2)

Мне резко стало интересно все, я погрузился в теорию музыки с головой, я с усердием занимался, музыка в один момент стала смыслом моей жизни, я буквально стал одержим этой мечтой, хотя бы раз в жизни стоять на одной же сцене с ним.

В свободное от занятий время я уже не мог представить себя без музыки. Часто, от нечего делать, я наигрывал пьесы Чайковского, особенно «Старинную французскую песенку» из Детского альбома. Они были довольно простые, рассчитанные на 2-3 классы музыкальной школы, но я обожал их всей душой, и часто использовал просто для разминки, чтобы ознакомиться с инструментом.

В нашей музыкальной школе было пять разных фортепиано и один рояль. Я особенно не любил играть на «Моцарте», кажется, его привезли к нам из Германии. И как бы госпожа Ли не пыталась мне доказать, что эта модель одна их лучших, оснащенная высококачественной чешской механикой «Detoa», импортной клавиатурой «Orient» (лучшая клавиатура в своем классе), немецким вирбельбанком, струнами и молоточками, у меня не лежала к нему душа. Моцарт мне казался слишком тугим, неподатливым и своенравным. Звук никогда не выходил таким, каким должен был быть в моем представлении, и меня до ужаса раздражало, что я не мог найти управу на этот инструмент.

Куда больше по душе мне пришелся чешский «Петроф». Это было далеко не новое фортепиано, стоящее в самом углу небольшого музыкального кабинета. На него совсем редко попадал свет, инструмент, как мне казалось, жил своей жизнью, покоцанный и гордый, он старался отпугнуть от себя и почти никого не подпускал близко. На чехе играло мало людей, всего я и моя преподавательница, когда вся остальная школа совсем не разделяла наших восторгов по его поводу. Петроф в моих глазах был идеальным, у него была высокая чувствительность и отдача звука, педаль легкая и плавная. Играть на нем было все равно, как дышать. Это чешское забытое сокровище стало для меня настоящим другом, с которым я мог поговорить о чем угодно на понятном нам двоим языке музыки, и каждый день я с нетерпением ждал нашей с ним встречи. В какой-то момент для меня не было никого дороже старого пыльного фортепиано, что разделял со мной радость, скорбь, боль и уныние, молча слушая и никогда не осуждая. Наверное, поэтому я так его любил, и Петроф так же любил меня в ответ.

После похорон бабушки я пришёл и впервые сыграл «Болезнь куклы». Эта незамысловатая пьеса в соль-миноре захватила меня до такой степени, что мне чудилось, будто только музыка и эти клавиши под моими пальцами способны понять всю мою боль. Сюжет пьесы довольно прост, у девочки заболела кукла, та сильно переживает за свою любимицу, которая страдает от боли. Композитор в пьесе минорной музыкой рисует печальные образы больной куклы и её маленькой хозяйки, которая так заигралась, что воспринимает всё серьёзно. В пьесе нет непрерывной мелодической линии, и лишь скорбная музыкальная ткань передаёт «жалобы» и «всхлипы» куклы, а также душевные чувства и вздохи девочки, которая волнуется за свою заболевшую игрушку.

Эти звуки в верхнем регистре, похожие на капающие слезинки, были похожи на мои собственные. В завершении пьесы всё успокаивается: видимо, кукла все же уснула. На первом конкурсе после похорон бабушки я сыграл «Похороны куклы» с тяжелым сердцем. Пьеса не соответствовала моему возрасту, она была слишком простой, но я настаивал, что играть буду только ее. Я просто не мог играть что-то другое, как будто бы у меня отключилась эта возможность, и в остальное время у меня получалось только воспроизводить некое подобие звуков. Петроф помогал мне, делая мою игру будто бы еще пронзительнее и виртуознее, чем оно было на самом деле. Я слушал себя со стороны и не мог поверить, что играю я.

«После тяжелой болезни кукла умерла. На похороны пришли все игрушки девочки. Траурная процессия медленно двигается под музыку похоронного марша, чтобы проводить куклу в последний путь. Марш звучит строго и торжественно, как в настоящем траурном шествии. Мрачный характер музыки подчёркивается тяжелыми аккордами в аккомпанементе.»

Я считал по ритму, все, как в настоящем похоронном марше: тяжелая задумчивая половинная, затем восьмая с точкой. В середине скорбь достигает своего апогея, боль утраты становится невыносимой. «Музыка рассказывает о первой потере ребёнка и связанными с ней переживаниями, о том, как маленький человечек впервые сталкивается со смертью», - читал я в учебнике. Я проецировал это на себя, я ничем не отличался от этой девочки, но потеря была еще реальнее, чем кукла, хотя в нашем детстве все воспринимается в абсолюте, а горе кажется сильным и бесконечным.

Существует мнение, что эта пьеса совсем не детская по своему содержанию. В издании 1929 года «Похороны куклы» даже исключили из «Детского альбома». Но эта миниатюра не только неотъемлемая часть всего цикла, она отражает внутренний мир самого Чайковского. Страх смерти преследовал композитора всю жизнь, он близко к сердцу воспринимал известия о смерти даже малознакомых ему людей. Возможно, Чайковский в этой пьесе отразил все свои переживания из детства по поводу ранней утраты своей матери. Как иронично, думал я, я выбирал случайные произведения, которые тем или иным образом отражали и мою собственную жизнь.

С «Похоронами куклы» я впервые стал лауретом, но радости этого события совсем не заметил. Мама обнимала меня и плакала, говоря, что все обязательно наладится. Спустя полгода после смерти бабушки я сидел с пустыми глазами и смотрел на клавиши, не зная, что же мне делать дальше. Я не хотел бросать музыку, но сил играть у меня не было. Я взял первый попавшийся под руку сборник пьес, открыл случайную страницу и стал читать с листа<span class="footnote" id="fn_32140635_0"></span>.

Это оказался «Лунный свет» Дебюсси, медленный, плавный ноктюрн, сотканный из лунных лучей на водной глади. Я слышал об этом композиторе, он был ярким приверженцем импрессионизма в музыке, хотя это направление искусства нашло большее отражение в живописи. Целью импрессионистов было запечатлеть мгновение, но музыка способна воссоздать куда больше. Я играл медленную первую часть, которая почему-то ассоциировалась у меня с картинами Куинджи. Магический лунный свет, слишком яркий, чтобы быть реальным, зачаровывал меня и привносил в душу то успокоение, которое я так искал. Я закрыл глаза и стал играть по памяти.

Произведение было сложное, куда сложнее моего уровня, с витиеватыми пассажами и арпеджио во второй части, но я все равно старался, изредка заглядывая в ноты. С музыкой я мог забыть обо всем и жить этим мгновением, не думая о прошлом или о душевных терзаниях, одолевавших меня. Я представлял ночную водную гладь, отражение лунной дорожки, слегка колышущиеся волны, и почувствовал себя очень умиротворенно.

— Ты не должен бороться с судьбой, Юнги, жизнь прекрасна в своем мгновении. Ведь счастье заключается в осознанности, в настоящем, в ценной возможности быть прямо здесь. После ночи всегда приходит рассвет, неважно, будто то самая прекрасная или самая ужасная ночь в твоей жизни. Ты живешь только тогда, когда можешь чувствовать этот мир. Созерцание – это и есть бесконечность. - услышал я слова госпожи Ли за своей спиной, — У тебя отлично получается.

Я прервал свою игру и встал с места, уступая его. Уже немолодая женщина сняла очки, отложив их в сторону и тихо заиграла какую-то пьесу в ми-миноре. Это была теплая мелодия, с легким налетом на джаз и похожая скорее на песню или романс без слов. Я закрыл глаза и слушал про себя ноты: ми-си, пауза. Ля, си, ля, си, ля. Пара аккордов. Она чем-то напоминала мне Дебюсси, и я думал, что она сейчас покажет мне, как я должен играть, но она заиграла что-то, чего я не слышал и не знаю. Тепло разлилось в моей душе, окутывало меня и согревало. Это были волны, вечерний прилив на заходе солнца, приятно меня окутывающие. Перед моими глазами рождались образы самых красивых закатов. Там пролетали чайки, тихо волновалось море, а галька под ногами была горячей. Я расслабился рядом с ней и тихонько шмыгнул. Ее руки были мягкими и нежными, спина прямой, на лице играла легкая полуулыбка. Когда она закончила, она обернулась ко мне и невесомо, будто боясь поранить, погладила по плечу.

— Я так скучаю по ней, - я сдался.

— Так сделай это ради нее, - только и сказала преподавательница, — Она все еще рядом с тобой, в каждой пьесе и в каждом звуке, она в тебе, ты ее продолжение, и так будет всегда. Она жива до тех пор, пока ты жив. Не сдавайся, Юнги, тебе есть ради чего бороться.

С этими словами она встала, надела свои очки и направилась на выход.

— Госпожа Ли, что это была за пьеса?

— Когда придет время, ты сам узнаешь, - сказала она, коротко и тихонько прикрыла дверь, оставив меня наедине с самим собой. В тот день я решил двигаться дальше.

***</p>

Еще через четыре месяца моя преподавательница выдвинула мою кандидатуру на корейские отборочные, но я отказался ехать на мировые, несмотря на то, что отборочные я прошел успешно и стал лауреатом. Она очень мной гордилась, хотя по факту никакой награды я не получил. Однако эта хитрая женщина таки уговорила меня поехать на гала-концерт. Позже я понял, почему она так настаивала.

Я надел простые серые брюки и приталенный жилет на рубашку, посмотрел на себя в зеркало, поморщился и отмахнулся. Сойдет, не для кого мне там рядиться. Начало концерта было в шесть, мы с госпожой Ли договорились встретиться в половину шестого у входа в филармонию. Я не спешил, подошел к месту, сверил время: 17:20. Я мельком подумал обо всем, что со мной произошло за этот год. В августе я услышал скрипку Тэхена, снова взялся за музыку, в феврале умерла бабушка. Сейчас начало июня, я стал лауреатом Кореи по классу «Фортепиано», хотя год назад мне была ужасна мысль о занятиях. Я усмехнулся и засунул руки в карманы. Жизнь непредсказуемая штука.

Больше всего я ненавидел опаздывать, однако и госпожа Ли не заставила себя ждать. Она была одета в длинное вечернее платье красного цвета с накинутым твидовым пиджаком на плечах. Ее вид всегда порождал в моей душе какую-то теплоту, возможно, потому что она всегда знала, что лучше сказать и в какой момент. Или чем-то напоминала мне бабушку.

— Чудесно выглядишь, дорогой, - подметила она, улыбнувшись. Я легко поклонился, ничего не ответив.

В филармонии было шумно, повсюду сновали музыканты, их родители, преподаватели и слушатели. Госпожа Ли уговорила меня сесть в первый ряд, хотя я терпеть не мог быть на самом виду, как бельмо на глазу. Я невольно поежился, устраиваясь поудобнее, насколько это вообще было возможно. На дальних рядах было тише, лучше обзор и звук, зачем понадобилось сидеть именно тут? Однако спорить с госпожой Ли я не рискнул.

Победителей было несколько, три по классу «Фортепиано», три по классу «Скрипка», один по направлению «Виолончель», два по направлению «Духовые инструменты». Репертуар обещал быть насыщенным, да и симфонические концерты я обожал всей душой.

Открывало программу фортепианное отделение. Лауреатом третей степени стала милая девчушка, невысокого роста, худенькая, с рыжими волосами. Я изумился, подумал, что она иностранка, в Корее не бывает людей с таким цветом волос. Она играла концерт Скрябина для фортепиано с оркестром. Я внимательно наблюдал за ней, она была технична, не сделала ни одной ошибки, да и с точки зрения динамики все было отлично, но ей совершенно точно не хватало эмоционального окраса. Если бы местами она играла так, как чувствует, а не так, как написано, вероятно, музыка бы зазвучала немного другими оттенками. «Немного другие оттенки» в ее случаи и оказались решающими, хотя, безусловно, она была очень хороша. Я от души поаплодировал ей, когда ее награждали дипломом.

Чуть позже на сцену вышел юноша, как я понял, он занял второе место в отборочных. Молодой человек был собран, серьезен, носил небольшие очки и весь из себя был похож на взъерошенного воробья. Его игра была олицетворением его самого, чопорная, нарочито идеальная, но с налетом небрежности, будто бы выигрывать пятый концерт Бетховена (или что там было, я так и не понял) было до ужаса легко и не стоило никаких усилий. Самоуверенно и дерзко, я хмыкнул и откинулся в кресле. Парнишка мне понравился, одного лишь я не понял и наклонился к уху госпожи Ли.

— Почему он второй? - тихо спросил я. Она посмотрела со смешинками в глазах.

— Просто он не так хорош, как ты. - Я так сильно закатил глаза, что услышал тихий смешок с ее стороны. Я вперился в преподавательницу красноречивым взглядом, требуя нормального ответа, — Он допустил ошибку на отборочных, но его игра действительно очень хороша. - будто понимая, о чем я подумал, она продолжила, — Тебе не повезло, это не случайная удача, Юнги, ты правда был лучшим.

Я фыркнул и прикрыл глаза. Играть в день отборочных было страшно. Я жутко нервничал и мялся за кулисами, пока госпожа Ли ободряюще сжимала мое плечо.

— На сцену приглашается Мин Юнги, фортепианное отделение, класс преподавателя Ли Суа. Иоганнес Брамс, концерт для фортепиано с оркестром номер один, ре-минор.

Я жалобно обернулся на нее, но она лишь тихонько толкнула меня в спину, широко улыбаясь. Отступать было некуда. И вот…

— Лауреатом первой степени становится Мин Юнги, и несмотря на то, что юноша отказался от награды и от гранта, мы решили не упускать возможность поздравить его с такой победой, а средства перевести в благотворительный фонд с его согласия.

Я распахнул глаза, не понимая, в чем дело. Голос звучал так отчетливо, будто бы мне кричали на ухо, что я даже растерялся. На сцене стоял ведущий, с улыбкой на меня глядя, я же растерянно озирался вокруг, чувствуя, как ускоряется мой пульс.

— Тебя ждут, Юнги, - тихо с гордостью сказала моя наставница. — Твое место на сцене.

— Госпожа Ли, - шикнул я на нее, приподнимаясь со своего кресла и одергивая жилетку.

Мне вручили роскошный букет, ведущий дирижёр филармонии и народный артист Кореи, что был в судействе, тепло меня обнял и похлопал по спине, госпожа Ли аплодировала мне стоя. Я принял букет и диплом, откашлявшись и подойдя к микрофону.

— Честно говоря, я не рассчитывал быть сегодня здесь, - едва слышно сказал я, чувствуя ободряющие смешки публики из зала и редкие аплодисменты, — Но безмерно благодарен, что мои старания были оценены на столь высоком уровне. Я не ожидал и очень признателен уважаемому судейству, а так же моей преподавательнице госпоже Ли. Я буду безмерно рад, если грант будет переведен тем, кто действительно в этом нуждается. Спасибо.

Я отошел в сторону и поклонился под громкие овации. И пусть они все не слышали моей игры, они поддерживали меня искренне, я чувствовал это, мои глаза сияли, и я невольно расплылся в улыбке. Я точно на своем месте, я точно там, где должен был быть. Не чувствуя ног, будто бы я бежал по облакам, я зашел за кулисы и поднял глаза, резко остановившись. Прямо напротив меня стоял юноша в идеальном белом костюме, мягко держа скрипку за гриф в руках. Он смотрел на меня в упор с уважением и признательностью, искренне улыбаясь.

— Поздравляю вас, Юнги, - тихо сказал он, не отводя от меня глаз. — Это заслуженная победа, ваша игра была непревзойденной.

— На сцену приглашается лауреат первой степени по классу «Скрипка» Ким Тэхен…

— И ваш поступок с грантом… - он сделал шаг навстречу, и я совсем перестал дышать, не понимая, что происходит. Тэхен продолжал, не обращая внимания на время, словно его и вовсе не существовало, и мы никуда не спешили в своей будничной беседе, — Это очень смело и благородно.

Он легко откланялся и медленным чинным шагом отправился на сцену, растворяясь в свете софитов. Я резко обернулся и глядел на его идеально ровную спину, мягкую улыбку и пышные завитки волос, что отливали золотом в ярком свете. Он был похож на принца, однако в нем не было никакого зазнайства и зависти. Я выронил букет и почувствовал себя идиотом. Со мной поговорил Тэхен, тот самый Тэхен, который почти год назад изменил мою жизнь, сам того не зная, который был моей поддержкой и источником моего вдохновения, а я не сказал ему ни слова, я не поговорил с ним, хотя мог бы сказать ему хоть что-то, хотя бы спасибо.

— Бах. Концерт для скрипки с оркестром ля-минор в трех частях. - продолжала ведущая, а я смотрел на него и не мог взгляд оторвать.

Его костюм сидел на нем идеально, он чуть нахмурился, находя упор подбородком на инструменте и занес смычок, сделав глубокий вдох. Когда он выдохнул и начал играть, я забыл о том, что мир существует.

***</p>

— Когда придет время, ты сам узнаешь, - говорила госпожа Ли, а я снова и снова спрашивал, что это за пьеса.

Обернувшись, я увидел Тэхена в белом костюме, что играл ту самую мелодию, которую мне наигрывала когда-то преподавательница. Он стоял у моего чеха и легким жестом повторял лишь мотив одной рукой, чуть наклонившись и ярко улыбаясь, прямо как в тот день.

— Что это за пьеса, Тэхен? - я нерешительно сделал шаг вперед, глядя, как лучи луны играют в его волосах. Он поднял голову, и бледный свет отразился где-то на дне его зрачков, отчего радужка глаз стала как будто бы прозрачно-золотистой.

— Когда придет время ты сам узнаешь, - повторил он, мягко улыбаясь. Он отвернулся к окну, и его фигура стала почти прозрачной, свет окутывал его со всех сторон, от чего он казался нереальным. — Тихо, тихо, как при восходе солнца, - напевал Тэхен, а потом я резко открыл глаза и проснулся, пытаясь отдышаться.

Я помассировал виски. Был концерт, нервный срыв, приступ стыда и Тэхен, выбежавший из зала, точно. Я заскулил и откинулся обратно на подушку. Я хотел снова уснуть, но его голос, мягкий и почти интимный, как будто бы кто-то на ухо пел мне колыбельную, не выходил у меня из головы.

— Тихо, тихо, как при восходе солнца, - повторил я задумчиво. И что это могло бы значить?