Больше не завёрнутые в пластик (1/1)

Привет тому, кто меня слышит, хотя это не имеет никакого значения. Не знаю, знаете ли вы меня, но всё равно представлюсь — ещё раз напомнить никогда не бывает лишним. Я — Тошио Одзаки, главврач больницы в деревне Сотоба. Мне 32 года, хотя я не чувствую свой возраст в полной мере. Женат, хоть и не несу на себе ответственность мужа и чувствую себя настолько отдалённым от своей жены, что и вовсе кажется, что я холостяк.— Тошио, тебе уже 20-21-22-23-24-25 лет, чёрт возьми! — возмущалась мама каждый раз, когда я приезжал домой просто, чтобы показать им, что ещё жив. — Тебе пора найти себе подходящую жену и родить наследника. Это, вообще-то, не так уж и трудно. — Мам, я уже тебе не раз об этом говорил — я всегда успею жениться. — А родить когда?! Ещё пару лет и ты вообще уже не сможешь иметь детей — жениться ты можешь хоть в 68 лет, но родить позже тридцати ты не сможешь, хоть убейся! — она постоянно ударяет ровными ладонями об стол, отчего издаётся звонкий звук, от которого в ушах начинает звенеть. — Если ты не найдёшь себе подходящую жену, то тогда нам придётся это сделать за тебя. Вечно нам приходится делать всё за тебя — институт, район, в котором ты будешь жить, одежда, книги, теперь ещё и жену. Сделай уже что-то сам!?Сделай уже что-то сам! Сделай уже что-то сам! Сделай уже что-то сам! Сделай уже что-то сам!? — эта фраза постоянно преследовала меня всю жизни. Какой период ни возьми, будь то неделя, день, месяц или год, вы всегда сможете услышать эту фразу либо из уст матери, либо из уст отца. Отец.....— Ты — потомок семьи Одзаки. Наша семья должна всегда следить за тем, чтобы умирали только те люди, у которых пришло время. Мы всегда несли, несём и будем нести ответственность за жизни жителей деревни, ибо это долг наш. Наша семья существует уже долгое время, поэтому ты не имеешь права нарушать традицию. Ты должен оправдать наши ожидания. Я ненавидел его. Всегда презирал его за высокомерие и чрезмерную гордость, которой он был пропитан до самих мелких своих частичек.— Да. Потому что я, в отличие от тебя, понимаю, какое бремя находится на моих плечах, и принимаю его так же, как принимал и мой отец, и мой дед, и мой прадед, и мой прапрадед. Меня держали в ежовых рукавицах с самого рождения и до самой смерти, а тебя мы с матерью распустили, и смотри, к чему это привело. Надо было тебя как можно чаще бить. — И чем я не угодил тебе? Я отлично закончил медицинский, женился, приехал в деревню после твоей смерти и был уважаемым врачом в деревне. Что здесь именно я сделал не так? Я сделал всё, что вы хотели, что вам ещё надо?! Извини, что не хочу вылизывать чьи-то задницы только потому, что являюсь членом уважаемой семьи в какой-то деревне, где всего живёт 1300 человек, и о которой уже никто не помнит. Своими побоями ты никому бы пользы не принёс бы. — Ты постоянно упрямишься. Тебя постоянно надо заставлять что-то делать, если ты сам этого не хочешь, а заставить тебя хотеть чего-то вообще невозможно. Пока тебя не ударишь, ты будешь продолжать упрямиться. Да даже после этого ты не начинаешь слушаться. — Потому что ты — всего лишь жалкий ублюдок, тщеславие которого не знает границ?Иди читать медицинскую энциклопедию. Ты должен присутствовать на операции и знать, как её надо проводить. Ты должен выучить эти несколько параграфов про выделительную систему человека к следующему дню. Чем отличается сколиоз от кривой осанки? Какие витамины человек должен принимать, чтобы у него не развилась куриная слепота? Ты должен знать все эти детали, иначе ты никогда не станешь первоклассным врачом. Только не говори, что ты потратил все свои карманные деньги на какие-то диски?! Лучше бы потратил деньги на учебники с более углубленными темами про анатомии человека, или про человеческие заболевания?Не делай то, чего хочешь сам, а делай то, что хотим мы — только тогда ты станешь хорошим человеком. Если ты станешь нашей марионеткой и будешь нас слушаться во всём, то тебя будут все любить. Тебя никто не будет любить и ценить за твои заслуги, если ты будешь думать только о себе и игнорировать наши желания. Да, так мне всегда говорили родители. Я должен был быть лучше других, иначе будут просто никем.— Почему ты снова плачешь?! — спрашиваю я Сейшина. Его губа снова разбита, а сам он уже вовсю ревёт, сидя в углу спортзала, когда все уже вышли. — Сколько уже можно выводить людей из себя?— Я.....просто.... — еле говорил он, постоянно хныкая. Он закрывал лицо руками, а потому его слова ещё и сопровождались постоянным мычанием. — .....сказал ему правду!.....я ничего больше не.....не делал!— Но ты уже в сотый раз такое говоришь. Тебе уже давно надо понять, что людям не нужна правда. Им нужна сладкая ложь, которая сделает им хорошее настроение на весь день, чтобы им не пришлось обращать внимание на то, какое жалкое и пустое существование их ждёт в будущем! Им ничего из этого не нужно знать. Сейчас ты для них — злодей, который постоянно врёт, поэтому они и избивают тебя. * * *Снова там, на парадном площади храма, мы стоим друг напротив друга. Эсист стоит на самой последней ступеньке, которая лишь на сантиметр возвышается над землёй. Сейшин стоит напротив неё прямо под огромными тории чётко посередине. — Почему ты постоянно молчишь?! — спрашивает Эсист. — Скажи уже что-нибудь! Мы оба на пределе — мы рады, что видим друг друга, но готовы вот-вот начать биться в конвульсиях, потому что.....слишком много причин, чтобы можно было уделить внимание только одной. — Почему ты постоянно игнорируешь все крики о помощи? Когда я тебе посылаю крики о помощи, ты их не замечаешь, а если и замечаешь, то пытаешься заглушить. Когда я слышу твои крики о помощи и пытаюсь с тобой поговорить насчёт них, ты тут же отнекиваешься и убегаешь от вопросов. Почему?Мы пристально смотрим друг на друга. Наши рты, веки и брови постоянно двигаются. Каждое мгновение мы изображаем одну эмоцию, но она никогда не держится слишком долго и тут же заменяется на другую. Очки Сейшина сползают на край носа из-за того, что мышцы его лица постоянно работают. Ещё немного и они спадут с него, но ему слишком всё равно на эти очки, чтобы поправить их. — Не знаю. А чем ты могла бы мне помочь? Ты могла просто, разве что, поговорить со мной. Вряд ли мне помогла бы одна душевная беседа. Она бы просто заглушила на некоторое время боль, после чего вновь бы ударила по мне. — И? Это повод молчать? — Да. Я лучше сам попытаюсь разобраться со своими проблемами, чем втяну сюда тебя или маму, потому что велика вероятность, что нам пришлось бы слишком глубоко копаться в них и, в итоге, мы бы запутались ещё сильнее. Я всегда учился именно этому. Даже на приёме у психотерапевта, не сомневался в этом мнении. Никто не способен понимать другого человека полностью, даже он сам. — И ты решаешь свои проблемы? Тебе удаётся это сделать самому, без посторонней помощи? — саркастично спрашивает Эсист, только она не улыбается, а в голосе нет ни нотки смеха или иронии.— Ты просто малодушный слабак, — говорит Тошио Сейшину, стоя рядом с ним. — Тебе не хватает смелости рассказать кому-то вслух о своих проблемах, особенно близким. — Нет. Это не правда....я не малодушный слабак. Я точно знаю....— Боишься ты, а не знаешь. Боишься сделать что-то неправильное, но, тем самым, совершаешь ещё более неправильные поступки. * * *— У тебя очень сильный жар, — сказал Шиммей, положив руку на лоб Мивако. Горячая кожа готова была прямо сейчас начать дымиться и плавиться, подобно пластику. — Что ты ела? Что ты делала несколько дней?— Мои синяки.... — сказала Мивако, смотря туманными глазами на стены. — Мои порезы....Он развязывает пояс, который держал её халат и видит порезы, вокруг которых была воспалённая и красная кожа. Прикоснувшись к загноившим ранам, под ногти тут же залез гной. — О, Господи.... — говорит он, прикрывая её грудь кимоно. — Мама! Вызывай скорую! — кричит он настолько громко, что у Мивако закладывает ненадолго в ушах. — Сколько у тебя уже эти раны?Она ему ничего не говорит. Просто тяжело дышит ему в грудь и хмурит брови. — Я уже действительно начала забывать, как мы с тобой познакомились, и как я вообще оказалась в Сотобе в твоей семье. — Это естественно. Мозг стирает большую часть воспоминаний — как правило, самые давние воспоминания стираются самыми первыми. Конечно, если воспоминание слишком яркое, оно не будет забываться даже спустя десять или двадцать лет, но человек не способен контролировать свою память, поскольку она ориентируются только на его эмоции, которые он испытывала в этом воспоминании. — Вот так. Лично я думаю, что стала забывать такие вещи из-за таблеток, поскольку я вообще мало что могу вспомнить. Шиммей, почему ты спас меня?— Ты думаешь, что я мог бы спокойно жить после этого, если бы, видя эти раны, не позвонил в скорую, и продолжил молчать? Ты бы умерла, и меня бы это мучило всю жизнь. — Не ври мне. Ты бы забыл об этом через некоторое время. Тебя не настолько заботят другие люди и их судьбы, чтобы тебя могло хоть что-то беспокоить.— Ты презираешь меня за то, что я не оставил тебя там умирать, а решил спасти? — Не презираю, а пытаюсь понять, зачем ты это сделал? Просто для того, чтобы ты не чувствовал себя виновато? Потому что тебя так воспитывали — помогать слабым и защищать угнетённых? Потому что в другом случае тебя могли обвинить в молчании и все бы разом тебя возненавидели? — Дело не в этом. Я просто сделал то, что считал правильным. В моём поступке нет ничего плохого. Я спас тебя и всё равно не жалею об этом поступке. Ты ведь получила шанс зажить нормальной жизнью. Почувствовать радость, счастье и любовь, в конце концов. — Где всё это? Я осталась с огромным количеством таких глубоких и тяжёлых шрамов, после которых уже невозможно жить ?нормальной? жизнью. И что вообще означает слово ?нормально?? В этом мире вообще нет ничего нормального. Везде одно сплошное безумие. О каком счастье ты говоришь? Какую я получала любовь? Где то счастье, которое ты мне обещал, — в ответ лишь молчание. — Как я и знала, это просто очередное твоё пустое обещание. Я ведь действительно тогда поверила тебе, потому что была ребёнком. Мне просто хотелось верить в эти громкие слова, потому что мне не во что было больше верить. — А зачем вообще во что-то верить? — спрашивает Тошио. — Ваша вера может только усилить ваши моральные силы, если вы верите в себя, или усилить чью-то гордость, если вы верите в кого-то. Но от вашей веры ничто не изменится. Это просто пустая надежда. — Лучше пустая надежда, которая хоть немного утешает, чем вообще её отсутствие и полное отчаяние, — говорит Сейшин. — Ты так говоришь, что даже верится с трудом. — Но ты противоречишь сам себе. Ты говоришь, что от веры во что-то ничего не изменится, но при этом говоришь, что от веры в себя твои моральные силы усилятся. Получается, что нам нельзя верить даже в самих себя? Мы должны считать, что ни на что не способны? — Веры в себя слишком мало для того, чтобы достичь своей цели. Тебе ещё нужно прилагать усилия и огромное количество жертв для достижения своей цели. Вера в себя ничем не отличается от воды, которую священник назвал святой и побрызгал на тебя. Она засохнет, и что дальше?— Ты всю жизнь так считал, Тошио? — спрашивает Мивако. — Получается, что ты никогда не верил в себя? Или же, тебе не нравятся такие слова, как любовь, поддержка, забота и надежда? — Дело не в этом. Я не верю, что эти слова имеют вес, потому что всю жизнь они были для меня просто словами. ?Будь лучше и сильнее всех остальных!? — говорили родители. ?Будь более ответственным! Будь сильным! Учись терпеть! Будь послушным! Оправдай наши ожидания! Не разочаруй нас!?Я был тем, кем они хотели меня видеть. Я не мог позволить себе быть слабым, иначе они бы окончательно загнули меня, и я бы сломался. Я хотел стать сильнее и упрямее только для того, чтобы уметь бороться с ними, стать достойным для того, чтобы сражаться с устоями. Но....я всё равно слабый. Даже выиграв спор с родителями, это ни к чему не приходило — только к наказанию и игнорированию со стороны родителей. Не на кого было положиться в трудную минуту, когда мне нужна была помощь, потому что все остальные полагались на меня. Я не мог просто взять и поплакать Сейшину или Микиясу в плечо, потому что должен был быть сильнее всех остальных, иначе они будут смотреть на меня сверху-вниз, и я перестану уважать себя! Я просто плакал один, чувствуя, насколько же был жалким в собственных глазах. Никто мне не поможет. Я могу рассчитывать только на самого себя и ни на кого больше! Они ничто не смогут сказать мне, если я им расскажу о своих проблемах! Примерно так я и думал тогда и думаю до сих пор. — Но ведь в этом нет ничего плохого — просто рассказать близким людям о том, что ты чувствуешь на самом деле. Ты просто бы выговорился, и твоя тяжёлая ноша, которую ты носишь, уменьшилась бы, и тебе стало бы гораздо проще и легче продолжать жить,— говорит маленький, ещё совсем ребёнок, Сейшин, положив свои маленькие руки с длинными пальцами на мои плечи. Он всё время старается меня обнять, но я каждый раз сопротивляюсь, не позволяя себе проиграть в этой ситуации. — Ты не позволял себе рассказать другим о своих моральных переживаниях, потому что родители внушили тебе, что ты должен быть сильным, терпеть всё на свете и не позволять другим видеть твои слабости. Ты просто оказался продуктом влияния своих же родителей. Ты боролся против них, но всё равно шёл по тем путям, на которые они тебе указывали. Ты просто сам того не осознавал, — говорит Сейшин.Сейшин всё-таки начинает со мной драться и, под градом из ударов моих кулаков, всё равно обнимает меня и крепко-крепко прижимается ко мне. Его белые и мягкие волосы лезут мне в лицо, и я не вижу ничего, кроме них. — Нет, я не продукт какого-то влияния. Я — полноценный человек со своими моральным компасом и мировоззрением — все решения и выводы, которые я делал в своей жизни, были именно моими и ничьими больше. Я сам вершу свою судьбу. — Но ты всё равно пошёл на поводу у своих родителей и стал тем, кем они и хотели тебя видеть, — говорит Мивако-сан. — Тебе приходилось в тот момент бороться с мыслью, что ты — всего лишь сгусток плоти и крови, который был рождён без права выбора своей судьбы и который умрёт пустышкой, ничего не добившись в своей жизни?— Мивако-сан, это взгляд однобокий и даже не требует обсуждения на эту тему. Все люди и животные на этой планете представляют собой сгустки плоти и крови, которые были рождены для каких-то там целей. У нашего существования нет смысла и никогда не будет, пока мы сами не возьмём себя в руки и не наполним его смыслом! Мы ничего не стоим при рождении, но, приобретая связи с другими людьми, учась делать что-то, чего не умели раньше, преодолевая себя и делая выборы, наша жизнь наполняется смыслом. — Ты наполняешь свою жизнь смыслом? — Да. Я делаю всё возможное, чтобы моя жизнь не была пустой. — ?Ты должен делать всё возможное, чтобы твоя жизнь приобрела смысл, ты всегда имеешь возможность изменить свою жизнь и сделать тот выбор, который будет основываться только на твоём мнении и мировоззрении? — вот твоё кредо?— Да. Это самая лучшая жизненная позиция, благодаря которой ты сможешь жить, не думая об отчаянии, самоубийстве и бессмысленности всего своего существования. — Но не у всех получится зажить таким методом. Что насчёт исключений, которые не видят абсолютно никакого смысла во всех этих действиях?— Ты говоришь о себе, не так ли? — спрашивает Шиммей, сидя за кухонным столом. Маленькая Мивако сидит рядом с ним, плотно сомкнув губы, чтобы он не мог даже силой протиснуть сквозь них ложку с рисовой кашей. Она плотно сжимает свои ручки в кулачки так сильно, что даже коротко подстриженные ногти врезаются в кожу. — Ты всё время ищешь чьё-то мнение по поводу своего желания покончить с собой. — Да, я говорю о себе, но я не ищу чьё-то мнение. Мне всё равно, что думают другие люди по поводу моего самоубийства. — Нет, тебе не всё равно на Сейшина и на Эсист. Ты не хочешь оставить их одних с этим тяжёлым грузом, который будет на их плечах после твоей смерти. Чтобы им пришлось чувствовать боль и скорбь по поводу твоей смерти. Это твой крик, призывающий не плакать по этому поводу. — Возможно, что ты и прав, но даже я чётко не могу ответить на этот вопрос.Шиммей вываливает ложку каши обратно в миску, тщательно перемешивает её, отчего над миской нависает облако пара, после чего вновь зачерпывает ложку тёплой каши и, крепко обхватив лицо Мивако, старается раскрыть её челюсти и положить кашу ей на язык, но та постоянно сопротивляется, вертя головой в разные стороны и стискивая зубы. — Хватит постоянно упрямиться! У тебя появился шанс жить нормальной жизнью, так не откидывай от себя этот шанс! — он протаскивает сквозь её зубы свой палец и, раскрыв рот, кладёт на язык кашу, после чего резко убирает оттуда всё. — А для чего или для кого? Я должна жить только потому, что ты так сказал? А ты? Ты тоже живёшь только потому, что тебе так сказали родители? Сказали, что у тебя огромный долг перед деревней и ожидания, которые тебе предписали с рождения, и которые ты должен оправдать? — Даже если и так, что от этого изменится? — И в чём смысл твоего существования? Быть марионеткой в руках жителей деревни, которые сплошь состоят из лицемеров? А потом и зачать ребёнка, который в будущем станет марионеткой вместо тебя после твоей смерти? Даже если чувство долго у тебя слишком сильно, ты не можешь отрицать тот факт, что твоё существование пустое. Ты живёшь даже не ради себя или ради семьи, а ради жителей деревни, которые не видят в тебе личность. И ради этого ты спас меня? Чтобы я тоже стала марионеткой, у которой, к тому же, появится ребёнок с точно такими же заболеваниями, как и у меня? — Дело не в этом. Пусть существование и пустое, но не бессмысленное. — Разве это не одного и тоже?— Пустое существование означает то, что ты живёшь не ради себя, а ради других людей. У тебя нет цели, но ты делаешь хоть кому-то полезные вещи. Тебя любят, даже если ты сам презираешь себя и всю свою семью. Бессмысленное существование — это когда ты живёшь ради себя, при этом не чувствуя удовлетворения или счастья. Никому не станет плохо или просто грустно, если ты вдруг умрёшь. Даже если в этом мире есть люди, которым ты нравишься — им всё равно будет плевать на твою смерть, потому что им нравится только твой образ. — Последние слова можно отнести и к пустому существованию. Людям нравится лишь твоя оболочка. Никто не хочет знать, что ты чувствуешь на самом деле, что тебя беспокоит и что тебе слишком больно и плохо, чтобы улыбаться. — Возможно, что ты и права. * * *Мы лежим в изолированной от всего остального мира ванной. Пожар медленно пожирает деревню, заглатывая дома, брошенные на произвол судьбы машины и трупы шики. Сейшин зажимает рукой рану, из которой течёт гной, просачиваясь между нитками. Его дыхание всё ещё тяжёлое, а его голова упирается в бок Эсист. — Ты мне ведь доверяешь? Я ведь не какой-то там посторонний человек, который абсолютно ничего о тебе не знает и который ничем не может тебе помочь? — спрашивает Эсист, не дожидаясь его ответа. — Тогда скажи....раз ты действительно мне доверяешь, то почему не рассказал мне о том, что хочешь, чтобы эта деревня вымерла? Почему постоянно говорил об обратном? Почему предпочёл умереть и убить нас?(Всё очень просто, Эсист. Он побоялся, что люди посчитают его слабым, если он хоть чуть-чуть им откроется. Он хотел выглядеть в твоих глазах, как сильный человек, который всегда может тебе помочь и защитить тебя. Он поддерживал этот образ, как только мог. Именно таким он ведь тебе и запомнился, да?)Бог-паразит собственной персоной. Он выглядел точно так же, как и на том рисунке, который однажды разорвали хулиганы. Даже спустя столько лет Сейшин умудрился запомнить его даже в мелких деталях. Что линия ноги была нарисована именно фиолетовым цветом, а не синим или зелёным. Что глаза были нарисованы чёрным маркером и были похожи на два чёрных пятна, а не на обычные глаза, которые рисовали все остальные дети. Что его волосы торчали в разные стороны и были нарисованы всеми яркими цветами, которые у него только были в железном чемодане из-под чая. — Что ты здесь делаешь? — спросил Сейшин, удивлённо смотря на него, будто бы не до конца веря, что он действительно здесь существует.(Делаю то, ради чего ты меня и создал. Ты же так сильно хотел, чтобы я вернулся. Переживал, что я внезапно исчез из твоей головы)— Я не переживал. Я просто не знал, куда ты делся. Я абсолютно не хотел, чтобы ты возвращался. Тем более, чтобы тебя могли видеть и другие люди. (Но я здесь, и ты ничего не можешь с этим поделать)— Кто это? — спрашивает Эсист, подозрительно смотря на него и тыча в него указательным пальцем. (Я — Бог-паразит. Тот, кого он до глубины души ненавидит, но без которого не может прожить и дня. Я — его наркотик, от которого его уже тошнит, но без которого ему будет ещё хуже. Я — его психическое расстройство, которое передалось ему от его же матери. Можешь называть меня как угодно и любой твой ответ будет правильным)— Эсист, не слушай и не верь ему.(А почему ты решаешь, кто кому должен верить? Твоё мнение уже всё равно не имеет значения. Ты постоянно врёшь, а я хочу раскрыть её на глаза у всех близких тебе людей!)— О чём он вообще говорит?(О, Эсист, скоро ты обо всём узнаешь. Всё, что тебе надо сделать — проявить немного терпения и уметь внимательно всё слушать)* * *Передо мной появился я сам, только гораздо моложе. Я уже взрослый человек и я — ребёнок лет семи или восьми. Ребёнок плакал так громко и сильно, что весь его воротник был мокрым от слёз. — Почему я плачешь? — спрашиваю я себя самого. — Я никогда не плакал. [(Это твоё душевное состояние. Твоё ?я?, чьи чувства ты постоянно прятал под замком])Я глажу его по голове, приглаживая волосы, что постоянно торчали в разные стороны.([Твоё ?я? постоянно плачет, потому что ты никогда не хотел кому-то открыться. Ты можешь стоить из себя на людях сильного героя с чёткими моральными ориентирами, который без проблем справляется с трудностями, но в душе ты по-прежнему маленький ребёнок, желающий признания и поддержки в глазах окружающих. Именно это твоё ?я? и убивает тебя])— Нет. Ничто меня не убивает. ([Ты врёшь. Ты можешь сколько угодно обманывать своих родителей, друзей, коллег и жену, но обманывать себя самого ты не можешь. Я вижу тебя насквозь])— С тобой всё в порядке? — спрашивает Кёко, склонившись надо мной, когда я лежал на диване, смотря пустыми глазами в потолок. — Ты как-то подавленно выглядишь.— Нет, я в полном порядке. Я просто устал. — Тошио, пожалуйста, расскажи, что с тобой в последнее время происходит? — говорит Сейшин, крепко держа меня за плечи. — Я чувствую, что с тобой что-то случилось, но ты постоянно молчишь. Я хочу тебя слышать! — Не переживай по этому поводу. Со временем мне станет гораздо лучше, и ты увидишь прежнего Тошио. — Ты врёшь! Я хочу тебе помочь, ведь....я твой друг!....я перед тобой в долгу. — Ты мне ничем не поможешь. Я только втяну тебя в это всё дело, и тебе станет ещё хуже. — Ты мне ничем не поможешь, — повторила за Тошио Мивако, смотря на Шиммея. В её руках был нож, который она держала двумя руками, но который всё равно постоянно дрожал. — Никто из нас не может помочь другим. Мы обречены быть постоянно непонятыми другими и не понимать других. Какая разница, бессмысленно наше существование или нет, если оно всё равно пустое. Точно и безоговорочно пустое. Мы можем наполнить его чем-то, только если пойдём против той судьбы, которую нам навязывали родители и деревня с самого рождения. Но, я прекрасно знаю, что ты никогда не решишься пойти на такой отчаянный шаг. Что ты, что Сейшин боитесь выйти из зоны комфорта.— А что нам даст противостояние? Мы только потратим время впустую и ничего не добьёмся, кроме общего презрения и собственных страданий. — ?Собственных страданий?, ?потратим время впустую?, как громко сказано. Очнись, Шиммей, мы с тобой здесь — в кульминации, где мы можем закончить наше существование раз и навсегда. Мы просто исчезнем и никогда не возродимся на Земле. — Почему ты так яростно хочешь умереть? Да, твой груз, который тебе оставила прежняя семья, был слишком тяжёлый, чтобы ты не могла не сломаться, но ты ведь умудрилась дожить до своих лет. Даже несмотря на все те новые шрамы, что оставили тебе люди, ты стойко их выносила. Так, почему ты вдруг решила, что должна умереть. Мивако начинает смеяться. Она постоянно старается воткнуть нож в Шиммея, но тот постоянно пролетает мимо него. Сам он стоял неподвижно, понимая, что здесь невозможно умереть от каких-то там травм. — Я не ?вдруг решила умереть?. Именно это и отличает тебя от меня. Я всегда хотела умереть, и мне не нужно было ждать до самого последнего момента, чтобы это осознать. Все те годы, что я провела здесь я только и думала о смерти. Просто всегда у меня появлялись причины оставаться в живых. Сейшин, которого я не могла бросить, потому что чувствовала ответственность. Эсист, которая была слишком юна, чтобы полностью заменить меня. А потом стало слишком поздно хоть что-либо менять, и моя смерть была бессмысленна. — Ты не ответила на вопрос. Почему ты хочешь умереть?— А разве непонятно? Я ненавижу свою жизнь. Ненавижу своих настоящих родителей и своего брата. Ненавижу эту деревню и ненавижу себя. Если бы я не родила ребёнка или если бы просто оказалось, что я бесплодна, то я бы тут же покончила с собой, и наступил бы счастливый конец. — Какой вообще уже смысл ненавидеть своих родителей? Они уже давно сгнили в своих могилах. Твой брат скоро тоже туда отправится. Пора уже перестать и вообще забыть о том, что они когда-то существовали. Кому ты что-то сделаешь, если будешь продолжать их проклинать?— Забыть?! — Мивако сильнее зажала нож в руках и уже хотела воткнуть его в шею своего мужа, как тот резко отошёл в сторону. В итоге, на шее остался тот же самый порез, что и тогда. Даже кровь текла точно так же, как и в тот вечер. Это был один из немногих образов, который навечно отпечатался в памяти Мивако. — Ты хочешь, чтобы я вообще забыла всё, что видела? Забыла труп отца, подвешенного на шарфе на ручке двери в ванной? Забыла то, как брат бросил меня, обещая до этого, что мы вместе выберемся оттуда? Забыла, что мать делала со мной все эти полгода?! Ты хочешь, чтобы я всё это забыла и продолжила жить, как ни в чём бывало?! Они ничего не получили за свои деяния! Мать назвали сумасшедшей и обеспечили ей на весь остаток жизни хорошее питание и полную заботу от медицинского персонала! Брат вообще жил себе спокойно, пока ему в голову не взбрело приехать туда на кладбище и попросить у меня прощения, будто бы окончательно поставив галочку на своей прошлой жизни и забыв обо всём окончательно. Это абсолютно несправедливо! — Вся жизнь несправедлива, Мивако, и ты прекрасно об этом знаешь, — говорил Шиммей, взяв её за руки и вытащив нож из её мёртвой хватки. — Ты хочешь сказать, что, ненавидя их, стараешься сделать из этого им карму? Или потому что никто, кроме тебя, не станет это делать? — Да! Потому что это нечестно. Все об этом забыли, а я осталась с этим проклятием на всю жизнь! — она перестаёт кричать, когда Шиммей обнимает её, прижимая её голову к своему плечу. Это был единственный раз, когда он попытался её успокоить таким образом. Мивако продолжала стоять, испуганно смотря на него и не позволяя своему телу расслабиться. Она даже не могла предположить, как вообще стоит вести себя в подобной ситуации с ним. — Я просто хочу исчезнуть. У меня появился шанс это сделать, и ты не сможешь меня остановить, — спокойно сказала она, прижав свои руки к его спине. — Ты ведь можешь умереть вместе со мной, и я прекрасно осознаю, насколько сильно ты этого хочешь. * * *Мы стоим вместе в храме. Друг напротив друга. — Сейшин, ты любишь меня? Сейшин, скажи, что любишь меня! Пожалуйста, скажи... — более умоляющим тоном сказала Эсист. — Всего три слова — разве это много?! Мне это очень нужно, даже если это неправда. Я хочу чувствовать себя нужной здесь, а не просто мебелью, которую жалко выбрасывать. Сейшин, пожалуйста, поехали как можно дальше отсюда? Этой деревне всё равно конец, но....но...Эсист не хотела больше ничего говорить. Пропитанные кровью слёзы текли по щекам и падали на пол. Согнувшись, она рухнула на колени и схватила дверной косяк. — Эсист, ты же знаешь, что эти слова ничего не изменят — зачем слушать просто слова, которые ничего не значат? — спросил он, уже намереваясь сесть с ней рядом и положить руку ей на плечо. Ещё одна секунда и он уже лежит на полу в луже собственной крови. Лицо разбито, грудь покрыта следами от ножа — каждый след представляет собой тонкую линию со слегка расширенной серединой, из которой фонтаном течёт кровь. Мы вновь стояли на том же месте, где были и до этого. — Это действительно произошло? — спросил Сейшин, смотря на свой труп. Эсист крепче сжала нож и направила остриё прямо в его грудь. — Почему ты не мог мне просто сказать эти три слова? Ты же видел моё состояние. Это самое меньшее, что ты мог сделать мне тогда!Острое лезвие ножа находится лишь в нескольких миллиметрах от его груди. На ноже всё ещё находится его же кровь, что засохла и начала осыпаться. — Я...просто боялся, что эти слова потеряют вес. Я не знаю, как можно более понятно об этом рассказать. Я просто боялся таких простых слов: ?я люблю тебя?, ?ты — самый дорогой для меня человек?, ?я не могу представить свою жизнь без тебя?. Эти слова будто бы обесценивают все те чувства, что возникают между людьми. — Не верю.... — Эсист начинает шататься в разные стороны. Она опирается спиной об стену, и нож падает из её рук. — Ты даже не постарался мне помочь.....это ничего не оправдывает.....— Я и сам себя не понимаю, правда. Я просто тогда не понимал, почему тебе нужны подтверждения. — Почему? — переспросила Эсист. — Ты бросил меня и ушёл к Сунако. Потом вернулся в храм и из-за этого меня и Мивако убили. Этих причин хватит для сомнений насчёт твоих чувств ко мне?— Хорошо, у тебя было на это полное право, но разве мои слова можно было бы считать чистой правдой? — Что ты имеешь в виду? (Он пытается тебе сказать, что он не любит тебя, и что ему глубоко на тебя плевать. Ты что, сама не можешь понять эту элементарную вещь?— Нет. Тебе хватило бы всего трёх слов, чтобы сомнения насчёт наших отношений отпали? — Дело не только в этих словах, а в том, как бы ты повёл себя в этой ситуации. Ты мог бы и не говорить мне ничего, но мог попытаться утешить или, хотя бы, обнять. Но ты просто стоял на одном месте и смотрел, как я плачу, после чего сказал, что ты слишком умный, чтобы говорить нечто подобное. Я абсолютно не жалею о том, что после этого сразу же ударила тебя в нос. — Насилие было не самым умным решением. — А какое решение было бы тут самым умным? — спросил Тошио. — Просто сказать что-то в духе ?ладно, забудь? и всё? Извини, Сейшин, но в жизни так всё не работает. Особенно если человек нуждался в твоей помощи и поддержке. (А кто сказал, что он вообще понимает, как работают человеческие взаимоотношения?)— Сейшин, — зовёт его Тошио, заставив Бога-паразита заткнуться, — зачем ты вообще начал отношения, если не был к ним готов и даже не понимал, как они работают?— А зачем ты женился на Кёко, к которой абсолютно ничего не чувствовал? — Я испытывал к ней когда-то тёплые чувства, да и сейчас мне не наплевать на неё. Я просто не создан для отношений. Я не могу говорить, что люблю кого-то с серьёзным выражением лица, не могу дарить подарки или устраивать романтические свидания. Я просто не вижу во всём этом смысла. Я бы не женился на Кёко, будь у меня выбор, но я должен был найти себе подходящую жену, чтобы родители перестали мне капать на мозги. Я просто хотел сам сделать в своей жизни хоть какой-то выбор. Если бы родители и здесь выбрали за меня, на ком мне надо жениться, я бы просто не смог себя простить и потерял бы к себе всякое уважение. — У нас, по большей части, и не было выбора. Я просто боялся, что жена, которую мне выберут родители будет.....мягко говоря, ужасной. Я просто хотел....— Проще говоря, ты решил выбрать Эсист, потому что она была, по твоему мнению, самым лучшим вариантом из всех возможных.— Я....даже если и так, я испытывал к ней сильные чувства. Я хотел, чтобы она стала мне женой. Просто, будь бы у меня выбор, жениться или нет, я бы выбрал второе. У нас всё было хорошо и без брака, так что, зачем он мне?— Довольно логично, но всё равно верится с трудом. Ты не видишь смысла в браке, потому что тебя всё так и устраивает. Хорошо. * * *Сейшин возвращается к дому Эсист, который теперь был похожим на нормальный дом. Он стоит в огороде и видит мужчину, рядом с которым стоял ребёнок. Сразу узнав эти белые волосы, Сейшин подходит ближе к Эсист. Перед её футболки был весь в крови, как и лицо. Они стояли напротив неглубокой ямы, в которой лежала женщина. Все её зубы были выбиты, живот вскрыт и в нём было углубление, будто все органы из него вытащили, а затем неуклюже зашили обычными нитками. — Зачем ты заставил меня убить её? — спросила Эсист, повернувшись к нему. — А разве непонятно? Такие шлюхи не должны жить на этой земле. Из-за них этот мир рано или поздно рухнет. Мы, люди, только и можем, что постоянно ускорять этот процесс. Он хотел подойти к ней, схватить за руку и отвезти подальше от этого места, но он был лишь фантомом, который только и мог, что смотреть. — А теперь пойдём в дом. Скоро к нам придёт один гость. Затем вспышка, и Сейшин снова в том заброшенном, старом доме. Он стоял напротив двери, а его рука без ведома постучалась в дверь. — Заходи, — услышал Сейшин мужской голос за ней, после чего дверь открывается. До него доходит, что, возможно, это и есть отец Эсист. Он улыбался ему и пригласил за стол. — Как твои дела в полиции? После смерти твоей жены ты постоянно какой-то мрачный, — слова льются из его рта сами по себе. Отец наливает целый бокал коньяка и отдаёт его мужчине. — Со мной всё в порядке. Теперь я почти что холостяк.....— Холостяк за сорок, не забывай. — Заткнись, не порти предложение. Ты сам даже ни разу с женщинами связей не имел. — Они — опасные существа. — Хочешь попробовать? — он поворачивает голову назад и кричит. — ИДИ СЮДАВ комнате появляется Эсист с её чёрными венами и бледной кожей, с её синяками под глазами и разбитой губой. Этот её образ давно ушёл из головы Сейшина и растворится в море времени. На ней был халат, на котором даже не было пояса. — Кто это?— Не важно.— Но она разве совершеннолетняя. Я не хочу попасть в тюрьму. — Не переживай. Никто не знает о её существовании. К тому же, она точно удовлетворит тебя лучше, чем твоя рука в партнёрстве с порножурналами. Она подошла ко Сейшину и, скинув с плеч халат, села на его колени. Она была голой, и он мог видеть все её прелести. Ему хотелось отвернуться....ему было противно от мысли, что сейчас он будет насиловать эту, почти что, мёртвую внутри Эсист. Это больной плод сексуальных фантазий. Как же ты мерзок. Глаза закрываются, и он начинает чувствовать, как она расстёгивает ширинку и начинает облизывать и сжимать руками его член. — Хватит. Я не хочу это видеть. Мне плохо. Внезапно всё заливается красным, после чего сменяется чёрным экраном, на котором мелькают разноцветные звёздочки. — Вставай, — говорит он. — У нас мало времени. Готовь все инструменты. После этого всё исчезает. Мы снова вместе. Теперь мы в ванной, где Эсист лежит в ванне, наполненной почти до краёв чёрной водой, а Сейшин сидел на краю, иногда водя пальцами по поверхности воды. — Эсист, значит, это была правда?— Да....я мучила людей ещё до того, как [Бездны] начались....но я не хотела этого.....я не знала, что такое делать нельзя....(Но ты не сопротивлялась...) — говорил Бог-паразит. (Ты делала всё, что он говорит, даже не задумываясь о правильности своих деяний)— Как я могу сопротивляться и задумываться, когда мне даже не с чем было сравнивать?! Мне нельзя было ни с кем знакомиться, кроме Мисс соседки, но и ей мне было запрещено что-либо рассказывать. В чём тут моя вина? Что я не убила себя в самые первые минуты в этом мире?!Сейшин садится на пол рядом с ней и уже хочет протянуть ей свою руку, как она тут же начинает бултыхаться в воде, отчего брызги летят в него. Мы уже на пределе. — Пожалуйста, успокойся. Нет, в этом нет твоей вины. Я никогда не винил тебя в этом, хоть и не до конца понимал, ты ли это сделала или на самом деле он. Я знал об этом.....— Так почему не сдал меня полиции?— Мне было жалко тебя. Я просто хотел, чтобы у тебя была хорошая жизнь, потому что....(Потому что для тебя это единственное решение. Потому что это справедливо, по-твоему мнению)— Хватит. Да, я посчитал, что это будет справедливо, но что в этом плохого?(То, что ты использовал против неё же самой. Ты сам говорил, что использовал её умения мучить людей, чтобы искупить собственные грехи, чтобы убедиться в том, что ты действительно можешь заслуживать чьи-то внимание и любовь)— Прости, Эсист, — сказал Сейшин, смотря на Эсист, которая изумлённо смотрела то на него, то на Бога-паразита. — Да, я знал об этом и.....думал, что тебе можно будет доверить этот мой секрет. — Ради искупления? — задала Эсист глупый вопрос, обращая внимания Сейшина на эту фразу. — Я думала, что тебе просто нравятся подобные игры....Сейшин молчал, слегка прикрыв глаза и неловко смотря в сторону. Эсист пристально смотрели на него в ожидании ответа или хоть какой-нибудь реакции с его стороны. — Ответь! — сказала Эсист почти приказом. Она ударила рукой по поверхности воды. Брызги чёрной из-за блевотины воды летели на него, пропитывая собой и своим смердящим запахом его кимоно. Пустые капсулы от таблеток застряли в его волосах и залезли под кимоно, прилипнув к коже. Он вытирает свои глаза, в которые попала ядовитая вода, пропитанная желудочным соком Эсист, её желчью и остатками таблеток, рукавом кимоно и ладонью, растирая их до такой степени, что они распухли и начали болеть. Ему было больно даже моргать. — Не молчи. Я ведь тебя спрашиваю, а не кого-то другого. Почему ты не можешь мне просто сказать?(Ты ненавидишь всех. Ненавидишь Тошио, ненавидишь эту деревню, ненавидишь своих родителей, ненавидишь Эсист, ненавидишь меня и больше всего ненавидишь себя, потому что ни с чем не можешь справиться самостоятельно, а рассказать кому-то о своих проблемах для тебя ещё страшнее, чем смерть. Вот ты кто, Сейшин, просто жалкий трус) — дразнил Сейшина Бог-паразит. Сейшин закрывает уши руками и изо всех сил начинает сдавливать голову с обеих сторон. Хотелось, чтобы голова тут же взорвалась и всё бы это закончилось. — Прекрати!....я не ненавижу своих родителей, Тошио и Эсист....ты врёшь!... (Это твои жалкие попытки оправдывать своё поведение по отношению к другим?)— Нет....я знаю, что ты всегда врёшь.....(Я вру? Ты хочешь сказать, мои слова о том, что ты боишься рассказать кому-то о своём прошлом, проблемах, которые тебя терзают и исходят из твоего прошлого, и о мыслях, которых ты боишься или стесняешься, на самом деле ложь? Если так, то прямо сейчас возьми и расскажи Эсист обо всём. Почему ты просишь её мучить тебя, почему ты хочешь искупить вину и перед кем?)Эсист стоит рядом с ним, внимательно смотря на него. Её глаза постоянно подмечали каждое его действие и, будто бы боясь потерять какое-нибудь мгновение, редко моргали. Сейшин поднял голову и посмотрел на Эсист. Рот слегка приоткрыт, а глаза широко раскрыты. Мы смотрим друг на друга в ожидании того, что кто-то из нас сделает действие первым. — Почему ты снова молчишь? — спрашивает Эсист, только уже безразличным тоном. Если раньше она говорила угрожающе и строго, то теперь в её вопросе не было абсолютно никаких эмоций, а был простой набор звуков. — Или ты даже в мыслях не можешь себе это позволить?(Всё очень просто. Ему сложно просто взять и открыться. Он боится, что ты, не дай Бог, разочаруешься в нём, перестанешь любить и бросишь. Но, ему всегда всё сходит с рук, так что, будет вполне справедливо нарушить всю его идиллию)— Что?... — Сейшин не успевает договорить, как всё под ногами тут же проваливается. Мы стоим в нашей комнате, где Сейшин всегда писал свои романы, только она теперь не была заполнена наполовину горами из черновиков, газет и книг, которые никогда не будут дописаны и, тем более, изданы. Если не осматривать комнату, а смотреть только на стену или потолок, то нельзя было увидеть, как Сейшин двигает бёдрами, постоянно толкая Мивако, что дёргалась под ним и постоянно старалась столкнуть его тело с себя. Это выглядит довольно смешно и забавно, если не присматриваться, иначе можно было сразу же увидеть его член и голую Мивако, что постоянно корчит гримасы боли. Эсист стоит прямо рядом с ними, видя каждое действие крупным планом. Как каждая их мышца то напрягается, то расслабляется. Как их кожа покрывается еле заметным слоем пота и подкожного сала, отчего она становится блестящей и отражает свет лампы — единственного источника света в этой комнате. Сейшин стоит позади Эсист, всё ещё сгорбившись над полом и закрыв уши руками. Стоит ему хотя бы попытаться пошевелиться, он тут же понимает, что все его мускулы одеревенели, и он стал ничем не отличимым от статуи, которая может только дышать, глотать и моргать. Этот момент, который на самом деле длился слишком быстро, сейчас был растянут настолько сильно, что, казалось, он длится бесконечно. Нельзя было увидеть лицо Эсист — только её затылок и то, как её тело начинает дрожать. Раздаётся постоянный треск, а по телу Сейшина постоянно бегают волны боли, от которых хотелось взорваться. Мы все могли слышать его мысли и слова, которые прокручивались, словно с записи. ?Какая изумительная картинка получается из всей этой ситуации. Жители деревни заставили женщину с психическими отклонениями выйти замуж за человека, которого она даже любит, и родить ребенка, которого ни она, ни он не хотели. Зато хотели жители деревни и, поэтому, все должны быть счастливы и играть нормальных кукол! ТАК, ЧТО ЛИ?!?(Смотри, Эсист, сколько тебе угодно. Мы можем наблюдать за этим вечно)— Прекрати.... — сказал Сейшин, находясь на краю перед тем, чтобы начать плакать и кричать в истерике. — Пожалуйста, Бог-паразит, перестань!....?Я не должна была появляться здесь.....не должна была рожать Сейшина.....он мог родиться в другой, более счастливой семье, где он прожил бы нормальную жизнь и он не пытался бы покончить с собой.....но он родился здесь, в этой деревне лицемеров. Это было ошибкой? — слышим мы голос Мивако. Воспоминания Сейшина. То, что он слышал, видел и думал, мы могли прекрасно видеть и слышать сами. Он горбился всё сильнее и давил на свои виски всё сильнее, сдерживаясь, чтобы не закричать во всё горло. ?Отпустив одну руку, я провёл пальцем от подбородка до косточек таза. Кончики пальцев могли чувствовать, как её сердце начало биться сильнее, а сама она затаила дыхание. Мама была слишком чувствительна к прикосновения. Потом, я поцеловал её в губы настолько глубоко, что воздух окончательно перестал попадать в лёгкие. Как только она отстраняется от меня, чтобы глотнуть воздух, я тут же вновь перекрывал ей его?Если у Сейшина и мог бы случиться самый настоящий кошмар наяву, то вот он — происходит прямо здесь и сейчас. Эсист продолжает ровно стоять в нескольких шагах от образа Сейшина и Мивако, которые тихо совокуплялись друг с другом. Сколько бы времени не проходило, они продолжали стоять на своих местах, а момент так и не хотел заканчиваться. — ПРЕКРАТИ!.... — не выдержал Сейшин и закричал так сильно, как только мог. — Эсист, пожалуйста, не смотри!....(Почему ты просишь остановиться? Разве тебе не приятно, наконец-то, открыться Эсист полностью?)— Потому что мне за это стыдно! Я не хочу, чтобы Эсист это видела!....я всеми силами старался избавиться от этого воспоминания в своей жизни! Старался измениться, искупить свою вину перед мамой, попытаться решить свои проблемы....я старался!... — по голосу казалось, что ещё немного, и он начнёт плакать так сильно, как только ему могли позволить его слёзные железы. — ....прекрати.... — тихо прошептал он, запуская свои пальцы в волосы и сжимая их. Он останавливал себя перед тем, чтобы вырвать их с корнем. — ....... пожалуйста, прекрати.....прекрати.....прекрати.....Между нами возникло молчание, которое нарушалось, разве что, тихими стонами и просьбами Сейшина остановить это. [Папочка говорит дочери, пока мама ночью спит: ?чтобы отмыть свой грех, тебе нужно содрать с себя кожу?]— Хватит, — внезапно сказала Эсист дрожащим, но от того не менее злобным голосом. — Я уже вдоволь насмотрелась. С меня довольно!....Образ Сейшина тут же вынимает из Мивако своей член, из которого извергаются струи спермы, попадающие на её живот и грудь. Они тут же пропадают, будто были всего лишь миражами — нашими галлюцинациями. — Эсист? — спросил Сейшин, почувствовав, что теперь он может спокойно встать. (Приятно? Это та самая информация, которую ты так сильно хотела получить)Эсист медленно повернулась к нам лицом. Она смотрела пустыми глазами куда-то на стену, не замечая ни сгорбившегося Сейшина на полу, ни Бога-паразита, который стоял рядом с ним. Сжатые в кулаки руки были плотно прижаты к туловищу, как и ноги. — Я.... — начала она говорить, как тут же замолкла. В этом ситуации сложно было придумать всё сразу. В этой ситуации вообще сложно было придумать слова, которые можно было бы просто сказать. — Учитывая, каким ты был в последних [Безднах] и то....как ты себя вёл в некоторых моментах....я могла ожидать от тебя чего угодно.....но, видимо, я ошибалась. — Прости, я не хотел, чтобы ты об это узнала когда-нибудь....или чтобы кто-нибудь вообще узнал об этом. (Поэтому ты позволил себе всего через несколько месяцев напиться вусмерть и рассказать об этом Тошио и всем остальным присутствующим в баре?)Эсист видела всё это. Как он качался пьяный на стуле, держась всеми силами за спинку руками, как молил Тошио помочь ему, валяясь мокрым на полу в ванной, как кричал, что изнасиловал свою мать на глазах у нескольких десятков людей, где могли быть и его знакомые, как швырял вещи на кухне, которая ему даже не принадлежала. Всё, что Сейшин только мог помнить в своей жизни, Эсист видела, словно зритель в кинотеатре. — Я.....я просто хотел, чтобы он мне помог....чтобы, хотя бы, сказал нужные слова, которые бы смогли меня утихомирить. (Ну? Он сказал тебе нужные слова, которые заставили тебя утихомириться. Ты всё равно после этого остался недовольным)Эсист видела даже то, что ей определённо не стоило видеть. Как Тошио, однажды, подрочил Сейшину в той церкви, когда они были ещё детьми. Как над Сейшином издевалась компания, в которой был Тошио. Как он разговаривал с нарисованным на бумаге Богом-паразитом.— Прекрати, — строго сказала Эсист, закрыв глаза руками. — Если ты не прекратишь мне всё это показывать, я просто возьму и разобью тебе голову к чертям собачьим. Она перестаёт это видеть. Теперь мы были в храме на кухне. На полу, в луже собственной крови, лежит Мивако с несколькими кровавыми дырками на туловище — живот, грудь и спина. Пистолет, из которого были сделаны выстрелы, валялся в другом углу комнаты. Теперь мы стояли в абсолютной тишине, пока Сейшин не решился продолжить разговор. — Да, потому что я ожидал от него помощи или, по крайней мере, хотя бы несколько слов, чтобы поддержать меня. — А чем я мог тебя поддержать? — возмутился Тошио. — Сказать ?ну, с кем не бывает? или ?ничего страшного, ты ни в чём не виноват?? Зачем мне тебе врать? — Я всегда видел в тебе того, за чьей спиной всегда мог спрятаться. Ты всегда говорил, что готов выслушать меня и помочь мне. Я тогда надеялся, что ты сможешь, хотя бы, сказать мне мотивирующие слова или просто успокоить, но ты просто сказал, что только я отныне ответственен за свои поступки, и ушёл, бросив меня мокрого и ещё не отрезвевшего в ванной. Я впервые попросил тебя о реальной помощи, а ты просто взял и бросил меня. — Да, я обещал, что буду помогать тебе в трудные минуты и прикрывать тебя, если это понадобится. Но, пойми, я ведь тоже человек со своими проблемами и стрессовыми ситуациями, и что я не всегда могу тебе помочь, потому что меня, банально, может и не быть рядом. — Тогда зачем вообще давал обещание, если даже толком его не выполнял. — Почему не выполнял? Я защищал тебя от местных хулиганов, которые над тобой издевались. — Это были твои друзья, с которыми ты дружил, пока у меня не случился нервный срыв. * * *Я находился в компании, которой нравилось находить себе козла отпущения. Им просто было необходимо найти кого-то, кого можно в любой момент избить, испортить ему вещи и морально унизить, чтобы выпустить пар, иначе они сами сойдут с ума. Они выбрали Сейшина своей мишенью только потому, что тот всегда был забитым и никогда ни с кем не контактировал. Они не хотели выбирать кого-то, кто нравится почти всему классу, или которого обожают учителя, или у которого родители являются влиятельными людьми с авторитетной работой и кучей денег — Сейшин ничем из этого не мог похвастаться. Выброшенный школьный портфель. Постоянные ругательства, написанные чёрным маркером на его тетрадках и учебниках. Постоянные избиения на физкультуре. Они разорвали его рисунок, с которым он играл и везде ходил. Рисунок был портретом, где был нарисован он сам, только в более страшном и гротескном образе. — Что это вообще за рисунок? — спрашивает один из них, поднимая рисунок как можно выше, чтобы Сейшин не мог его забрать даже с вытянутыми руками, и стоя на цыпочках. — У всех нормальные игрушки, настольные игры или журналы с книгами, а ты? Ходишь тут с этим дерьмовым рисунком, или тебе нечем больше хвастаться?— Да, это определённо новое произведения искусства. Он тут же отбегает в сторону и начинает медленно рвать рисунок на куски — сначала на две части, потом на четыре, на восемь и на десять, пока от рисунка не остаётся одно лишь конфетти. Несмотря на то, что это всего лишь рисунок — лист бумаги с цветными линиями и изгибами — Сейшин вёл себя с ним так, словно это был ценный кусок золота. — Ты ведь из семьи настоятеля храма, да? — спрашиваю я, когда он закрылся в кабинке общественного туалета и не выходил оттуда почти весь день. Это случилось на следующий день после этого инцидента с рисунком. — Почему ты не можешь просто взять и сказать им?— Никто из родителей не станет обращать на это внимание, — говорит он. — Бог-паразит говорит, что я заслужил этого.....поэтому, я всё ещё терплю......Я замираю на месте, не двигая ни единым мускулом. Я никогда не участвовал в издёвках, потому что мне они были не нужны, но именно после этого момента я бросил эту компанию. У него была такая же судьба, как и у меня. Мы не могли жить так, как хотим. Мы были, можно так сказать, изгоями общества. Я мог оказаться на его месте — мог сейчас сидеть в кабинке туалета, плакать и бояться всего и вся, стараясь достать все порванные листы из тетрадки. Но ему, в отличие от меня, было всё равно на всё это, пока они не порвали его рисунок. ([Так, почему ты подружился с ним? Просто проникся им?])— Нет. Скорее, я просто хотел ему помочь. Мне казалось, что, помогая ему, я сам смогу стать сильнее.([То есть, ты просто решил с ним дружить, чтобы чувствовать себя сильнее. Так сказать, найти кого-то ещё более жалкого, чем ты сам])— Да даже если так, и причиной нашей дружбы послужил бы мой эгоизм или желание оправдать чьи-то ожидания, в чём будет в этом сейчас смысл? Мы не использовали друг друга. Мы стали настоящими друзьями. ([Это стоило того, чтобы ты сам стал изгоем?])После того, как я публично защитил Сейшина от очередных нападок, я сам стал козлом отпущения. Мой портфель выбросили в реку вместе со мной. Даже мои родители были в ярости, когда узнали об этом. — Ты помог юному настоятелю? — возмущалась мама, ударяя меня по лицу. — Почему именно Муроя? — Что я плохого сделал? Какая для тебя разница, кто это был?— Семья Мурой является самой уважаемой семьёй в деревне, поскольку именно они ответственны за похороны. Жители деревни довольно религиозные, поэтому, для них семья, которая проведёт обряд упокоения души их родственника — святое. Наша семья из-за них уже не кажется такой важной. Даже спустя годы я не могу понять смысл этих слов. Матери всегда был важен только социальный статус, но даже с учётом этого, её слова не обретают никакой смысл. Я должен стать ещё сильнее, чтобы вынести эту ношу. Я должен доказать, что мне не нужны друзья, и я смогу всё стерпеть. Мама и отец ненавидят меня ещё сильнее. Мне приходится постоянно сушить тетрадки, если, конечно, они не промокли окончательно и не начали разваливаться на глазах. Мои синяки не успевают заживать. Я должен с каждым годом учиться ответственности ещё сильнее и учиться всё усерднее. Ещё лучше! Ещё сильнее! ЕЩЁ УСЕРДНЕЕ! Мне нужна помощь. Ещё немного и я сойду с ума....или получу нервный срыв. Ещё немного и я упаду. ([Для кого ты стараешься? Для себя самого? Или для родителей? Или для Сейшина? Или для кого-нибудь ещё? Ради кого ты сам себя убиваешь?])— Я не знаю. Я просто решил, что должен стать сверхчеловеком, который никогда не должен проигрывать, чтобы не быть изгоем, и чтобы никто не посмел унизить меня.([Ты всю жизнь шёл против родителей, но всё равно становился тем, кем они хотели тебя видеть. Получается, что ты проиграл?])— Нет. Я сам захотел стать сильнее. Просто ради того, чтобы они не могли мной манипулировать. Чтобы я не мог сломаться в какой-то момент. Чтобы я всегда мог начхать на все проблемы и без труда их решить. ([Но ты всё равно плачешь. Ты всё равно одинок. Ты всё равно чувствуешь себя проигравшим и сломленным]) — Враньё. Это всего лишь твоя очередная провокация. Но, несмотря на это, я вижу себя самого. Я, будучи школьником, делаю домашнюю работу за столом, на котором нет ни одного свободного места. Везде были учебники математики, биологии, японского языка и химии. Все тетрадки и учебники были открыты и исписаны от самой первой до самой последней строчки. Каждая мышца на моём лице была напряжена. Слёзы капали с лица, попадая на страницы и смазывая буквы, которые я еле-еле выводил дрожащей рукой. ?Какой ты бессердечный.....у тебя вообще сердце есть?.....ты хоть когда-нибудь думаешь о других?.....какой ты эгоист.....ты всегда будешь одиноким, если не начнёшь изменяться в лучшую сторону прямо сейчас....?([Ты плачешь. Ты просто не хотел замечать это, ведь тебе хотелось создать образ сильного и независимого человека, которому чувства не мешают жить. Ты настолько сильно был всю жизнь одержим этой целью, что не замечал, как медленно разрушаешься, подобно статуе из воды и песка. Тебе нужна была помощь и твои близкие могли тебе её оказать, но, вместо этого, ты предпочёл молчать, терпя всё в одиночку, лишь бы не показаться в глазах других слабым. Почему ты решил бороться против окиагари?])— Потому что это был мой долг. Я должен защищать жизни жителей деревни, во что бы то ни стало. Даже если это и не болезнь, причиной смерти будет именно сердечная недостаточность или что-то в этом роде. Я не могу написать ?убийство?, поэтому, в глазах тех, кто не знает о существовании окиагари, кажется, что виной стала именно неизвестная болезнь, и что именно я виноват в смерти пациента, поскольку не поставил чёткого диагноза и не назначил ему лечения. ([Но ты решил не просто спасти деревню от них, а ?утопить деревню в крови шики?. Ты мог просто сказать жителям деревни поставить религиозные атрибуты у себя дома, чтобы даже с приглашением восставшие не могли пробраться в дом, или назначить какие-нибудь правила, которые уберегут людей от шики. Тогда бы шики либо умерли от голода, либо покинули деревню в поисках другой пищи. Причина ведь кроется не только в этом, да, Тошио Одзаки-сан?])— Да, ты умудрился расколотить меня. Хоть изначальной причиной, которую я всегда называл, заключалась в спасении деревни от шики посредством их истребления, в конце концов, когда деревня сгорела, я понял истинную причину, по которой так яростно отстаивал свою позицию и шёл к своей цели. Я никогда никому не проиграю. Ни одноклассникам, ни соперникам, ни людям, ни шики. Никому! Если я проиграю, то это убьёт меня. Лишь победа позволяет мне чувствовать себя сильным, позволяет мне чувствовать себя человеком — ЖИВЫМ ЧЕЛОВЕКОМ. ([Даже если ты потерял абсолютно всё ради какой-то никчёмной победы?])Я уже в сотый раз вижу себя. На мне так много крови, что волосы слиплись в отдельные большие и толстые пряди, а сквозь мокрую футболку можно было отчётливо видеть соски. Труп Кёко лежал на операционном столе с колом в груди. Она так сильно дёргалась от боли, что ноги, которыми она вертела в разные стороны, сорвались с креплений, сделанных из прочных ремней. — Да. Я такой человек. Жертвы не имеют значения, если от них зависит, выиграю я или проиграю. Да, я потерял свою жену, маму, друга и всю деревню, но.... ([Но ты даже не выиграл. Наоборот, ты проиграл, поскольку деревня была уничтожена. Даже если вам и удалось истребить всех восставших, вы не смогли бы жить такой же жизнью, как и до этого. Из-за бойни многие угодили в психбольницы, а некоторые повесились. Разве это стоило всех ваших жертв?)— А выбор был? Я дал себе обещание — не позволить смерти спокойно разгуливать в этой деревне. Даже если бы я сам умер от рук окиагари, я всё равно бы пошёл их убивать, потому что и выбора толком у меня не было. Врач должен спасать своих пациентов. Это мой долг, единственное, ради чего я существую. ([Существуешь просто ради того, чтобы выполнить своё единственное предназначение, даже если ты ради этого пожертвуешь всей деревней и своей семьёй? Просто ради жалкого долга?])— Можно подумать, что жизни, которые проживают все остальные несколько миллиардов людей, имеют гораздо больший смысл, чем моя. Мы дожили до того момента, когда иметь смысл жизни и конкретную цель, ради которой ты идёшь на жертвы — это великое достижение. — Ну и для чего тогда вообще нужна жизнь, раз она не просто не имеет смысла, так ещё и причиняет человеку боль? — спрашивает Мивако, крепко держа нож в своей руке. — Даже радость и счастье, которые мы испытываем — искусственные, потому что мы постоянно должны поддерживать их, поскольку сами они не могут вырабатываться. Словно счастье — это укол героином, а горе, депрессия, отчаяние и все подобные чувства — ломка, которая в любом случае настанет, стоит перестать принимать дозу. — Мивако, потому что мы не можем просто взять и убить себя. Нас запугивают смертью. Показывают её, как нечто настолько страшное и отвратительное, что никто даже в мыслях не хочет себе допускать тот факт, что смерть может облегчить человеку жизнь, забрав её, — отвечает Шиммей. — Шиммей, но мы ведь не боимся какой-то там смерти. Нас нельзя напугать этим, потому что всё самое худшее мы уже пережили. Мы с тобой уже не дети, убивающие себя из-за различных простых проблем, которые они раздувают до огромных размеров. Шиммей продолжил смотреть на неё осуждающим взглядом. ([Почему ты слушаешься взрослых?])— Потому что это моя обязанность, — отвечает главный священник. — Я должен быть хорошим ребёнком, чтобы жители деревни мною гордились.([А почему ты хочешь, чтобы они тобой гордились?])— Потому что у меня нет другой цели в жизни. ([Ты здесь, чтобы придумать ответ на вопрос ?Кто я? Что я из себя представляю??. Ты обязан сделать умозаключение по дальнейшему нашему пути])— Пути? Мне не нужна помощь в этом. Я и так прекрасно знаю, кто я. ([Тогда дай ответ на вопрос ?Кто ты??])— Я Шиммей Мурой, монах в деревне Сотоба, муж и отец. ([А кто ты внутри? Какой твой характер? Ты и на этот вопрос сможешь так быстро ответить?])— У меня ничего нет внутри. У меня нет характера. ([Вообще ничего нет? Такого не бывает. Хоть что-то же у тебя определённо должно быть])— Я.....я могу сопереживать людям....я всегда по большей части думаю, прежде чем говорить....я хочу совершать поступки, которые являются, по-моему мнению, справедливыми. — Даже если тебя никто не просил их совершать? — спросила Мивако. — Да. [(Почему ты стал настоятелем? Почему согласился перенять храм от своего отца?])— Потому что я должен был. Настоятелем был и мой дедушка и мой отец, а значит, должен и я.....я не хотел кого-то разочаровывать своими эгоистичными желаниями. ([Даже если эти твои ?эгоистичные желания? могли сделать тебя счастливым?])— Даже если мои эгоистичные желания могли сделать меня счастливым. ([Это довольно грустно, не находишь?])— Вся жизнь грустная. * * *— ЗАТКНИСЬ! Хватит уже оправдываться! Ты изнасиловал Мивако, признайся уже, наконец!— Я признаюсь! Я совершил слишком много грехов в своей жизни. Меня нельзя прощать или пытаться оправдать, я это прекрасно знаю! — говорил Сейшин одержимым голосом, сильно сжимая своей рукой запястье Эсист. Её рука была настолько тонкой, что его пальцы могли легко соединиться друг с другом. Её кисть начала неметь, потому что он так сильно сжимал её запястье, что кровь не могла переносить кислород сквозь руку. — Но это было слишком давно. Это было почти десять лет назад! Я ведь изменился, я постарался стать другим человеком. Человеком, на которого можно положиться и который не будет досаждать другим своими проблемами. Да, я ничего не могу исправить — этот факт всегда будет у меня записан в досье. Но теперь я....— Нет! — закричала Эсист, стараясь вырвать свою руку из его хватки, после чего даже укусила его, впивались зубами в кожу, словно дикий зверь. Сейшин закричал и дёрнул свою руку, словно прикоснувшись к печке. — Ты ничем не изменился! Ты продолжаешь творить херню, а потом извиняться и пытаться убежать от того факта, что ты просто боишься меняться! По её щекам текут слёзы. Она начинает дрожать, кожа на лице краснеет, а сама она находится на краю перед тем, чтобы сойти с ума. Закрывая лицо руками, она сгибает колени и горбится так, что волосы падают вниз и закрывают всё её лицо. — Зачем? Зачем я вообще об этом узнала?!.... — промычала она сквозь руки, которые стали мокрыми от горячего дыхания и слёз. — Узнала уже тогда, когда всё это произошло!.....Сейшин видит множество образов у себя в голове, всё ещё смотря на Эсист — её воспоминания. Те самые воспоминания, ради которых он и решил отдаться Содому и которые так возжелал получить. Он видел, как Оокава изрезал ей руку, отчего на ней не осталось ни одного свободного места, как он раздавил ей грудную клетку и пошёл дальше искать его самого в храме, пока она дёргалась в конвульсиях, плакала и плевалась кровью — он сам привёл их в храм, пусть и не хотел этого. Как она отдала свою душу в обмен на то, чтобы спасти его и Мивако, хоть она и была изначально обречена на провал — если бы её не убили, то ничего бы из этого не произошло. Как она билась в истерики и плакала каждый раз, когда его или Мивако убивали и весь её план, который она так тщательно продумывала, рушился прямо у неё на глазах. Как она сама убивала его из-за чувства безысходности и бессмысленности всех своих действий. Как он бросал её, даже когда она всеми силами просила его остаться со слезами на глазах. В каждом образе, в каждом сказанном им слове в этих образах, в каждом предательстве и каждой обиде чувствовалась боль Эсист. Боль по его вине. — Ради этого....ради того, чтобы узнать об этом я отдала свою душу....отдала душу своего ребёнка и уничтожила целый мир?! — она опирается спиной об стену и сползает вниз. Согнутые колени почти касаются её рук, которые всё также закрывают её лицо. — Пожалуйста....прекрати....да, это отвратительно, но это происходило слишком давно, чтобы....— Чтобы ?что?? Не придавать этому никакого значения? Считать это отвратительным даже спустя долгое время? Или чтобы это всплыло только сейчас? — Я....не знаю... — сказал Сейшин, не зная, что сказать. — Я не могу передать словам, что именно тогда творилось у меня в голове. Я не оправдывался, правда, но я находился в очень подавленном настроении, чтобы здраво мыслить...Мы снова в храме, в комнате Сейшина. Матрас, одеяло и подушки уже были разложены на полу. Эсист посмотрела на свою руку и увидела несколько канцелярских резинок, намотанных вокруг себя по нескольку раз, чтобы они не падали с руки. Перед глазами моментально всплыли образы крови, хлынувшей фонтаном из его члена вместе со спермой, вздутый и пульсирующий член, покрытый множеством следов от резинки и гримаса боли, которая намертво застыла на лице Сейшина. — Да какого хера?! — возмутилась Эсист, стянув со своей руки резинки и порвав их. Как только порванные резинки касаются пола, она стремительно убегает из комнаты, направляясь на кухню, где уже давно никого нет. — Почему ты просто не можешь сказать, почему ты это сделал? Ты готов постоянно анализировать причину попытки самоубийства, но не способен попытаться разобраться с этим поступком?! Просто скажи и признайся уже, наконец!— Я НЕ ЗНАЮ! — закричал он, направляясь за Эсист. — Мне просто нужно было что-то сделать. Я не знал, как быть. Мои родители....я просто не знал, что делать. Я не мог просто взять и забыть о том, что они тогда сказали мне!....это была не месть.....я.....я хотел найти поддержку, поэтому и напился тогда в баре, но Тошио не стал мне помогать, а бросил меня.....я....никто, даже психотерапевт не мог мне помочь....я был загнан в угол..... — он перестаёт говорить. Всю катастрофу этой ситуация он понял только сейчас. Он начал тяжело дышать, постоянно хватаясь за голову и стараясь закрыть своё лицо, давить на него как можно глубже, чтобы глаза смешались с мозгами, а края челюстей торчали из затылка. — О, Господи!.... — промычал он, начав плакать. Слёзы касались его рук, просачивались сквозь плотно прижатые пальцы и капали на его колени. Он не пытался тихо плакать, а рыдал во весь голос, крича что-то невнятное. Волосы лезли в лицо. Некоторые пряди застряли между пальцами и стали мокрыми от пота и слёз. — Я не хотел, чтобы всё так закончилось.....это ведь сон, правда?....о, Господи, какой кошмар......что мы все натворили....— Нет, — резко сказала Эсист после того, как зашла на кухню и включила свет. — Ничто, запомни, ничто не способно тебя оправдать. Хватит прилетать сюда своё эмоциональное состояние и, тем более, других людей. Да, Шиммей-сан, будучи твоим отцом, не уделял тебе никакого внимания, а Мивако, мягко говоря, не самый лучший родитель, который может в полной мере воспитать ребенка. Да, у тебя были психические отклонения, которые никто из родителей не собирался лечить м на которые никто не обращал внимания. Да, ты придумал Бога-паразита, который из-за твоих психических отклонений стал моральным паразитом у тебя в мозге. НО! Никто из них не заставлял тебя всё это делать. Ни твоя мама, ни папа, ни твой друг не говорили тебе, чтобы ты перерезал себе запястья, будучи пьяными в дрова, чтобы ты изнасиловал свою мать непонятно зачем, чтобы ты ушёл к Сунако, тем самым убив нас всех заранее. Никто из них не говорил тебе это делать и не заставлял тебя творить всю херню. Ты сам это сделал. Это твои грехи и ничьи больше! Даже Бог-паразит, который, якобы, и подтолкнул тебя ко всему этому — это один из чёртовых твоих бредней. Он даже не человек — это ты сам. Ты сам себя заставил это сделать. Ты не имеешь права скидывать ответственность на кого-то другого, даже если у тебя были причины так поступать. — Я знаю! — закричал он, убрав руки со своего лица. Лицо было красным, как и глаза. Некоторые волосы прилипли к его мокрому лицу. — Это моя вина! Я это прекрасно осознаю! Но я ведь решил всё исправить. Я тратил свои роялти на мамино лечение! Сам шёл на приёмы психотерапевта, где старался быть как можно более открытым и пил таблетки строго по рецепту! Я смог это пережить, я смог стать другим человеком! Так, почему это всплывает из раза в раз! Почему ты должна была это узнать?! Почему я должен был через всё это проходить, если я уже изменился?!...— Да нихера ты не изменился! — закричала Эсист. Она схватилась за стул и, подняв его над головой, со всей силой швырнула в Сейшина. Тот не успел увернуться, и стул больно врезался ему в руки, которыми он прикрыл лицо и плечи, после чего глухо ударился об татами. Его ножки еле заметно дрожали. — Когда жители деревни начали умирать один за другим, ты решил, что будет лучше убить нас всех, и ушёл к Сунако! — она перевернула стол вверх дном, опрокинув всё, что на нём было. Фарфоровые чашки с красивыми узорами цветов и листьев разбились, а уже давно остывший чай впитался в татами, оставив там навсегда оранжевое пятно со слегка коричневым оттенком. Блюдце, на котором были несколько бутербродов с маслом и приправами, которые успели засохнуть, разбилось, а куски хлеба развалились на мелкие крошки, что застревали между узлами. Из кухни мы перемещаемся во вход в храм. Небольшая терраса, которая была всего метр в ширину. Там лежала Эсист — в луже собственной крови и блевотины. Когда она начала медленно вставать, то её лёгкие вывалились наружу через дыру, которая образовалась от разрыва её грудной клетки. Оокава так сильно давил своим огромным весом на неё, что её кожа просто лопнула, словно воздушный шарик. Рёбра торчали в разные стороны, словно раскрытый цветок. Лёгкие валялись у её ног, и она перешагнула через них, словно через какой-то мусор. Одна рука была вся в крови и глубоких порезах, в которых остались мелкие крупицы глины — небольшие кусочки от того большого куска, что откололся от вазы. Её одежда скрывала от его взора все внутренние органы, которые можно было прекрасно видеть из-за лопнувшей ткани. — Меня убили из-за тебя! Мне раздавили грудную клетку и изрезали руку! Я отдала свою душу просто ради того, чтобы вернуться сюда и спасти тебя. Я оказалась в адском цикле [Бездн], из которого не могла уже найти выхода!Она продолжала идти к нему. Футболку стала мокрой и прилипла к её телу, показывая очертания внутренних органов и костей. Несмотря на всё это, она идёт ровно. Эсист бросается на него, выставив вперёд руки с согнутыми пальцами, будто бы целилась схватить его за шею. — Я пыталась убить себя! Очень много раз пыталась убить себя и после каждого раза понимала, что всё становится только ещё хуже! Я ломаюсь после каждого раза ещё сильнее, хотя куда ещё сильнее?! ТЫ ПОНИМАЕШЬ, О ЧЁМ Я ГОВОРЮ?! — она постоянно старается его оцарапать своими коротко подстриженными ногтями, ударить, оставить после каждого удара как можно больше следов на его теле. Он постоянно старается увернуться от её ударов, при этом стараясь самому схватить её и успокоить. — Даже после того, как я вернулась обратно, в это неживое тело, которое ничем не отличается от тела куклы, я уже была мертва. Вся моя борьба, все мои жертвы, всё....абсолютно всё уже было бессмысленно! — она бросается на него, повиснув на нём всем телом. Они падают на пол, прямо на лужу от чая, прямо на осколки фарфоровых чашек и крошки от засохших бутербродов с уже сухим маслом. Осколки впиваются в кожу Сейшина, оставляя на кимоно маленькие дыры на спине. Руки Эсист начинают его душить. Действительно душить, а не просто сжимать горло. Большие пальцы давят на сонную артерию, останавливая кровяной кровоток. Его лицо начинает в мгновение ока неметь, становится синим, а жилки на лбу вздуваться. — Ты убил меня! Он держал её за руки, постоянно стараясь убрать их со своей шеи, но её хватка была гораздо сильнее. Сейшин уже перестал чувствовать свои руки, покрывающиеся белыми и тёмными пятнами.— Эсист..... —сказал он онемевшими губами. Воздух уже не поступал в его организм, поэтому губы старались выговаривать буквы без голоса как можно понятнее. Эсист ослабила хватку, позволив ему сделать один вздох. Он потянул свою руку к её лицу и прикоснулся к щеке, поглаживая её. Воспользовавшись этим, он со всей силой схватил её за плечи и оттолкнул от себя, стараясь подняться без рук. Эсист упала на пол, потеряв равновесие. Насколько бы сильно мы не сопротивлялись друг другу, никто из нас не хотел одерживать победу, потому что она была здесь не более чем пустой тратой времени. Сейшин повалил Эсист на пол, прижав её к себе и не позволяя пошевелиться. Она кричала, била его руками и ногами, оставляя синяки и царапины по всему телу. Он прижимал её к себе, как можно крепче, даже когда она укусила его за шею, впившись зубами, и начала прокусывает как можно сильнее, лишь бы он ослабил хватку. Эсист постоянно сдавленно кричала, проклинала Сейшина всеми возможными способами и билась в конвульсиях под ним, пока зубы не начали болеть от постоянных укусов в твёрдую плоть, голос не сорвался, а силы не иссякли. — ....прости....если ты ненавидишь меня.....если никогда в своей жизни не простишь.... — он понял, что не может толком говорить. Поступающий к горлу ком, слёзы текущие из глаз по виску и исчезающие в волосах. Казалось, что он уже мёртв. — ....просто возьми и убей меня, если ты этого очень сильно хочешь....можешь убить меня любым способом. Эсист ничего ему не ответила на эту просьбу. Она просто лежала в его объятиях, плакала и била кулаками. (Какая прекрасная образцовая семья) — смеялся Бог-паразит. Он кружился вокруг них, постоянно демонстрирую свою широкую улыбку полукругом. (С виду кажется, что глава семьи — гордый и ответственный человек, умеющий держать себя в руках, мать — образцовая домохозяйка с причудами, сын — серьёзный и добрый человек, умеющий слушать других людей и быть для них опорой, а его жена — милая девушка, которая только учится быть образцовой женой и любящей матерью. А на деле вся семья гнилая от мозга до костей! Ха-ха). Сейшин отпускает Эсист, которая перестала сопротивляться и теперь лежала в его объятиях, словно и неживая вовсе. Сейшин двигался медленно, можно было увидеть, как каждая группа мышц сменяется с одной на другую, когда он начинает делать разные движения. На его лице не било ни единой эмоции — все мышцы, что отвечали за мимику просто взяли и затвердели. Глаза смотрели в пустоту и казались двумя глубокими, чёрными безднами. Бог-паразит просто стоял и смотрел на него. Он смеялся всё время. Смеялся, даже когда Сейшин схватился за стул обеими руками и со всей силой ударил им по Богу-паразиту, свалив его на пол. Смеялся, когда мужчина продолжал бить его стулом, ломая конечности. Громкие звуки ударов, смех и крики распространялись по всему помещению, словно эхо. (А на деле семейка прогнила насквозь. Глава семейства — просто старая развалина, которая продолжает жить только потому, что так хотят жители деревни. Мать — психически больная жертва домашнего насилия, которая в любой момент голова зарезать себя ножом или позволить какому-нибудь маньяку выпотрошить себя)Ещё один удар. Потом ещё удар и ещё один удар, следующий за предыдущим ударом. Стул развалился — ножка оторвалась с громким хрустом, оставив после себя неровную поверхность из острых выступов. Сейшин убивал его, как только мог. Брал острые ножи и втыкал их в его тело, разрывая на куски. Кровь била фонтаном и больше была похожа на огромное количество резких красных линий — каракуль можно сказать. Он продолжал смеяться, даже когда все ножи, которые были в храме были в нём. (Сын — жалкий червь, который творит всякие непотребства и плохие поступки, а потом жалеет себя и винит во всём других. Также, он кровосмеситель, насильник, мазохист и эгоист. А его жена — просто шлюха и убийца, которая мучила и убивала людей всю жизнь и позволяла насиловать и бить себя)Даже когда Сейшин схватил микроволновку и разбил её об лицо Бога-паразита, размазав его мозги по полу, вместе с глазами и зубами, он продолжал смеяться. Эсист слушала постоянный шум. Слушала, как сложный механизм с множеством деталей разбивается об твёрдую поверхность и разваливается на миллион кусочков. Слушала, как Бог-паразит смеётся своим мерзким смехом, словно взяли детский, пронзительный смех и заставили робота повторить его. Как Сейшин дышал сквозь стиснутые зубы и кричал, занося стул, или нож, или микроволновку за голову перед последним, как он хотел считать, ударом. Тогда Эсист встала и подошла поближе к Сейшину. Тот душил свою же копию, нарисованную детскими руками. Свой рисунок. Свой портрет. Того, кем он не хотел быть и чьей противоположностью хотел быть. Он душил того, кого сам давным-давно создал. Бог-паразит уже не смеялся. Вместо его лица было просто кровавое пятно. Положив руку на плечо, Эсист сказала: ?Прекрати?. Тогда Сейшин и остановился. Перестал его душить и убрал микроволновку с его лица. Теперь, вместо Бога-паразита, Сейшин сидел на маленьком мальчике. Мальчик был точной его копией. Вернее, изуродованной его копией — с разбитой в кашу головой, вымазанной в крови и с воткнутыми в тело десятками ножами. Это был Сейшин, которому вот-вот исполнится шесть лет. Но, видимо, больше никогда не исполнится. Он был настоящим — почти ничем не отличимым от человека. Сейшин посмотрел сначала на свои руки, измазанные в крови, потом на труп пятилетнего себя, а потом и на Эсист. Смотрел с самым настоящим страхом и отчаянием. Он закрыл лицо руками, всё ещё не понимая, что только что произошло. Бог-паразит больше не смеялся. Его больше нет. Теперь, у него нет противоположности, против которой он мог бы сражаться. Когда Эсист приблизилась к Сейшину, тот обнял её, прижавшись лицом к её животу. Слёзы текли по его щекам, промывая несколько полосок на кровавом лице. — Ты всё сделал правильно, — безразлично сказала Эсист, постоянно наклоняясь вперёд и обнимая его за плечи. — Успокойся. Так, Бог-паразит, наконец, был убит. * * *([Так, в чём заключается твоё отчаяние?])— Два года назад, всего два года назад я мог нормально ходить и жить полноценной жизнью, — говорил Шиммей. — Год назад, прямо в самом его начале, у меня случился инсульт. Почти все мои конечности были парализованы — все, кроме рук, но и ими мне было очень тяжело двигать. У меня была возможность ходить на костылях, чтобы ходить хоть чуть-чуть, но во время реабилитации я неудачно упал, заработав трещину в позвоночнике и тазобедренных костях. Так я, собственно, и потерял возможность хотя бы передвигаться. Можно было только ползти. — Лучше было, если бы после этого ты взял и умер, потому что твоя жизнь сменилась с пустой на бессмысленную, — сказала Мивако. — В какой момент всё пошло не так? В какой именно момент моя жизнь пошла наперекосяк. — С самого начала, — ответил за него Сейшин. — Этого момента нет. По такой логике твоя жизнь пошла наперекосяк с самого начала. ([Ну так? Что произошло дальше?])— Ничего. Я просто продолжать лежать в той кровати, на которую все жители деревни скинулись. Точную цену я уже не могу вспомнить, но помню только то, что она была очень дорогой. Даже после этого, они продолжали дарить мне любовь и заботу....— Но это была фальшь. — недовольно сказала Мивако, постоянно махая рукой. — Тебя просто не хотели оставить, наконец, в покое. Ты уже не мог чисто физически выполнять обязанности настоятеля, но они всё равно требовали этого от тебя. Они дарят тебе любовь и уважение только до тех пор, пока ты приносишь им пользу. В другом случае, они просто выкинут тебя на улицу. — Да, я это прекрасно осознавал. ([Так, в чём смысл твоего нынешнего существования?])— Ни в чём. Я уже давно сделал всё, что должен был. Было бы куда логичнее оставить обязанности монаха и священника на Сейшина — прямого наследника, но....— Я был слишком хрупким и молодым для этого, да? Ты это хотел сказать?— Тебе боялись всё доверить. Ты просто выполнял то, что не мог из-за физических ограничений я.— Вот как....([Так, в чём смысл вашего существования?]) — спрашивает Содом всех. — Я должен был оправдать ожидания жителей деревни..... — говорит Сейшин. — ....должен был стать тем, кем меня хотели видеть все вокруг — гордым, сильным и терпеливым.... — продолжает Тошио. — ...даже если из-за этого моё существование лишено смысла, и я буду жить непонятно ради чего и ради кого.... — продолжает за Тошио Мивако. — ....потому что у меня не было другого выбора — я был рождён только ради этого, — заканчивает Шиммей.Наступает очень долгое молчание. Кажется, что все разом проглотили вырванные с корнем языки. Никто не хотел нарушать молчание, поскольку подобрать слова, чтобы подвести все линии к логическому завершению, было сейчас почти невозможно. Однако Тошио решил, всё-таки, нарушить молчание и сказать то, что он должен был сказать уже давным-давно. — Вот что я вам всем скажу, Мивако-сан, Шиммей-сан, Сейшин и Эсист, жизнь — это полнейшее говно. Ты, сам того нехотя, вылезаешь из вагины матери и теперь обязан постоянно быть ей благодарен за это и плевать, что она даже не заботится о тебе, а бьёт и постоянно говорит, какой ты жалкий и высокомерный. Ты всегда обязан держать всё в себе, потому все остальные люди кинут тебя и будут использовать твои же слабости против тебя. Людям всегда будет в тебе что-то не нравиться — ты слишком жирный, слишком худой, ты покрыт прыщами, у тебя косоглазие, у тебя кривые ноги, у тебя длинные ноги, у тебя полные ноги, короткая причёска, длинная причёска, кривой нос. Да будь ты даже идеальной моделью, которая будет на все 99 процентов состоять из пластических операций, тебе скажут ?Твоя красота неестественна — один силикон, фу!?. Ты никогда не будешь нравиться другим людям и никогда не будешь понят ими. Жизнь никогда не будет с тобой справедлива. Всегда найдётся кто-то, кто опередит тебя в самый последний момент или получит все лавры просто потому, что родился в нужной семье, или в нужное время, или если он красивее тебя. Вот так мы и живём — чтобы не думать обо всём этом, мы пытаемся сосредоточиться исключительно на своей жизни, карьере или семье. Просто, чтобы ничего из этого не замечать, даже если из нас выйдут хреновые родители, и мы лишь испортим жизнь своим детям. Нам испортили жизнь наши родители, мы испортим жизнь своим детям, а те, в свою очередь, испортят жизнь своим уже детям, нашим внукам — таким образом, бесконечный круг замкнётся и начнётся заново. А потом, ты состаришься — покроешься глубокими морщинами, кожа начнёт свисать большими складками, будто ты надел кожу на несколько размеров больше собственного тела, поскольку твой скелет начнёт меняться, облысеешь или появится плешина, глаза станут стеклянными, твоя координация движения нарушится, ты ослепнешь, начнётся самая последняя стадия деменции и ты начнёшь срать в тарелки, пряча их от своей сиделки и творить ещё какую-нибудь подобную фигню. А в конце, ты умрёшь в полном одиночестве и никому не нужный. Всем будет на тебя наплевать. И всё это только ради того, чтобы твои родители были тобой хотя бы удовлетворены — ты был рождён только ради того, чтобы оправдывать ожидания тех, кто тебя родил и кто возлагал на тебя надежды. Только в самую последнюю очередь ты стараешься ради себя самого, ради своего морального роста и продвижения вперёд. Вот как выглядит жизнь, если смотреть на неё, не отвлекаясь ни на что. Бесконечный цикл. Бесконечный цикл. Бесконечный цикл. Бесконечный цикл. Бесконечный цикл. Бесконечный цикл.— Я это и так прекрасно знаю и без твоей речи, — отвечает Мивако. Но в её голосе всё меньше и меньше жизни. Меньше желания говорить и продолжать спорить, будто ком в горле образовывается. — Но что, если я просто не хочу проходить через этот процесс до конца? Разве нет чего-то хорошего в том, чтобы человек, который всю жизнь только страдал и мучился, наконец, смог умереть и успокоиться?— Мне-то откуда знать? Я просто не признаю смерть, как вариант ответа на вопрос ?что делать дальше??. Я никогда не выберу смерть, поэтому и понимать людей, которые придерживаются другой точки зрения, я не могу. Если вы хотите об этом говорить, то я не из тех, кто вам подходит для этого разговора. — Справедливо. Слёзы падали и падали, проваливаясь в пустоту. Эсист протянула ему свои руки так же, как тогда, когда он сказал, что поможет ей. — Сейшин, ты хочешь продолжить жить со мной? Помнишь, как я говорила, что спасу тебя от тебя же самого? Я всё равно не отброшу это обещание, если ты, конечно, сам хочешь, чтобы тебя спасли. — Не знаю. Я уже ничего не чувствую. Какой уже смысл в моём спасении, если всё стало хуже некуда? Может быть, мне и вправду стоит умереть.....какой я жалкий трус....— Тогда убейся, наконец, если ты так хочешь! — закричала Эсист, схватив его за лицо. Наши лица были так близко друг к другу, что ещё чуть-чуть и наши лбы стукнутся друг об друга. — Хватит жалеть себя и называть себя трусом! Ты просто находишь очередной повод уйти в себя и отгородиться от внешнего мира. Не ты ли учил меня не падать и не сдаваться?! Что стало с тем Сейшином, которого я всегда знала и любила!? — Сейшин опускает голову вниз, обхватив руками её запястья. Его губы двигаются, но слова не вылетают, будто он просто произносит собственные мысли. Эсист начала мотать головой после попытки понять, что он пытается ей сказать. — Ты хочешь жить или нет? Если ты хочешь жить, то я буду всегда поддерживать тебя несмотря ни на что. Я буду всегда на твоей стороне и зализывать твои раны сколько твоей душе угодно. Мы можем вместе преодолевать трудности и, в итоге, найти истинное счастье. Но, если ты хочешь умереть, будешь продолжать делать себе как можно больше мучений и продолжать творить херню, прикрываясь различными отговорками, то клянусь, я сверну тебе шею прямо сейчас!Её руки резко сползают вниз и обнимают его шею. Он чувствует через её руки тепло её тела, которое будто бы готово было плавиться. Это ощущение длилось всего несколько секунд, после чего Эсист отпускает его, встав со скамейки и направившись к алтарю, соединив руки за спиной. — Считаешь, что если ты умрёшь, то все будут только рады этому? — спрашивает Тошио, сложив руки у себя на груди. Сейшин молчал, наклонив голову слегка вперёд и устремив взгляд не то на пол, не то на зелёные тапки Тошио.— ?Если я умру, то всем станет только лучше?, так ты считаешь? — говорит Тошио. — Это мнение имеет смысл существовать и подлежать различным трактовкам, но оно, как и всё в этом странном и унылом мире, относительно. Всем станет только лучше, если я просто возьму и умру. Всем станет только лучше, если Эсист умрёт. Всем станет только лучше, если твои родители просто возьмут и умрут. Любой человек после смерти сделает этот мир только лучше, правда, ровно до того момента, когда ему на замену родится новый человек, или когда он сам переродится, и всё начнётся заново. Всем станет только лучше, если половина людей просто возьмёт и вымрет, словно какой-нибудь вид. Это тот закон, с которым никакой оптимист не может поспорить. — Как отвратительно... — сказал Сейшин, скрестив руки на колени и уже окончательно сгорбившись над ними. Волосы падали вниз и закрывали его лицо. — Это слишком жестоко....Эсист, которая стояла всё это время к ним спиной, поворачивает голову, смотря на них косо через плечо, после чего вновь смотрит на витражи с мучениками. Иногда она задавала вопрос, почему человек, который планировал эту церковь, решил сделать витражи именно с безымянными мучениками, а не с чем-нибудь другим, но вопрос всегда оставался без ответов. — Но ничто не мешает тебе наплевать на остальных людей. Какая тебе уже будет разница, что станет с жизнями других людей, когда ты умрёшь? Станет им лучше или хуже, тебе уже будет плевать. Почему мы должны жить ради других людей, которые просто окружают нас без какой-либо привязанности? Почему не можем просто жить ради себя и тех, кто нас любит? Людям станет только лучше после твоей смерти? Так пусть тебе будет насрать на них! Тебе тоже будет легче после некоторых смертей, так что надо просто расслабиться и забить на это!— Какой вы оптимист, Тошио, — сказала Эсист, повернувшись к ним. — У меня, прямо, нет слов. Надеюсь, что вы никогда не станете психологом, — она попыталась изобразить на своём лице улыбку, но не вышло. Мышцы вокруг рта словно атрофировались. — Но это правда. Сейшин, тебе просто надо смириться со всем этим и перестать об этом думать. Кто постоянно думает, тот постоянно не спит и мучается от бессонницы. — Ты не хочешь умереть, так почему ты хочешь выбрать смерть? — говорит Эсист — Если ты планируешь что-то сделать в будущем...— Если ты анализируешь себя и свои поступки с разных сторон и доволен своей жизнью — подхватил её Тошио, чувствуя, к чему именно она ведёт. — То ты не хочешь умирать, — говорят они одновременно. Не громко, но достаточно уверено, чтобы даже Сейшин захотел им верить. Их голоса отражались эхом от стен пустой церкви. — Ты должен жить. — Я должен жить.... — повторил Сейшин за ними. Его голос был настолько тихим, что даже его звуковые колебания не смогли долететь до стен, а замерли ещё на полпути. — Он всё ещё сомневается, — говорит Эсист, обращаясь к Тошио. — Он только недавно убил своего мозгового паразита. Думаю, что его надо оставить одного. — Нет, — сказал он, подняв голову и устремив взгляд на Эсист. — Не оставляй меня одного.* * *— Мивако, как ты думаешь, каково это? — спрашивает Шиммей, взяв Мивако за руки. Она могла чувствовать через это простое прикосновение, что он уже сделал выбор. — Каково это будет, когда мы исчезнем? То есть, мы будем видеть только чёрный экран или будет окружены тьмой? Или....или....— Или мы просто исчезнем. Ничего с нами не будет. Вот мы есть, а вот нас уже нет, — сказала Мивако. По её щеке потекла маленькая слезинка. — Так ты, всё-таки, выбрал смерть?....— Да. Моё существование подошло к концу ещё тогда, год назад. Так что, вполне логично, я воспользуюсь шансом исчезнуть. Никакой боли, никаких мучений. — Да, даже немного грустно становится. Чем больше мы растягиваем время, тем больше хочется плакать. Тебе страшно?— Да. * * *— И всё-таки, я не был недоволен своей жизнью, — продолжает Тошио. — Меня всё устраивало ровно до того момента, когда окиагари вторглись в эту деревню и начали тут играть по своим правилам, которые сами же не продумали до конца. Я ведь был в ладах со своей женой Кёко, хоть мы и не виделись чаще, чем раз в месяц....хотя возможно, что именно по этому мы и сохранили хорошие отношения. Моего отца больше нет — больше некому смотреть на меня свысока, некому надо мной издеваться и вытирать об меня ноги. Моя мама уже давно живёт непонятной жизнью — вроде бы она и есть, но она постоянно в своей комнате, а я на работе. На работе меня окружают те люди, которые уважают и любят меня за мои заслуги и за то, что я всегда отвечаю им тем же. У меня есть друзья, с которыми я могу всегда, по поводу и без, выпить бутылку пива. Я уже давно не одинок. Я уже давно не нуждаюсь в спасении. — Так, ты счастлив? — спрашивает Сейшин. — Относительно того, кем я был в прошлом, да. Я вполне доволен своей жизнью. — Но с твоей психологией ?я не должен никому проиграть, иначе я умру?, ты не будешь счастлив, — говорит Эсист. — Ты будешь жертвовать всем и вся, отстаивая свою точку зрения и стоять на своём во что бы то ни стало, но в итоге останешься один. Возможно, ты уже давно готов к этому, но разве тебе нравится подобный расклад? Что, если у тебя был бы шанс просто плюнуть на всё и попытаться сделать свою жизнь более комфортной?....— Что ты имеешь в виду? — Не знаю даже. Просто уехать отсюда и зажить со своей женой в другом городе. Просто забыть про то, что ты кому-то что-то должен. Перестать выигрывать и смириться с тем, что ты проиграл в бойне в Сотобе. Просто смириться и жить дальше.— А я что, по-твоему, делаю? Я и так собирался это делать. Не надо переживать насчёт моего будущего. Ни тебе, Эсист, ни тебе, Сейшин, ни тебе мама, и уж точно ни тебе, отец.... Я всегда смогу всё бросить и начать жизнь заново. Это бесконечный круг, где все мы заточены с самого рождения. Даже если меня все бросят, даже если я останусь один на помойке, даже если победа не принесёт мне ничего, даже если все будут желать мне смерти и называть сумасшедшим — я буду идти дальше. В конце концов, я должен жить ради того, чтобы гордиться собой и делать всё ради себя, а не ради признания в глазах других людей. Проблема заключается только в том, что понял я это слишком поздно, когда большая часть меня уже разрушилась. Я умер в какой-то момент, но я не бездумный зомби, существование которого бессмысленно и бесполезно. Я просто продолжил жить, добиваясь успехов, чтобы оправдать своё существование. Потому что только благодаря победам, достигнутым целям и новым достижениям, я способен наполнить свою жизнь смыслом. Только это и делает меня живым. Мы просто валялись на полу в заброшенной церкви, крепко держась за руки. Сейшин постоянно тянул руку куда-то вверх, будто бы надеясь дотянуться до звёзд, а Эсист просто запустила вторую руку под футболку, касаясь выпирающих, словно два холма над равниной, рёбер.— Бесконечный цикл. Бесконечный цикл, — повторяла она. От этого сочетания у неё даже начался дёргаться глаз. — Бесконечный цикл. Бесконечный цикл. Бесконечный цикл. — Пожалуйста, перестань это повторять, — устало сказал он. Она тут же замолкла, не произнося ни одного слова. — Эсист, как думаешь, у нас есть ещё шанс зажить нормальной жизнью?— Шанс есть всегда.... — сказала Эсист, тяжело вздохнув. — Ты можешь его либо видеть, либо не видеть. Это просто возможность, которая всегда есть у всех. Кроме, разве что, мертвецов, у которых уже ничего нет. Так что, да, ты можешь начать жизнь заново. Только не в смысле снова обо всём забыть и жить так, будто ничего и не было, а пытаться жить дальше, меняя что-то в своём настоящем. — Хорошо, — спокойно сказал Сейшин. — Эсист, я хочу жить. — Вот как, с чего это, вдруг, ты решил жить?— Я.....просто хочу исправиться, стать другим человеком. Смерть не упокоит мою душу. Да, — сказал он более уверенно, — ты и Тошио правы, я должен жить. Терпеть тот груз, который я тащу за собой. Даже если я буду постоянно испытывать боль, мне надо научиться принимать её и решать свои проблемы, чтобы она ослабила свой эффект. Пусть жизнь будет постоянно вонзать нож мне в спину, но я хочу узнать, что будет дальше. Хочу чувствовать что-то новое, пробовать что-то новое и учиться смотреть на всё привычное под другим углом. С каждым новым словом он говорил всё более и более уверенно, будто сам верил всё сильнее в то, что говорил. Он встал с пола и сел на колени, всё ещё смотря на Эсист. — Эсист, прости меня за всё. Даже если ты будешь ненавидеть меня всю жизнь, я всё равно буду помогать тебе и пытаться искупить свою вину перед тобой, — он протянул ей руки с раскрытыми ладонями. Точно так же, как и Эсист в тот день, когда всё было слишком просто. — Поэтому, Эсист, давай начнём сначала. Эсист крепко обхватила руками его руки и сжала их чуть ли не до хруста пальцев. Посиневшие подушечки его пальцев торчали из её хватки, словно несколько маленьких, гладких бутона. — Чтобы ты без меня делал, — сказала она. — Я рад, что ты, всё-таки, набрался мужества выбрать, в кои то веки, жизнь, — с упрёком сказал Тошио, достав из кармана своего халата пачку, в которой осталась всего одна сигарета. — Я боялся, что ты снова упадёшь в эту свою любимую прострацию. — А вы, Тошио? — спросила Эсист. — Вы ведь выбрали жизнь?— Именно. А как же иначе?— Да, вы правы. — А что насчёт Шиммей-сана и Мивако-сан?— Они предпочли лучше умереть, чем жить, — спокойно сказала Эсист, смотря на пальцы Сейшина. — Удивлён? — спросила она, — Нет. От мамы я и не мог ожидать какого-либо другого решения, да и выбор отца в этой ситуации был очевидным. Вряд ли отец продолжил бы жить в старом теле, которое даже нормально двигаться не может и постоянно болит. Видимо, я единственный, кто остался в живых в этой семье. — В любом случае, мне придётся уничтожить их разумы навсегда. Это не сложно по своей сути, но....эмоциональная привязанность к Мивако даёт о себе знать. Даже зная, что она хочет умереть и с радостью позволит уничтожить свой разум, после чего её уже невозможно будет восстановить, мне сложно свыкнуться с мыслью, что мне придётся это сделать. — Эсист, я это сделаю, — внезапно сказал Сейшин. Его голос звучал уверено, как никогда раньше. — Что? — переспросила Эсист, будто бы не поверив в то, что она действительно это услышала или поняла так, как надо. — Ты.....серьёзно?— Да. Я готов уничтожить разумы своих родителей. — Убить их, выражаясь прямым языком, — дополнила Эсист. — Да. — Что тебе это даст? Ты хоть понимаешь, что после этого поступка ты, возможно, возненавидишь себя всем телом и душой и можешь сломаться? — Я это прекрасно осознаю, но я должен это сделать. Ты постоянно делала всю грязную работу, стараясь спасти меня и маму. Я должен что-то сделать сам, я должен покончить со всем этим и действительно начать жить заново. Я не хочу, чтобы и здесь ты сделала всё за меня. Я уничтожил Бога-паразита, которого не смог уничтожить за все те 32-а года, что существую в этом мире, так что я смогу справиться с тем моральным грузом, который упадёт на меня после этого, — всё то время, что Сейшин говорил, он говорил уверенно, не сомневаясь в своих словах ни на мгновение. Эсист просто слушала его, широко раскрыв глаза и постоянно закрывая рот руками. — Только, скажи мне, что я должен сделать. Тошио смотрел на него, еле держа сигарету губами. Её кончик то медленно наклонялся вниз, то резко поднимался, когда доктор резко сжимал губы. Бумага фильтра стала мокрой от слюны, отчего сам фильтр стал мягким, и его приходилось сжимать всё сильнее. — Сейшин, перестань молоть ерунду, — сказал Тошио, вытащив сигарету изо рта и выкинув её. — Да, ты сейчас уверен в своих силах, но этот поступок слишком отчаянный. Я не буду тебя долгое время отговаривать, но учти, что это останется у тебя до конца жизни, и ты не будешь иметь право винить кого-то, кроме себя самого. Тебя все отговаривали, но ты всё равно решил это сделать. Понятно?— Я понял. Церковь распалась. Теперь мы все находились в том же белом пространстве, в котором находились в самом начале. Это место является отправной точкой. Началом начала. Всё первоначально зародилось и умрёт здесь. Тошио лишь пожал нам руки, сказав, что ему понравилась эту процедура, хоть процесс и был для него болезненным. — Я.....даже не знаю, как сказать, насколько мне стало легче, — неловко говорил он, постоянно отводя взгляд в сторону. Увидев подавленное лицо Сейшина, тот лишь махнул на него рукой и направился к выходу. — Ну, ладно, поговорим потом, когда мы все вернёмся в Сотобу. Сейшин, удачи тебе. Когда он пропал, и мы остались наедине с разумами Шиммея и Мивако в виде двух шариков, казалось, что абсолютно всё внезапно взяло и вымерло, не оставив после себя ни пепла, ни даже мелких атомов. Их разумы были размером с кулак, чтобы Сейшину было легче по ним попасть. Если бы они были привычных размеров, то он, скорее всего, сам предпочёл разбить себе голову из-за постоянных промахов и растягивания времени впустую. — Всё в порядке, — сказала Эсист, дав ему молоток, которым можно было спокойно разбить человеку голову за один удар. Он был в диаметре как раз размером с голову. — Тебе надо просто разбить их молотком. Просто представь, что эти шарики — драгоценные камни, которые только пока отполировали и придали им форму. — Мне не нужно ничего представлять, — это было последнее, что сказал Сейшин, сжав молоток в своих руках как можно сильнее. Его руки стали мокрыми от пота и молоток постоянно норовился выскользнуть из его мёртвой хватки. Прощайте, Мивако. Прощайте, Шиммей. Прощай, Содом.