Бездна №290 (1/1)

16 августа. Сейшин обнаружил на своём писательском столе печатную машинку, которую он когда-то отдал своему отцу за ненадобностью. Это было довольно странно, поскольку она всегда была в комнате отца, а никому другому в их семье она не могла понадобиться, даже ему самому. На клавишах были маленькие капли какой-то прозрачной жидкости. Собрав немного на своём указательном пальце, Сейшин положил его на язык и понял, что это были слёзы. Маленькие, солоноватые капли разъедали его язык словно кислота, раздражая вкусовые рецепторы. Присмотревшись к тексту, он прочитал следующее: ?Маленькая и бесконечная человеческая жизнь божественного пространства....невидимые моральные паразиты копошатся в моём теле, извиваются с огромной скоростью.....бесконечная кровь в венах становится подобием наркотика, убивающего человека....бесконечные [Бездны] повторяются друг за другом, как песни на пластинке....я уже со счёту сбилась....какая сейчас?....245?....13?.....456?....100036678?!.....странные трубки проведены в мой мозг, через которые насекомые, в виде мерзких жуков, пожирают его....какой он на вкус?......заполненная спермой пустота в голове....я никогда не умру....я глупая.....просто возьми и убейся....?Подобный несуразный бред могла написать разве что Мивако, но она не умеет пользоваться печатной машинкой, да и не стала бы этого писать, поскольку не видела в этом никакого смысла. Она никогда не писала о своих чувствах, даже если бы решила их выразить через подобные образы. Отец не смог бы перетащить машинку из своей комнаты в его собственную. Да и какой бы был от этого смысл?! Остаётся единственный человек, кто мог бы написать подобное — Эсист. Но вопрос, который Сейшин задал сам себе, когда подумал об этом, остаётся в силе: ?Зачем она это написала??.Когда Сейшин ринулся её искать, он постоянно врезался в стену или ронял всё из своих дрожащих рук. Казалось, что она просто взяла и растворилась в воздухе. Возможно, она пошла на работу, но, когда он спросил об этом Мивако и прихожан храма, те сказали, что не видели, чтобы девушка куда-то выходила из храма. Он заглянул в каждую комнату, в каждый шкаф, осмотрел каждый уголок в храме, звал её, надрывая горло, но нигде не было и следа от неё. Конечно, потом ему всё-таки удалось обнаружить Эсист в гараже, но результат его абсолютно не обрадовал. Сначала ему показалось, что она сидела, оперевшись на входную дверь, но, включив свет, он увидел шарф, привязанный к её шее. Спрятанные за веками глаза вылезали их орбит, посиневший язык торчал из её чёрных губ. Шорты намокли от мочи, которая продолжала течь по ногам вниз. Мужчина продолжал смотреть на неё, не понимая ничего вокруг. Он не мог поверить в то, что видели его глаза. Сейшин довёл Эсист. Вернее, он думал, что именно он довёл её, из-за чего она повесилась. В голове была самая настоящая каша, когда он бешено схватил шарф руками, еле смог развязать прочный узел на её шее, и вытащил её тело на улицу.?Глупый ты, Сейшин. Я никогда не смогу умереть, иначе это было бы слишком просто для сложного механизма всей жизни? — сказала однажды она.Впервые мужчина молился изо всех сил, что её слова оказались правдой. Прижав два пальца к артерии, ему удалось уловить пульс, который становился всё сильнее. Но ведь она была мертва минуту назад, подумал молодой монах, он точно был в этом уверен, но, когда она глубоко вздохнула и открыла глаза, он окончательно перестал понимать, что должен был чувствовать. Шок? Радость? Отчаяние? Неужели даже смерти не существует? В любом случае, теперь Эсист была живой и смотрела на него с недоумением, хватаясь руками за шею. — Ты что творишь?! — спросил он, чувствуя, как злоба переполняет его. — Ты хоть думала, что творишь?! Зачем ты хотела повеситься? Это был тот самый крик души, о котором Эсист предположила, услышав его историю о попытке самоубийства. Когда она полностью пришла в себя, то тут же оттолкнула его от себя, звонко ударив своей ладонью по его рукам, что обнимали его. — Не трогай меня, — сказала она, встав с пола и стянув с себя мокрые шорты, вытирая ими ноги. — Что случилось? — спросил он, смотря на красные следы от её руки. — Почему ты стала странно себя вести?Она молча ушла из гаража и направилась в ванную. Сейшин пошёл вслед за ней, всё время стараясь схватить за руку и остановить её, но девушка из раза в раз выдёргивала её. — Я просто не хочу тебя видеть, оставь меня в покое, — ещё более грозно сказала она, закинув шорты и трусы в стиральную машину. Лучше бы она продолжила ничего не делать, как и было в последних несколько [Безднах]. — Сначала ты выпьешь успокоительное, а после обеда мы съездим в больницу — здесь простыми лекарствами без консультации с врачом не обойтись, — он схватил её за руку и крепко держал её до хруста костей. Как бы сильно Эсист не старалась выдернуть её из его хватки, теперь это было почти невозможно сделать. Она даже не могла подумать, что его хватка может быть настолько сильной. — Я в порядке! — сказала она, уже стараясь обеими руками ослабить его хватку. — Никакие эти ваши таблетки мне не помогут — только деньги зря потратишь. Не нужны мне эти врачи. Я абсолютно в порядке, видишь? — она хотела улыбнуться так же, как и улыбалась всё время до того, как вся жизнь полетела к чёртовой матери, но вместо милой и широкой улыбки получился просто звериный оскал, который она держала так долго на своём лице, что мышцы вокруг рта начали болеть. — Прекрати, — сказал он, смотря на её оскал. Ему было просто мучительно на неё смотреть. — Что с тобой случилось? Ты ведь была такой целеустремленной и жизнерадостной девушкой раньше! Что с тобой стало?! Где та Эсист, которую я знаю?! С начала августа ты будто стала абсолютно другим человеком!Звериный оскал спал с её лица. — А ты чем лучше? Ты даже не можешь сказать ?я люблю тебя?, когда мне это действительно нужно. Ты не хочешь даже попытаться меня слушать и открыться мне. Когда я хочу узнать о твоём прошлом или поинтересоваться, в порядке ли ты, ты тут же говоришь, что не хочешь мне это говорить, я не пойму ничего и это всё слишком сложно. Одни уходы от темы!— Ты никогда не спрашивала меня о прошлом — это я могу точно сказать. — То есть, если я тебя спрошу, почему ты ненавидишь эту деревню или почему Мивако такой стала, ты тут же мне в подробностях обо всём расскажешь? Или, если я захочу узнать все твои скелеты в шкафу, ты тут же мне их покажешь?! Да?!Наконец, его хватка ослабла, и Эсист ту же выдернула свою руку и спрятала её под футболкой, чтобы он больше не мог схватить её. — Так и будешь молчать? — спросила Эсист. — Конечно, ?жизнерадостная и целеустремленная Эсист? внезапно начала требовать больше, чем ты хочешь, чтобы она от тебя требовала, да? — Это неприятные для меня темы, поэтому я о них не говорю. Зачем тебе о них знать?— Затем, что я твоя девушка, к которой ты всегда можешь обратиться за помощью или поговорить. Я всегда говорила тебе, что чувствую и по какому поводу переживаю — ты знал обо мне ни больше, ни меньше, чем знала о своём самочувствии я сама. Если ты не хочешь открываться мне, то и я буду вести себя точно также. Согласись, что при подобном раскладе это более, чем справедливое решение, — он молчал, словно зная, что сказать, но не находя в себе силы это сделать. Ему не хотелось, чтобы их разговор закончился именно на этом, иначе потом их отношения окончательно разрушатся, но сказать что-то другое было сложно. — Конечно, ты можешь мне открыться, и я попытаюсь возобновить с тобой прежние отношения. Тебе надо будет всего лишь быть со мной честным и откровенным, только и всего. Выбор за тобой. Разумеется, он ничего не выбрал. Просто продолжал стоять столбом перед ней и молча пялиться на неё. Хотя, Эсист уже привыкла, что от него уже не добьёшься честности с самим собой. Что уже говорить, чтобы быть честным с нею? * * *— Вся эта эпидемия и внезапные смерти меня скоро в могилу сведут. Причём, во всех смыслах! — Неужели это настолько сложно? Найти причину смертей и составить диагноз? — Из-за всего этого, я боюсь выйти из дома и вообще что-либо делать. — Как будто ты до этого была другой. — Ой, кто бы говорил! Эти непрекращающиеся разговоры преследовали Эсист везде. В кафе, где теперь она работала время от времени, на лавочках по пути из точки А в точку Б и, конечно же, разговоры других монахов и прихожан в храме. От этих разговор её тошнило — особенно от слов ?кровь?, ?убийство?, ?смерть? и ?справедливость?. Она жила сейчас самой обычной жизнью, ни пытаясь и ни надеясь. Ей было и одновременно плохо — настолько, что, казалось, ничто не могло улучшить её состояние — и абсолютно всё равно на все события в деревне. Что эпидемия, что шики, что психоз людей, что будущая бойня — всё уже не имело для неё никакого смысла. С 9:30 до 19:30 часов она была на работе, причём её уже не волновало, где работать и что делать, главное — просто работать, а потом просто валялась в своей комнате, не находя сил даже на ужин. Единственное, что она ела — это антидепрессанты и различные жидкие смеси, которые ей давала Мивако. Кстати о ней — по настроению и эмоциональному состоянию Эсист стала точной её копией. Это абсолютно не радовало Сейшина, но он не мог запретить ей приём лекарств, потому что она пила не больше и не меньше указанной дозы. Он и сам понимал, что ничем не мог ей помочь, ведь даже их разговоры были короткими и не несли в себе никакой информации. — Вы слышали? Недавно умер сын дочери отца главы семьи Ясумори. Ему было всего 30 с чем-то лет! — Какой ужас! — Моя любимая внучка недавно скончалась — два дня назад были похороны. — Правда? А я только сегодня об этом узнала. — Сейчас любой может умереть. — Может быть, мне надо перестать пить вино по утрам? — Да тебе всё равно недолго осталось. А где проводились похороны? — В соседней вселенной. Говорили, что там лучше всего проводить похороны. — Ну, не знаю, вся моя семья была закопана здесь, а значит, и я должна быть здесь закопана!Разговоры старушек на лавочке посреди улицы всё больше походили на несвязанный бред — ни один человек не будет так разговаривать. Хотя, в этом не было чего-то странного, думала Эсист, стоя напротив них почти что вплотную и иногда тыкая в них пальцами, они — всего лишь проекции её разума. — Здравствуйте! — прокричала она в ухо одной бабушке, что была ближе к ней.Она медленно повернула к ней голову и замолчала. — Подслушивать нехорошо. — Нехорошо не замечать меня, когда я стою рядом с вами, — ответила Эсист. Ей было плевать на то, что они говорят — ей было просто интересно, как именно они будут себя вести. — Ответьте на вопрос — что должен делать каждый житель деревни Сотобы?Они мгновенно все встали в полный рост и, набрав в грудь как можно больше воздуха, закричали: ?Здороваться каждую секунду своей жизни со всеми жителями нашей деревни! Не закрывать дверь на замок даже ночью! Пить только вино из винной лавки Оокавы-сана! Забыть о своих желаниях и выполнять наши устои!?.Они продолжали кричать свои правила, смотря на кого угодно, но только не на Эсист. Эти полуживые старушки выглядели жалкими и отстранёнными от всего мира. Как если бы она смотрела кукольный театр, где всеми героями управляет один человек, лишь слегка меняя интонацию каждого героя. От этой мысли её губы расплылась в нервной улыбке, после чего она ушла, и никто ей и слова не сказал. Её никто не замечал. Она уже давно не видела Бога, да и не хотела видеть — не нужен он был ей. Когда Эсист увидела маленького жука, который медленно переходил через дорогу, чтобы скрыться в траве, она подняла ногу, согнув её в колене, и со всей силой ударила ступнёй по нему, размазав по пыльной дороге. Она водила ногой по дороге вперёд-назад, оставляя после него лишь чёрный след из соков и растоптанного в порошок тела. Девушка хотела пойти в храм и забить на работу, но ноги шли по непонятному маршруту. Чем больше она начинала сомневаться в действительности, тем больше мир становился фальшивым. Дома были сделаны из картона, на котором цветными мелками были нарисованы окна и двери. Всё пространство было сплошным картонным квадратом, внутри которого дети разрисовал фломастерами, мелками и карандашами всё, что только можно: траву, деревья, дома, людей, животных и различные мелкие предметы, вроде кухонных атрибутов, кровати, еды и воды. Всё вокруг фальшивое. Но, что самое ужасное — даже если люди станут игрушечными тряпичными куклами, не способными нормально разговаривать, они всё равно убьют Мивако и Сейшина, а если это не сработает, то Бог доведёт Мивако сначала до убийства Сейшина, а потом и до самоубийства. Формула очень простая — если не убийство, то самоубийство. Какой-то странный детский смех начал раздаваться со всех сторон. Мерзкий, раздражающий и звонкий смех, от которого хотелось оторвать себе уши или свернуть их в трубочки. Богу нужны её страдания и её боль, чтобы ими питаться, подумала Эсист, значит, он способен испытывать голод или обжорство. Что, если устроить ему передозировку? Пусть захлебнётся или подавится её моральной скорбью, болью и мыслями о самоубийстве! И почему это Эсист должна сдерживаться и держать всё в себе, когда это всё равно ни к чему хорошему не приведёт, а только сделает ей самой хуже?! ?ЛАДНО! РАЗ УЖ ТЫ ХОЧЕШЬ ПО МАЛЕНЬКИМ ЧАСТИЧКАМ СОЖРАТЬ МЕНЯ, ТО Я С УДОВОЛЬСТВИЕМ ЗАСТАВЛЮ ТЕБЯ СОЖРАТЬ МЕНЯ ВСЮ И СРАЗУ!? — подумала Эсист. Всё это довело Эсист до такого безумия, что она схватила себя за волосы и больно дёрнула их, желая вырвать их с корнем. Девушка начала кричать и прыгнула головой вперёд, находясь в горизонтальном положении. Упав на землю, Эсист продолжила кричать и кататься по траве, наблюдая, как весь мир вместе с небом крутится вокруг неё. Ничто в этом мире не могло ей помочь. Исход будет всегда для неё только один — она сойдёт с ума и окончательно умрёт изнутри, вследствие чего будет постоянно убивать Сейшина и Мивако. Когда она врезалась в дерево и остановилась, Эсист всеми силами молилась, чтобы её голова взяла и взорвалась. Внутри раздавалось громкое шипение; каждая клеточка головного мозга была будто заряжена электрическим током. Всё кружилось и поворачивалось то влево на 60°, то вправо на 120°, а одно дерево она могла видеть в нескольких местах одновременно. Девушка провалялась так полчаса, смотря на всё это выпученными и испуганными глазами, пока всё, наконец, не замерло. После этого она просто встала и вновь пошла. В волосах были иголки хвои и засохшие листья. В глаза намеревались заползти мелкие насекомые и кусочки пыли. Пока Эсист каталась по земле вниз со стремительной скоростью, она успела абсолютно потеряться. Идя только вперёд, никуда не сворачивая, она вышла к больнице Одзаки, где в беседке несколько врачей о чём-то увлечённо болтали с медсёстрами, которые смеялись и улыбались. Они посмотрели на неё все разом, обращая внимание только на грязную одежду и волосы. Взяв камень, который был в два раза меньше кулака, девушка бросила его в них, и он громко врезался в столб беседки, оставив там еле заметную вмятину. Когда они даже глазом не моргнули в тот момент, когда камень летел в них дольше одной секунды, ей стало всё равно на всё, что здесь только есть. Она ушла вприпрыжку, громко и сухо смеясь. Какая разница, что о ней подумают врачи и медсёстры — они же просто куклы! Что ей могут сказать старики и старушки, сидевшие на лавочке? Да ничего, сказала сама себе Эсист. Мир снова искажался, как и во время убийства Сейшина.— Убийства Сейшина..... — сказала она, остановившись. Это имя действовало на неё, как холодная вода, которую вылили на её обнажённое тело в невыносимо жаркий день. Кожа резко становилась твёрдой, тело покрывалось гусиной кожей, сосуды резко расширялись, и кровь начинала с огромной скоростью перемещаться по сосудам. Её сознание до этого думало, — или, по крайней мере, старалось думать — что это всего лишь плохой сон, но сознание не могло обмануть разум, и поэтому, Эсист знала, что это она застрелила Мивако, а позже убила Сейшина своей кровью. САМА. Она ненавидит единственных людей, которые были к ней добры. Ненавидит и ничего не может с этим поделать! Однако она всё время старалась не думать об этом и постоянно убегала. Сейчас она будто видела всё это со стороны и видела на своём лице безумную улыбку, будто убийства доставляли ей удовольствие. Её разум постоянно вылетал из её тела и навёрстывал круги вокруг неё, постоянно приближаясь и отдаляясь. Эсист могла это видеть, и от этих бесконечных кругов, её выворачивали наизнанку. Хоть лёгкие были изнутри сухими, как изюм, она вновь побежала, еле успевая глотать ртом воздух и обжигая им себе горло. Бегая по этому нарисованному миру, где было почти невозможно ориентироваться, она выбежала к винной лавке, куда стремительно, даже не думая, забежала. Эсист врезалась лбом в пол и на минуту затихла. Она всё ещё не могла успокоиться — адреналин всё ещё кипел и выделялся в огромном количестве — и поэтому, продолжила бежать из стороны в сторону, врезаясь в стены, оставляя на них кровавые следы, смеясь и крича. Ей стоило замолчать, ведь кто мог её услышать здесь? Кто мог ей помочь? Кто вообще в этом мире мог ей помочь с её проблемами?! Сейшин и Мивако — единственные люди, которым не всё равно на неё — чем они ей могут помочь? Что они могут сделать, кроме как погладить по голове, обнять и утешить словами? Эсист умолкла, потому что.....а как ещё могли развиться события? Не будет же она кричать вечно. Сейчас она хотела даже те бессмысленные объятия, потому что без них у неё сейчас есть только куча вина в бутылках. Сил, чтобы бежать не было и она, слабо врезавшись в дверь и оперевшись на несколько секунд на него всем телом, упала на пол и просто прижала руки к двери, будто она была каким-то преступником, которого, наконец-то, арестовали невидимые копы. Горло болело так сильно, будто она, прополоскав его гвоздями, запила стеклом, а в конце расцарапала ногтями. Слёзы не текли фонтаном, нет, это были маленькие, размером в снежинку, капли, что иногда просачивались сквозь глаза. Её лицо корчилось в ужасе. Эсист держала рот открытым, будто она кричала, но звук не выходил за пределы её головы. Упав на пол, девушка оттолкнулась ногами от стенки и проехала на небольшое расстояние к центру комнаты. Девушка могла прочувствовать, насколько сильно её тело напряжённо. Позвоночник болел, и, казалось, вот-вот изогнётся во всех местах и сломается. Руки и ноги стали такими же холодными, как и пол, и от этого создавалось ощущения, что они проваливаются сквозь него. В голове была настолько сильная каша, что её невозможно было расхлебать. Эта каша состояла из слов Бога, её собственных мыслей, реплик Сейшина, Мивако и других людей. Они наслаивались друг на друга, раскалывая её черепную коробку. — Заткнитесь.... — прошипела она, сев на колени и схватив одну бутылку вина, что была ближе всех. Даже сейчас, когда Эсист старалась прийти в себя и успокоиться, мысли не утихли, а продолжали разрушать её мозг. — ЗАТКНИТЕСЬ!!! — закричала она, кинув эту самую бутылку. Бутылка взорвалась и стала похожа на огромную кляксу светлого бордового цвета. Вино потекло по всем стенам, заполняя собой всё помещение. Она схватила самый большой кусок стекла с острым концом и начала резать свою руку. Направляя всю свою злобу на руку, она рвала кожу в одном и том же месте, чтобы дорезать до вены так быстро, что она не успевала заживать. Эсист брала небольшие кусочки стекла и вставляла их в порез, чтобы он не заживал, позволяя крови течь на пол, после чего, слизывала её с дьявольской одержимостью. ?Моё тело — всего лишь бесконечный кусок плоти и крови, который можно использовать и играть с ним сколько душе угодно. Правильно, именно так всё и есть. Что если не сам мир фальшивка, а я сама? Может быть, я уже давно не человек или личность, а просто модель, которая должна здесь присутствовать или персонаж чей-то книги, которой нет конца??Эсист хотела умереть здесь и сейчас. Повеситься, прыгнуть в ту пропасть, чтобы сотни каменных кольев проткнули её тело насквозь. Но она знала, что это всё равно не сработает и, в противном случае, она очнётся в новой адской [Бездне]. Глаза заливаются кровью. Перед глазами лишь тьма, в которой она видит странные, похожие на стволы деревьев, покрытые длинными чёрными шипами, штуки. Валяясь на полу в полуживом состоянии, Эсист начинает плакать внутри себя. Слёзы не текли из глаз, а лицо не кривилось от боли, девушка находилась в спокойном состоянии внешне, в то время, как на самом деле, внутри неё плакал ребёнок, что умер уже давно. Взяв бутылку и, с большим трудом открыв её, Эсист сделала несколько больших глотков. По горлу распространилось неприятное ощущение — крепкое вино распространялось по разорванному горлу, обжигая его. Однако ей было всё равно на это, и она уже намерено вливала в себя всю бутылку, не думая о том, что она могла лопнуть.?Блять, пусть этот мир и всё вокруг схлопнется....?* * *Когда она не вернулась этим вечером домой, Сейшин вышел на её поиски. В последнее время она стала слишком странно себя вести. Тошио сказал, что у неё клиническая депрессия — это абсолютно его озадачило в тот момент. Эсист? Чтобы у Эсист, которая всегда была трудоголиком и оптимистом, была депрессия? Звучало как шутка, если бы это не было правдой. Они поили её специальными таблетками, которые не улучшали её состояние, но забирали огромное количество денег, как она и сказала в конце лета. Ему было мучительно на неё смотреть. Мучительно из-за своей беспомощности. Но больше всего он боялся не того, что Эсист могла подловить ту заразу, из-за которой многие жители деревни умирали, а от того, что она могла действительно покончить с собой. Повторить ту попытку самоубийства. От мысли, что прямо сейчас она прыгает с обрыва в ?Адскую дыру? или вешается на толстой и прочной ветке одной из тысячи осин, по телу бегали мурашки, а сердце уходило в пятки. Он бежал по улицам, выкрикивая её имя и спрашивая всех, кого только встречал на пути, не видели ли они Эсист. Всё вокруг выглядело странно, пока он бежал по пыльной дороге. Люди были вытянуты в длину или в ширину, имели несколько конечностей на одном месте или мутировали в нечто настолько ужасное и мерзкое, что нельзя было описать словами, не прибегая к мату. Всё вибрировали, плавилось и мерцало яркими цветами. Ему становилось плохо и страшно.— Что тут творится? — спрашивал он у прохожих. [Если всё бессмысленно....] — хрипело существо, расплываясь. [.....то нужно всё уничтожить, чтобы оно возымело смысл.....]Нашёл он Эсист в винной лавке, среди десяти разбитых бутылок из-под вина. Её руки были раскинуты в сторону, а одна нога согнута пополам. Она что-то бубнила под нос, дёргалась и всё время хотела сделать ещё один глоток из пустой бутылки. Рот и весь подбородок был вымазаны в желудочном соке розоватого оттенка, что придавало ему вино.— Слава богу, что мне удалось тебя найти, — говорил он, выводя её на улицу. Поставив её на ноги и наклонив тело вперёд, он подождал, пока её вырвет. — Не смей говорить ?слава богу?! — закричала Эсист, после чего наклонила голову вперёд. Изо рта полилось огромное количество вина вперемежку с желудочным соком. Иногда оно выливалось через нос, обжигая его изнутри. — Хорошо, просто я очень сильно переживал за тебя. Ты в последнее время и так сама не своя, а тут ещё ты внезапно куда-то пропала, — сказал он, понимая, что она не слушает его даже в пол-уха. Хоть он нашёл её пьяную вусмерть, он был рад, что нашёл её хотя бы живой.Эсист постоянно бормотала что-то себе под нос, когда он вытирал ей лицо низом её футболки. — Лучше ничего не говори, а то тебе хуже станет. По пути она толкала его, а после обнимала и просила не отпускать, падала и не хотела вставать. — Я ненавижу тебя! — закричала она, оттолкнув его от себя в очередной раз. — Я столько сделала ради тебя, а ты даже не можешь сказать, что любишь меня....а это единственное, что мне нужно!! Просто возьми и убейся!! ПРОСТО СДОХНИ — УЙДИ ИЗ МОЕЙ ЖИЗНИ И ДАЙ МНЕ СПОКОЙНО УМЕРЕТЬ!!!Её голос сорвался. Она только и могла издавать громкие хрипы, держась руками за горло. Все силы ушли в обвинения и оскорбления, после которых она вновь упала на землю. Сейшин лишь глубоко вздохнул и поправил очки, что съехали на кончик носа, и поднял её на ноги. Ему приходилось весь остаток пути тащить на себе полуживую Эсист, ноги которой стали ватными, как у тряпичной куклы.— Ты же говорила, что больше не будешь пить.... — сказала он, хотя прекрасно понимал, что она не ответит. Дома она просидела весь вечер в ванной, напившись таблетками от головной боли и от отравления. Никто не трогал её. Галлюцинации не мучали её. Ничто, казалось, не хотело иметь с ней ничего общего. Она отказывалась идти на работу, когда её спрашивал об этом Сейшин, говоря, что ей нехорошо. Вновь эта волна, из-за которой не хотелось ничего делать, окутала её и тянула как можно сильнее на самое дно. Тот и не настаивал на этом. Он пытался с ней поговорить, но ничего не выходило дальше пары банальных фраз. Всё было так же, как и раньше, в первые дни её жизни здесь, только теперь, вместо страха перед общением с другими людьми, теперь в ней было безразличие к чему-либо. Однажды, к ней в комнату зашла сама Мивако, которая никогда почти этого не делала. — Эсист, ты не занята? — спросила она. Эсист кидала недавно купленный попрыгунчик об картонную стену, чтобы тот, один раз ударившись об стену, а затем об пол, вернулся к ней назад. — Можешь мне кое с чем помочь?Эсист слабо кивнула и направилась вместе с ней на кухню, где на столе их ждали две кружки чая. — Так, что я должна сделать? — Поговорить со мной. Думаю, за чашкой чая это лучше всего сделать. Всё выглядело точно так же, как и тогда. Ощущения, будто она вновь попала туда. Эсист, прям, могла чувствовать пальцами пистолет у себя в руках. Она сжимает его так крепко, что руки запотевают. Но Мивако пила чай и молча смотрела на Эсист, будто у неё на лбу были написаны специальные шифры. — Эсист, возможно, я не понимаю, что происходит у тебя в голове, и что ты делаешь, пока никто не видит, но я понимаю твои чувства. Я вижу твои эмоции, даже когда ты пытаешься их скрыть и могу лишь по глазам определить, что с тобой не так. Пусть я не такой психолог, как Сейшин, но я хочу помочь тебе. Пистолет стал ещё более ощутим, будто он материализовался из воздуха. Опустив взгляд на колени, где была левая рука, Эсист действительно увидела пистолет. Мивако слегка опустила корпус тела вперёд, будто увидела пистолет, но всё равно сделала вид, что не увидела его. По крайней мере, так думала Эсист. — Помочь мне? И каким образом? Как я могу быть уверенна, что твои слова имеют хоть какие-либо смысл и пользу?Мивако продолжила молчать, иногда делая маленькие глотки чая. Покрытые порезами руки держали кружку только кончиками пальцев. — Эсист, если говорить честно, то я ненавидела свою настоящую семью....своего отца, свою мать, своего брата и саму себя. Я ненавидела свою ничтожность и то, что я была слишком маленькой, чтобы постоять за себя. Если подумать, именно тогда моя ненависть ко всему и зарослась. Я хотела быть другим человеком, не такой, как моя мать, при этом умудрившись стать....даже чем-то ещё более жалким. — Зачем ты мне это рассказываешь? — Ты ведь не просто так поссорилась с Сейшином? Потому что он ничего тебе не рассказывает, так ведь? — Эсист недовольно отвела взгляд в сторону, стараясь забыть эти слова. — Мы не просто так хотим, чтобы никто не знал ни наше прошлое, ни наши грехи. Я не хочу рассказывать об этом, потому что это было давным-давно и ничего уже нельзя исправить — даже мне самой не поможет ни один врач. Сейшин убедил себя, что никто его не понимает и не сможет ему помочь — только он сам. Но он сам не знает, как это сделать. И из-за этого, возможно, мы и сходим с ума. Деревня убивает нас, требуя быть идеальными и выполнять только то, что они хотят, — она указала пальцем на появившуюся улыбку. На этот раз она казалась излишне вымученной, словно кто-то намертво закрепил уголки рта степлером. — Это всего лишь маска. Под ней находятся проблемы и всё то, что я и Сейшин хотим забыть, но что всё ещё с нами. Нам стало бы лучше, если бы мы убили себя, но жизнь не так проста. Я просто продолжила жить так же, как и всегда, даже после того ада, что произошёл со мной. Сейшин же..... — её глаза заблестели. Это зрелище всё ещё было чем-то иным. То, как Мивако плачет, всегда будет завораживать. Слёзы стекались незаметно. Её кожа не краснела, а голос оставался прежним. — ....решил, что отныне он должен забыть, кто он вообще такой и не разбираться в своих проблемах. Деревня заставила его отказаться от самой концепции выбора и посадила на его плечи всю ответственность, к которой он не был готов. Эсист....у тебя есть шанс всё исправить. Я знаю, что тебе кажется, что выхода нет, но это не так. Выход есть всегда. Просто иногда, ради достижения цели, нужно переходить грани дозволенного. Достигают своих целей те, кто порвал все свои вены, кто разбил голову об асфальт и сорвал свою кожу. Даже если после этого тебя выкинут на помойку, и тебе будет казаться, что ты потратила все свои усилия зря, ты должна знать, что, хотя бы, пыталась. Что ты не оставалась сидеть на одном месте и ждать чуда!— Ты ведь видела мой пистолет, — сдавленно сказала Эсист, направив дуло пистолет ей в живот. — Видела и, вероятнее всего, знала, зачем он мне и всё равно говорила мне это. Зачем так сильно издеваться надо мной? Мне и так тяжело на это решится, а ты сыплешь на эту рану соль.— А кто сказал, что я позволю тебе убить меня? Я буду сопротивляться, даже если ты этого не хочешь. Я умру, но точно не от твоих рук. Поэтому, перед своей смертью я просто хочу дать тебе хотя бы один дельный совет, — она отстранилась от Эсист и обхватила руками пистолет. — А теперь скажи, зачем ты хочешь убить меня?Её голос звучал страшно спокойно. Любой человек хотя бы начал нервничать, поняв, что его плоть сейчас разорвут металлические пули. Но Мивако будто ждала этого и готова была принять смерть с улыбкой. Даже в первый раз она не испугалась, а скорее просто удивилась внезапности всего того действия.— Потому что эта деревня скоро сгорит, а ты будешь убита поехавшими жителями деревни. Живыми мы отсюда никогда не выберемся...и мёртвыми тоже. — Значит, ты не хочешь, чтобы я умерла мучительной смертью и, поэтому, решила убить меня сама? Это так мило с твоей стороны, я правда очень тронута. Но этого не будет, — всё ещё спокойно сказала Мивако, разжав пальцы и взяв пистолет в свои руки. — Я не хочу, чтобы ты начала ещё сильнее мучить себя мыслями, что ты убила меня. Чтобы я после смерти кого-то мучила своей жалкой смертью? Ха-ха!— Мивако.... — с изумлением на лице сказала Эсист. Её поразили эти слова. Ей начало казаться, что это был абсолютно другой человек, принявший облик Мивако. — Да что вы за семья такая?! — риторически спросила Эсист, издав странный смех. — Где хоть малейшая в тебе, или в Сейшине, или в Шиммее доля желания жить?! Почему вы абсолютно все идёте на минное поле, прекрасно зная, что умрёте?! Вы же все эти годы нормально жили, так, что вдруг такого случилось, что вы все вдруг самоубийцами стали?! — А что, если я просто хочу умереть?! — закричала Мивако. — Ты не подумала об этом?!Эсист замолчала в сию же секунду. Лицо Мивако на несколько секунд перекосилось в настолько злобной и страшной гримасе, что можно было видеть не только каждую морщину и складку на её лице, но и все зубы, которые были спрятаны всегда за губами. Эсист никогда не слышала крик Мивако. Он был подобен выстрелу из танка прямо в неё — девушка вздрогнула и, не удержав равновесия, упала на пол, смотря на неё. — Если честно, то я догадывалась об этом раньше, но никогда не задумывалась по этому поводу слишком сильно. Сейчас, из-за того, что ни ты, ни Сейшин мне ничего не говорите, я абсолютно потеряна и не знаю, что думать насчёт вас! — сказала Эсист, смотря на пол. — Раньше мне просто было достаточно общения и проведения времени с тобой и Сейшином.— Как и всем другим. Всем достаточно только моей оболочки и паршивой улыбки. Не существует никакого понятия свободы или индивидуальности. Нам нужно только быть их куклами, которыми они будут играть до конца наших дней. Деревня лицемеров. — Поэтому ты хочешь умереть?— Не только. У меня нет сил, чтобы перечислить все причины. Что плохого в том, чтобы желать себе смерти? Я не какой-то подросток, который из-за первых эмоциональных срывов решил покончить с собой, даже не начав толком жить, а человек, который видел слишком много. Даже счастливые моменты не помогают сделать мою жизнь лучше — они просто позволяют мне прожить обычный день, не чувствуя ничего. Редкие яркие краски не смогут затмить палитру всевозможных оттенков испражнений. — А Сейшин? Даже ради него ты не можешь жить?— Я, в принципе, живу только ради него. Я люблю его, но при этом даже не понимаю, что такое ?любить человека?. Я прекрасно знаю, что не была хорошей матерью и не способна воспитывать детей. Я осознаю, что лучше бы и вовсе не рожала его — всем было бы только лучше....и мне и ему самому. Возникло напряжённое молчание. ?До-о-он, До-о-он, До-о-он? — единственный звук, который можно было услышать, если очень хорошо прислушаться. Где-то шла толпа людей, несущих на своих плечах гроб. Во главе шли несколько монахов со сложенными ладонями у груди, которые тихо продолжали свои длинные сутры. Среди них был и Сейшин, чьи белые волосы выделялись на фоне всех остальных монахов. Каждые похороны сопровождались этим звуком — звуком странного инструмента, похожего на шарик больших размеров с небольшим количеством дырок по всей площади, внутри которого было несколько маленьких шариков. Люди постоянно трясли эти шарики в своих руках и при каждом движении они задавали этот громкий звук — ?до-о-он, до-о-он, до-о-он?.— В глубине души я осознаю, что вся эта эпидемия не просто так появилась именно в этой деревне, где главный бизнес — торговля осиновыми надгробиями и сотобами. Мы все умрём и это, в какой-то степени, даже неплохо. Можешь сделать мою последнюю просьбу? — спросила она, осматривая пистолет, чтобы понять приблизительно, как он работает. Увидев, что Эсист кивнула, она продолжила. — Уничтожь Бога, хорошо? Желательно вообще всё, что возомнило себя всевышними судьями, которые обеспечат каждому человеку жизнь в аду. На какое-то время Эсист даже не знала, что и сказать в такой ситуации. Мивако будто проникла в её сознание и узнала обо всём: о Боге, о [Безднах], о смертях и будущей бойне. Взяв себя в руки, Эсист встала с пола и, выпрямив спину как можно сильнее, набрала в грудь побольше воздуха. — Хорошо. Обещаю, я разорву Бога в клочья и съем его заживо, — сказала она со злобой, сжав руки в кулаки. — Подожди!... — чуть ли не закричала она, увидев, как Мивако подставила пистолет к правому виску. — Можешь мне ответить на один вопрос, только честно? Откуда у тебя эти шрамы на самом деле? Это ведь не просто стекло. У тебя ведь есть ещё и надписи на спине...— Ты правда хочешь об этом знать?— Да. Мне плевать, если то, что ты скажешь, будет мне неприятным. Я хочу узнать тебя, только и всего. Она глубоко вздохнула и посмотрела на свободную руку, всматриваясь в каждый порез. — Моя мама изрезала мне руки в качестве наказания, когда я попыталась её убить.... На этой непонятной и странной ноте она нажала на курок. Её тело слегка наклонилось в сторону, после чего упало на пол перед ногами Эсист. На секунду вокруг левого виска образовалось красное пятно, из струй крови и мозгов, что вылетели под давлением этой самой пули. Из её ушей потекла кровь, а на виске осталась небольшая, диаметром с указательный палец дырочка, в которой можно было, хоть и не сразу, рассмотреть плоть изнутри. Какое-то время она дрожала, но всё равно нашла в себе силы выстрелить в себя ещё раз, только на этот раз промахнувшись и попав в глаз. Глаз вытек вместе с кровью, оставив в глазнице лишь остаток глаза, его оболочку вместе с роговицей и радужкой. Роговицу и радужку уже нельзя было рассмотреть, поскольку всё заплыло красным.?Я ВООБЩЕ ЗНАЛА ТЕБЯ, МИВАКО?! ПОЧЕМУ Я НЕ МОГУ ПОВЕРИТЬ ТВОИМ СЛОВАМ?!?Эсист села на колени, не чувствуя ничего. Она была слишком сильно морально истощена к этому моменту и её эмоции сошли на нет, даже если бы у неё на глазах жители деревни замучили их до смерти. У неё нет больше сил плакать, однако есть силы только проклинать всё вокруг. Повернув Мивако лицом к потолку, она заметила, что её губы всё ещё застыли в улыбке. Как бы Эсист не старались изменить её лицо, улыбка намертво застыла на её лицо. Её тело всё ещё дрожали — умереть сразу же даже с такими ранами непросто. Внезапно её правая рука начала дрожать сильнее, чем всё остальное тело. Она стиснула зубы, которые не были теперь спрятаны за распухшими от крови и давления, губами. Мивако все свои последние силы потратила на то, чтобы поднять руку и начать тянуться куда-то наверх, к потолку, к солнцу или к Богу, растопырив пальцы настолько, что они начали изгибаться в неестественных местах. Женщина тянулась куда-то туда, куда теперь она никогда не сможет попасть. В единственном глазу, который также стал красным и начал медленно набухать, читалось отчаяние и неконтролируемая злоба. Возможно, злоба была направлена на собственную семью, возможно на Бога, которого она всегда проклинала, а, возможно, на всё сразу. Вряд ли Эсист выдастся ещё возможность узнать, кого же она проклинает и ненавидит больше всего. Её рука медленно упала и звонко ударилась об кровавый пол. Положив её руку на плечо, Эсист встала и потащила труп в её комнату. Это оказалось слишком тяжело. Все мышцы тела ныли и болели. По пути она несколько раз уронила Мивако на пол, после чего извинялась и вновь брала её на руки. — Знаешь, Мивако, — сказала она, закрыв ей глаза и положив труп на кровать так, чтобы дырка в виске смотрела не на потолок, а на подушку. — Я правда тронута твоими словами. Знаешь почему? Потому что я смогла убедиться, что ты живая, а не просто фальшивка, как все остальные. Теперь у меня есть смысл бороться. Ты права, Мивако, я должна уничтожить всё, что может иметь надо мной власть. Я ещё не всем пожертвовала, чтобы сдаваться. Я не позволю сломать меня окончательно. Она легла рядом с Мивако и положила свою руку на её грудь и прижалась лицом к плечу. — Я уже это говорила тебе, но повторю.....я люблю тебя....понимаешь, люблю, как угодно...как человека, как ближнего своего, как женщину.....я могу любить тебя, как угодно....знаешь, мне обидно, что я так и не сказала это тебе живой....Запах крови пропитал каждую молекулу воздуха вокруг. Время от времени Эсист смотрел на Мивако и каждый раз её встречала милая, намертво прилепленная улыбка, которая выглядело гораздо зловеще, чем могла казаться на первый взгляд. Когда Сейшин вернулся после очередных похорон, но даже не сразу понял, что вообще произошло. Лужа крови с кусочками мяса на кухне, в которой валялся грязный пистолет и кровавые следы, ведущие в комнату Мивако. Когда он зашёл к ней в комнату, то не сразу заметил, что её грудь не поднимается. — Мама? — спросил Сейшин, сев рядом с ней и положив руку ей на плечо. — Ты в порядке? Больше он ничего не сказал. Когда мужчина дёрнул её за плечи, она перевернулась с боку на спину, и он замер от шока. Половина её лица, которая до этого была прикрыта одеялом и подушкой, была разорвана и была похожа на кровавое месиво. Бледная кожа, пустой один глаз и лопнувший второй, широкая улыбка и засохшая кровь — эти детали её нынешнего портрета он запомнил сильнее всего. Прижав руки к её щекам, он не ощутил тепла. Они были ледяными и твёрдыми. Не было никаких криков или всхлипывания, никаких слёз не было на его глазах. Сейшин просто смотрел в пустоту, прижимая мать к себе, не брезгая пачкать свою одежду в крови. — Мама....мама....мама.... — повторял он, слегка качаясь из стороны в сторону. То, каким именно голосом он повторял это слово, заставило Эсист, стоявшую у входа так, чтобы её не было видно, сжаться до немыслимых размеров. Слегка дрожащий голос, наполненный невыносимой скорбью и отчаянием. Это был тихий шёпот, который разрезал тишину вокруг. Эсист лишь могла слушать, как Сейшин зовёт Мивако, прекрасно понимая, что он держит в руках лишь её телесную, умершую оболочку. Она для него была единственным человеком, кто заботился о нём почти всю его жизнь. Именно она заставляла его жить дальше, потому что больше его ничего и не держало. Но теперь она умерла, а деревня медленно катится к резне. После этого, он закрылся в этой комнате и так же, как Эсист, не выходил из неё, полностью отказавшись от еды и воды. Он проводил сутки с трупом, не жалуясь ни на запах, ни на её разлагающееся тело, которое распадалось от прикосновений. Вот, что он имел в виду, когда говорил про закон в их семье, и что при смерти одного — умрут все. Весь смысл его слов полностью дошёл до Эсист только сейчас. Вслед за отчаянием Мивако, теперь морально разлагается Сейшин и, чем дальше всё это заходит, чем дальше Эсист будет продолжать ничего не делать, тем сильнее он начнёт распадаться у неё на глазах. Самое забавное, что к главе семейства — Мурой Шиммею — это не относится. Будучи просто главным настоятелем этой деревни, он не принадлежал к собственной семье, как именно её важная часть. Его пропажу никто не оплакивал, никому не было дело до того, что важная шишка в деревне внезапно пропала. Для каждого члена семьи Мурой было своё бремя, которое было для него слишком тяжёлым. Мурой Шиммей должен был, даже будучи инвалидом, которому трещина в тазобедренных костях доставляла адскую боль, оставаться настоятелем и выполнять обязанности священника. Мивако должна была заниматься сексом с человек, которого даже не любила, и вынести от него ребёнка, которого даже не хотела. Это всё, ради чего она существует — в этом заключается смысл её существовании. Рождение Сейшина было единственным предназначением, ради которого она всё ещё жива. Из Сейшина всю жизнь вылепляли такую же скульптуру, которую когда-то вылепили из его отца, не обращая внимания на то, что он хочет на самом деле. Он не человек, а всего лишь замена своего отца — очередная кукла без души, предназначенная для того, чтобы молиться за души умерших. Ради этого он и был рождён. Теперь круг замыкается. Мивако застрелилась несколько дней назад, Шиммей ?пропал? вчера утром, а Сейшин.....?НЕ ПОЗВОЛЮ!? — думала Эсист.— Что ты делаешь? — спросила Эсист, зайдя на кухню и увидев Сейшина с ножом в руке. На столе не было ни еды, ни разделочной доски. — Просто решил заточить ножи.... — еле смог выдавить из себя эти слова он. По тону сразу было понятно, что это было стопроцентным враньём. — Кого ты обманываешь?!... — саркастично спросила она, намекая на его плохое умение врать людям. — Ты вздумал убить себя? Или, точнее сказать, вновь попытаться убить себя?— Что за подколки? — спросил он, держа нож наготове.— Никакие это не подколки. Я просто тебя спросила. Так, почему ты у нас решил убить себя? Не можешь пережить смерть Мивако?— Если подумать, то причин много и смерть мамы — одна из них. Вся жизнь, если посмотреть, куда-то идёт не туда. Я поссорился со своим единственным другом, очень скоро эта деревня либо окончательно вымрет и в ней будут жить одни шики, либо Тошио устроит резню и придётся жить среди убийц, ты ненавидишь меня, мама умерла, а отец пропал. Почти все составляющие моей обычной и более-менее счастливой жизни разрушились. — Кроме самоубийства у тебя нет другого выбора? — Возможно, — сказал он. Его рука начал дрожать. По комнате начали бегать блики света, отражающиеся от поверхности дрожащего ножа. — Я просто уже убедил себя в том, что должен умереть, потому что другого выбора и нет. — Так давай. Сделай это! — сказала она, отмахиваясь рукой, чтобы он замолк. Это звучала почти как команда или приказ, который он должен выполнить. — Если ты считаешь, что должен умереть, то просто возьми и сделай это. Он посмотрел сначала на своё обнажённое предплечье, а потом снова на лезвие ножа. Было видно, как его тело начало из-за тяжёлого дыхание штормить из стороны в сторону. То Сейшин прижимал конец ножа к своему горлу или к запястью, то резко отстранял его и начинал почти что плакать. — Что ты стоишь? Делай уже, что собираешься сделать. Если тебе будет так комфортнее, то я просто отвернусь, — раздражённо сказал Эсист, когда он уже несколько минут пытался не то вскрыть себе вены, не то вскрыть артерии на шее.Проходило время. Оно было настолько медленным, что, когда они поняли, что прошло всего несколько минут после начала его мучительных пыток, им хотелось тут же начать биться в истерике. По его лицу начал стекать пот. Вот, казалось, он уже набрался мужества и занёс нож за голову, чтобы вонзить его в живот или в шею. Когда рука с ножом начала стремительно опускаться вниз, то Эсист даже остановила дыхание, а её сердце будто бы замерло в эту секунду. Но всё закончилось также быстро, как и началось — Сейшин остановился прямо перед тем, как кончик оружия коснулся его кимоно. Тут он не выдержал и со всей силой швырнула его на пол, после чего согнулся пополам и упал на пол на колени. Нож отскочил от поверхности пола, начал слегка крутиться, указывая то на выход, то на Сейшина, то на Эсист.— Слабак! — закричал он, закрыв лицо руками. — Ты даже убить себя не можешь! — Кто ?ты?? К кому ты сейчас обращаешься?Эсист уже надоел этот цирк, который он устроил здесь. ?Если хочешь умереть, то умри, если не можешь умереть, то просто живи и не выпендривайся? — так многие считали, и раньше это мнение казалось ей истиной, но, после недавних переосмыслений, девушка поняла, что каждое понятие и высказывание относительно. Не каждый может умереть или найти в себе силы убить себя, а когда приходит осознание этого, то становится на душе ещё хуже и жить уже окончательно не хочется. — К самому себе. Я даже убить себя не могу! — А ты сам хочешь умереть? — спросила Эсист. Когда он молча смотрел в пол, не реагируя никак на её вопрос, Эсист схватила большой кухонный нож и, крепко держа его в руке, направилась к Сейшину. Он с недопониманием смотрел на неё и не до конца понимал, что именно она хотела сделать, хотя ответ был у самого носа. Девушка набросилась на него, прижав своими ногами его к полу и, замахнувшись, вонзила в него нож.....снова. Он на несколько сантиметров вошёл в его живот, не коснувшись внутренних органов. Сильнее сжав в руке нож, она несколько раз провела его остриём об кожу, разрезав её ещё на несколько сантиметров. Сама рана была не длиннее указательного пальца. Кожа разорвалась и из раны маленькими струйками потекла кровь, которая начала пропитывать ткань кимоно. На лице Сейшина застыла гримаса боли и ужаса. Он схватился за живот, сильно зажмурив глаза и стиснув зубы. Казалось, что ещё чуть-чуть, и он взорвётся, и кишки будут валяться на полу. — От этой раны ты не сможешь умереть, но это не отменяет тот факт, что ты чувствуешь боль, — лицо Сейшина говорило само за себя. Он повернулся набок и весь скукожился на нём, почти касаясь лбом коленок. Эсист понимала, что сказала глупость, на она совсем забыла каково это — чувствовать сильную боль. — Ты не смог бы убить себя именно из-за этой боли. Если ты меня попросишь, я убью тебя. Я могу нанести много ударов ножом, и ты умрёшь в течение получаса. Только подумай хорошенько — действительно ли ты хочешь умереть? Готов ли ты смириться с тем, что умрёшь в дерьме, крови и мочи, и я увижу всё это? Ты можешь сказать, что это не так, и что ты хочешь жить. Если ты скажешь это, я тут же обработаю тебе рану. Одно слово и твоя жизнь спасена, — она отпустила его и отошла в другой угол комнаты, сев на пол и оперевшись спиной на стене. — Пока ты мне не скажешь чётко, что ты хочешь — я не сдвинусь с места, даже если ты начнёшь кричать.От его решения зависит, кем будет Эсист — его палачом или спасителем. Серьёзная рана доставляла ему нестерпимую боль, которая постепенно распространялась по всему телу. Слёзы сами наворачивались на глаза. По лицу медленно стекал пот, а тело покрылось гусиной кожей. Сейшин зажмурил глаза; он не хотел, чтобы всё это продолжалось. Пусть всё это исчезнет, и жизнь станет такой же, какой и была до всего этого, думал он. Сейшину не хотелось думать о боли, о крови, которая пачкала пол, его руку и кимоно, о выборе, который он должен сделать, о том, что его мать умерла и о том, что Эсист может его убить. Внутри мужчины горели две стороны, не желающие уступать друг другу: сторона, которая требовала, чтобы он сказал ?я хочу умереть, убей меня!? и сторона, которая говорила, что он должен сказать ?я не хочу умирать, спаси меня!?. Они были одинаково сильны — в одну секунду одна могла стать сильнее на 1%, а в другую секунду стать слабее на 2%. От этого выбора зависит вся его жизнь, и именно поэтому Сейшин был растерян. (Ты слабак)— Я....не знаю.... — еле сорвались с его губ эти слова. Он закрыл лицо руками, испачкав половину лица в крови. Сейшин готов был разрыдаться, признаться во всех грехах и попросить никогда не бросать его, но не мог — просто не мог. Он выглядел и так слишком жалким в её глазах. — Если ты сомневаешься, то велика вероятность, что ты не хочешь умирать, — спокойно сказала она, откинув нож в сторону. — Хоть мне сложно понять тебя, но, Сейшин, я знаю, что ты не такой — ты не хочешь умереть. Человек, который действительно хочет умереть не стал бы думать в такой ситуации. Он говорил о себе плохие вещи — одна была ужаснее другой. Говорил ужасные вещи, что переходили из одной [Бездны] в другую. Эти слова лились из его рта непрекращающимся фонтаном, однако, казалось, что он говорил это не Эсист, которая к этому моменту уже не слушала его, а самому себе или невидимому существу. Девушка, не выдержав его самобичевания, встала и подошла к нему, нарушив своё обещание. Сейшин замолчал. Она схватила его за грудки и отвесила несколько звонких пощёчин на обе щеки, после чего начала трясти. Щёки покраснели и опухли, а голова висела на шее, болтаясь в разные стороны. — Ты думаешь, о чём говоришь?! Всё сказанные тобой слова — всего лишь повод ещё раз услышать от меня, что это неправда? Тебе доставляет удовольствие карать себя грязными словами или что?! Я видела истинное желание умереть — я видела его в глазах Мивако. Она убила себя без колебаний, хотя могла и не верить мне, что её убьют, понимаешь?! Скажи уже, наконец, что ты хочешь?! — строго, срываясь на крик, сказала Эсист. Руки, что сжимали его кимоно, начали дрожать. — Чёрт возьми, если ты всё это время притворялся….ты понимаешь, насколько это жестоко?!Вся её речь от начала и до конца заставила всё внутри него перевернуться с ног на голову, вывернуться наизнанку и собраться заново. Она окончательно разрушила его сомнения. Сейшин попытался глубоко вздохнуть, но его лёгкие будто уже не могли увеличиваться в размерах, и каждый вздох отдавался болью в груди. — Пожалуйста, Эсист.....спаси меня.... — сказал он, окончательно потеряв контроль над своим телом. Оно расслабилось. Кожа побледнела от количества потерянной крови, в голове отдавался слабый пульс, а по ногам распространилось странное чувство, будто их укутали в мягкое пушистое одеяло. Тихий звон раздавался в ушах и создавал странную, прозрачную пелену вокруг его мозга, из-за которой всё вокруг казалось слишком нереальным — как во сне! — ....я не хочу умирать..... — закончил фразу Сейшин, всё-таки найдя в себе силы договорить. Он потерял слишком много крови; голова кружилась, а перед глазами всё расплывалось. Эсист отпустила его и, приобняв за плечи, развязала пояс его кимоно, после чего оголила верхнюю часть тела. Мокрая от крови ткань напрочь прилипла к ране и, когда девушка снимала кимоно с него, ей пришлось в буквальном смысле содрать слой запёкшейся крови, принеся Сейшину неприятные ощущения. Рана была слишком глубокой и большой, чтобы её можно было просто продезинфицировать и перебинтовать. Эсист взяла сахар, бинты и воду. Она перевязывала ему рану, пропитывая её сахаром, чтобы кровь текла слабее. Она попросила его прижимать комок из бинтов и ваты к своей ране как можно плотнее, чтобы не запачкать пол вокруг кровью, что он и сделал. Принеся в комнату набор для шиться, Эсист с трудом просунула нитку в ушко иголки. — Не переживай, я их прокипятила, так что они абсолютно чистые, — сказала она. — Но больно будет всё равно. Сейшин зажал согнутый указательный палец между двумя челюстями и начал громко мычать, впиваясь в него зубами чуть ли не до крови. Тонкая иголка проходила сквозь его кожу и соединяла два края раны ниткой. От одной мысли, что его сшивают, как куклу, внушала в него страх, от которого можно было вот-вот упасть в обморок. Вряд ли он может протянуть с такой обработкой раны больше месяца, подумал Сейшин, но всё равно вздохнул с облегчением, когда Эсист сделала узел двумя концами нитки и убрала иголку обратно в набор. В доме не оказалось нормальных обезболивающих, потому Эсист пошла в аптеку, сказав Сейшину прижимать в ране мешок со льдом. Сейчас, когда лёд прикасался к воспалённой и горячей донельзя коже, он чувствовал странное чувство эйфории на душе. Даже не эйфории, а какое-то счастье, причину которого даже сам не мог понять. Когда Эсист принесла ему целый мешок, наполненный порошками и таблетками, он выпил несколько штук в сию же секунду, как только она протянула ему их со стаканом воды.— Прости меня за всю ту картину, что я устроил вчера, — устало сказал он, сидя на крыльце храма. Время от времени он трогал живот, будто проверяя, сон был это или же нет. — Ничего. Главное, что ты сделал вывод, а не просто молчал. Но, если честно, ты меня разочаровал. Не думала, что можно было нечто подобное ожидать от тебя. Он закрыл глаза. На лице было еле заметное смущение. Уголки рта слегка искривились в неловкой улыбке. —Мне стыдно за это. Я не хотел, чтобы ты меня видела таким.....жалким.....я боялся этого сильнее всего....— Чего именно боялся?— Что ты отвернёшься от меня. Я знаю, что это звучит очень глупо, но это так. У меня есть только один друг, которому я больше не могу доверять, отец, которого я никогда не понимал и мать, которую я уже уничтожил, из-за чего она никого больше не понимает, — он замолчал, ещё раз прикоснувшись к ране, скрытой за бинтами и ватой. — Всё уже прошло, Сейшин — тебе не нужно оправдываться передо мной. Мне уже надоело слышать твоё нытье и оправдания. Можно было уже давно рассказать о своих ?скелетах в шкафу?, но ты разводишь передо мной всё новую и новую воду. — Прости.... Он медленно пододвинулся к ней поближе и положил голову ей на плечо. Она не стала больше его отталкивать или как-то на это реагировать — Эсист как продолжала сидеть рядом, так и продолжала. После этого они продолжили жить так, будто этого вечера и не было в их жизни. Эсист взяла на себя готовку, а Сейшин последующее мытьё посуды. Труп Мивако медленно разлагался в своей комнате, лёжа в своей кровати в позе покойника. Если бы по её коже сильно провести чем-то, то, наверняка, самый верхний слой сполз бы и показал им гнилое мясо, в котором вились бы черви. Глаза уже давно засохли, а волосы стали на ощупь такими же, как солома. Одеяло облепило кожу, и содрать его было невозможно, не повредив сам труп. Опарыши копошились в её теле, откладывая несколько сотен своих яиц. Через тонкие стены запах распространялся по всему храму, и тогда им пришлось обратиться в похоронное бюро, чтобы они просто похоронили её труп без какой-либо церемонии, фейерверков и музыки. Эсист могла поспорить, что они просто засунули её тело в мешок и закопали в одном из раскопанных давным-давно гробов. Хотя, кого это уже могло интересовать? Между Сейшином и Эсист почти не было разговоров, кроме, разве что, самых банальных, вроде обсуждения погоды или просьбы что-то сделать. Всё это время он либо был на похоронах, молясь за души умерших, еле держась под лучами палящего солнца, либо просто сидел в своей комнате, пытаясь дописать свою треклятую книгу. Он готов был убежать в больницу в любую минуту, но от мысли, что Тошио может заинтересоваться, откуда он получил рану, и тогда Эсист заберут в полицию за нападение, останавливала его каждый раз. Сейшин пил обезболивающие, которые со временем перестали помогать. Рана медленно начала гноиться, а когда Сейшин вылил на рану обеззараживающее средство, то скорчился от боли — жидкость проникала сквозь нитки внутрь раны, пропитывая их, отчего они набухли. Эсист понимала, что его страдания скоро закончатся, но не говорила это ему самому, чтобы хоть немного успокоить. Сейшину стало хуже как раз в тот момент, когда началась резня и выходить на улицу было опасно для жизни, поскольку могли напасть либо восставшие, либо поехавшие люди, посчитав их предателеми или типа того. Эсист сменяла ему повязку с мазями каждый день, но она не могла ничем ему уже помочь. Эсист даже меняла нитки на его ране, но он в самый последний момент отказался от этой помощи — когда в последний раз Эсист осторожно и медленно вытаскивала из его раны набухшие нитки, кровь тёмного малинового цвета вытекала из неё с небольшими кусочками гноя и маленькими личинками, что ещё не успели вылупиться. Даже без этого, когда Эсист вставляла из раза в раз в воспалившуюся плоть иглы и просовывала сквозь них нитки, он хотел тут же отказаться от этого и умереть любыми способами. Но он не стал этого делать — Сейшин уже сделал выбор, от которого уже сам не хотел отказываться. Через несколько недель после смерти Мивако начался пожар. Сейшин заметил его гораздо раньше Эсист, после чего в панике оглядывался по сторонам. — Весь транспорт уже использовали жители деревни, — спокойно сказала Эсист, стоя посреди коридора, в котором он и сам появлялся время от времени. Когда она это сказала, Сейшин резко остановился и уставил на неё свой странный взгляд. Он будто был полон безумия и отчаяния — такой взгляд был когда-то и у неё самой, когда ей ещё было не всё равно на всё вокруг. Его рука держалась за живот, рана на котором начала воспаляться и приносить ему адские спазмы боли, когда он двигался или напрягал мышцы живота.— Что? Что ты так на меня смотришь? — спросила она безразличным тоном.— Ты знала о пожаре заранее? — Ну, я увидела пожар задолго до тебя, — придумала отговорку Эсист. — Учитывая это, то у любого транспорта будет огромная очередь......— Врёшь!.... — он хотел закричать, но у него не хватило на это сил, поэтому он сказал это шёпотом, используя всю мощь своих голосовых связок и весь воздух, который он мог набрать в лёгкие. — Ты не выходила из храма — ты не могла знать о пожаре, потому что, когда я его обнаружил, он был не так близко к нам. — И? Что ты хочешь этим сказать? Ну, знала я о пожаре заранее, и что? — Тогда зачем нужна была вся эта игра с ножом и выбором между жизнью и смертью? Я....Он не выдержал. Сейшин начал сильно нервничать, сердце начало быстрее сокращаться, а кровь течь гораздо быстрее. Футболка, которая на нём была, была внизу слегка запачкана красным гноем. Согнувшись пополам, мужчина упал на колени, держась одной рукой за живот, а второй прикрыв рот. Мозг будто начал разваливаться на части, гореть заживо, проходить через мясорубку, крутиться на месте быстрее юлы и терпеть прочие неприятные процессы. Всё физические ощущения он испытывал на себе, словно подопытная крыса — нервное возбуждение, тошнота, головная боль, простая боль, жар, озноб, судороги и прочие радости тела. Не выдержав напряжения по всему телу, его вырвало, а блевотина сочилась тягучими струями по его пальцам. — Теперь для тебя никакого значения твой выбор не имеет, но я теперь получила тот ответ, который хотела получить. Ты не хочешь умереть, и теперь я буду это использовать в дальнейшем,— сказала Эсист, подойдя к нему поближе и протянув свою руку. — Пойдём в ванную. В ней нет окон, а, значит, она сгорит самой последней. Заодно мы убьём тебя. Ты можешь встать? Он кивнул и, схватив её за плечо одной рукой, а другой за руку, встал. Ноги подкашивались, но он смог найти в себе силы идти за Эсист, оперевшись на её плечи и стену. Девушка сама включила воду и протёрла ему руки и лицо мокрым полотенцем. В ванне они сидели в темноте, так как семья Киришики в попытках вернуть себе победу отрубили абсолютно всё электричество в деревне. Они взяли светильник, который всегда у них был на случай отключения света и прикрепили его к стене напротив того места, где сидели. Они пристроились между ванной и унитазом, расстелив под собой матрас, который Эсист притащила из одной из комнат. В этой комнате не было ничего, что могло бы гореть — дверь пластиковая, стены и пол покрыты керамической плиткой голубого оттенка, раковина, унитаз и ванна тоже сделаны из керамики, единственный коврик в ванне, который находился рядом с раковиной, был пластмассовым. Время от времени каждый из них смотрел на светильник, который ослеплял им глаза. Стоило им посмотреть на что-нибудь другое или просто отвести взгляд слегка в сторону, как странное синевато зелёное пятно было в самом центре взора. Эсист думала, сколько часов им потребуется сидеть здесь прежде, чем пожар настигнет храм. — Знаешь, когда я покончу с [Безднами], то найду способ узнать обо всех твоих скелетах в шкафу, — сказала она. — Возможно, найдя их всех, я смогу понять тебя, но я всё равно в этом не уверена. Даже если ты этого не хочешь, даже если ты возненавидишь меня за это — мне плевать. Сейшин ничего не сказал по этому поводу. Слова не долетали до него, а обрывались на полпути. — Эсист, мы умрём мучительно? — спросил он с ноткой страха в голове. Эсист смотрела на него, еле сдерживаясь от смеха. По лицу, которое сейчас состояло из контрастов из теней и бликов света, било видно, что ему страшно, и он до чёртиков напуган! Боится умереть, видимо...да не видимо, а точно!! Он выбрал жизнь, уже, возможно, думал, что делать дальше и как жить, а тут ему такой нож в спину вонзили. — Мы либо сгорим заживо, либо задохнёмся, получив ожог внутренней стороны лёгких, — спокойно сказала она, попытаюсь более удобно устроиться на матрасе. Он был согнут таким образом, чтобы походить на обычный диван, спинка которого составляет 40% всего матраса. — Конечно, не самые приятные прогнозы, но, если говорить откровенно, это будет лучше, чем если бы твой член отхлестали канцелярской резинкой....или если бы Оокава своей огромной ногой раздавил тебе грудную клетку.....или если бы тебя зарезали насмерть топорами и забили молотками.....так что, умереть от удушья или болевого шока не самый плохой вариант. К тому же, ты умрёшь довольно быстро со своим нынешним состоянием. Сейшина это ничуть не успокоило и не обрадовало. Наоборот, он сильнее сжался и лёг набок, прижавшись к плечу Эсист. Рука обняла её и прижимала к себе. Он косо смотрел на дверь в ванную, будто бы вот-вот ворвётся какой-нибудь монстр и сожрёт их. Верхняя часть Эсист была слегка приподнята и, смотря на него с такого ракурса, он казался ребёнком, который боится, лишний раз, пошевелиться. У Сейшина начала развиваться паранойя. Из-за раны, неописуемой боли и жара у него начались галлюцинации. Стоило ему закрыть глаза дольше, чем на одну секунду и разные реплики, произносимые голосами близких ему людей, накладывались друг на друга так, чтобы ничего нельзя было понять. Звук полыхающего костра, звук треска горевших веток — этот звук мерещился ему каждую секунду, что он был в ванной с Эсист. Пожар ещё даже не окружил их храм, а в его голове от храма ничего уже не осталось, кроме ванной комнаты. Эсист положила свою руку на его голову. Несколько волосинок просочились между её пальцами и застряли там. Она смотрела на дверь, поскольку, если прислушаться, можно уже было слышать треск веток и то, как огонь медленно поглощают эту деревню частичку за частичкой. — Если подумать, то я вряд ли могу чем-то помочь Мивако. Ей уже вообще ничего не способно будет помочь — только, разве что, смерть, которая положит конец её существованию. Она уже старая и прожила свою ?жизнь?, если говорить честно. Но, возможно, я могу спасти тебя. Не думаю, что ты достиг того дна, с которого тебя уже невозможно будет достать. Если постараться, приложить все усилия и закалиться перед этим, то всё получиться. — Ты же меня ненавидишь....— Нет, я люблю Сейшина Муроя. Я ненавижу того, кто уничтожает его и заставляет действовать иррационально. Если прислушаться, то можно было услышать, как огонь громко и властно приближается к ней с целью полностью поглотить в себя и сжечь дотла. Сжечь мясо, обуглить кожу, заставить одежду превратится в жалкую горстку пепла. Чтобы всё, что останется, завалили огромные сожжённые доски, из которых была сделана крыша храма. Солнце уже полностью скрылось за горами, которые окружали деревню с трёх сторон, делая её форму схожей с наконечником стрелы. На протяжении многих километров вокруг нет ни души. Именно по этой причине, пожарные приедут так поздно. Поэтому этой деревне суждено сгореть. Раздавался громкий гул множества автомобилей, которые ехали по шоссе, как можно подальше от деревни. Гул вертолётов, которые старались потушить огромный пожар и сирена пожарных машин становились всё громче и громче. Когда воздух вокруг начал становиться влажным, а в комнате — жарко, Сейшин напрягся всем телом, а его пальца начали расшатывать края раны, будто в надежде, чем он умрёт раньше. — Не хочу умирать......