Двадцать седьмая притча: Похищение дочерей Левкиппа (2/2)

– Сообщи, когда закончишь играть в свою игру, и мы сможем перейти к делу. – Там, за тяжёлой глазурью стола, она изображает зевок.

– Это скучно, Ребекка Уокер. Мне нравятся игры, - он склоняется к её распаренному, розовому ýшку, слегка сжимая шею и замечая булавку в волосах – крест Винчесто, ну конечно, - и ты мне нравишься. Уладила свои рабочие вопросы?

– Настолько, насколько это возможно, - теперь её голос приобретает хрипотцу.

Глупо учить обольстительности дочь и не пользоваться этим правом самóй. От касаний кожа горит, но мужская рука не переходит границ дозволенного – всё очень целомудренно, если такое слово сейчас уместно.

Сатана словно подслушал, о чём она думает: всего секунду назад ладони мяли тело, как глину, а теперь исчезают.

– Они прибудут свататься через несколько дней, тринадцатого августа, - садясь на своём «жертвенном» столе и прикрываясь простынёй, Бекка наблюдает, как он отворачивается и стаскивает рубашку. Под лопатками тут же ходуном ходят мышцы.

И, будь она сильнее, эта жилистая, состоящая из литых моноблоков адская гончая ни за что бы не стояла к ней спиной.

В мыльном, щиплющем нос свете хорошо видно, какое огромное количество шрамов на его крыльях. Некоторые – твёрдые, загрубевшие, давно ставшие рубцами, другие – похожи на потёртости, которые не исчезли. Под одной из перепонок чернота. Она не затянулась свежей, розовой кожей, и серафим уверена, это след ожога.

А ещё знает, она заворожена мужчиной и зрелищем.

Ребекка прощает себе минутную слабость и странное благоговение – она никогда не видела бога, поэтому её трудно винить за восхищённый взгляд в адрес дьявола.

Они всё ещё не герои одного романа и даже не на одной стороне, но от звона пряжки его ремня серафим чувствует себя той самой целкой с заднего сиденья Доджа, которую вот-вот поимеют.

– Теперь любая наша встреча будет начинаться с этого? – Томная и ядовитая.

Сатана с удовольствием фиксирует тембр и избавляется от брюк.

– С чего, серафим Уокер?

– С твоей голой задницы и секса.

– Не знаю, о чём ты помышляешь, грешница, - он усмехается, не оборачивается, направляется к купели, утопающей в пене, - но я пришёл в термы, а в термах моются голыми.

Пришлось сжать крахмальную простынь так, что пальцы побелели. Удержать лицо и не вызвериться. Она не знает, что её злит. И, тем более, не знает, что из этого перечня «злит» – заводит.

Уокер прикрывает глаза, запрокидывает голову, словно подставляет ту солнцу, вдыхает горячий воздух и вспоминает Алабаму, почему-то её. Летом там так же сыро и жарко, не хватит никакого пота. Весь пот вытек ещё в июне, а на десерт, к августу, осталась только раскалённая до прозрачности кровь.

Она в грузовике папы Фреда и ей, наверное, лет семь, только-только в школу пойдёт, вот отец и расщедрился на подарок. Сказал, так и быть, прокачу на соседнем пассажирском, но матери ни словечка. Иначе Вивиан сначала её высечет, потом разделает мужа топором, а остатки пустит на клубничный джем – зимой весь квартал будет есть и нахваливать, включая здешних копов.

Никто ничего не заподозрит.

Грузовик не разгоняется, спокойно едет по пыльному шоссе с редкими соседями в седанах. В основном те загружены детьми, яблоками и большими надеждами. С Чатахучи всегда уезжают, полные ожиданий, потому что интереснее, чем здесь, вообще где угодно.

Когда, внезапно, отец ругается неприличным словом и резко тормозит, Бекка чуть ли не кричит от восторга – она уже знает это слово и чувствует, что случилось нечто интересное.

Заяц – долбанный заяц. Багровое месиво, накрученное на колесо, и кишки на несколько футов. На сладковатый, трупный запах мгновенно слетаются мухи. Папа Фред кругли́т глаза, сам себе удивляясь – ему не следовало выпускать Ребекку из кабины, и, то ли от смущения, то ли от расстерянности, он пытается превратить гибель зверька в урок жизни: «Смотри, ведьмочка, что бывает, если нарушать правила дорожного движения. Зайчик перебегал в неположенном месте, был вне зоны моей видимости, и… ну ты поняла?».

Конечно поняла.

Поняла главное.

Урождённая Ребекка Саммерс не хочет быть травоядным зайчиком.

– Я привезла герб, привезла договорённость с Геральдом и привезла себя. – Когда она заходит в воду, она напоминает античную статую. Белая кожа, белая простынь, белые волосы. – Даже мантию твою не забыла, чтоб в должницах не остаться. – Хорошо, что простынка рушится на верхней ступеньке, он не упускает возможности рассмотреть женщину. Она приняла правила игры и флиртует с ним: когда вы оба в союзниках, мысль подстёгивает. И сводит с ума, когда вы – соперники. – Но всё это я могла отправить и с Матвеем. Тогда зачем ты меня пригласил, Король Ада?

– Серафим Уокер, - купель большая и они сидят в равноудалённых углах, скрытые водой. Почти светский раут, в дресс-коде которого заявлена нагота. – Мне нужно, чтобы ты кое-что мне дала. – Малоподвижные губы лишь слегка улыбаются, обозначив двоякий смысл.

– Разве у меня осталось что-то невзятое? – Она вспоминает его собственные слова и тут же ими парирует.

Ответа лучше всё равно нет, но Ребекку приводит в ярость не это. Она не понимает, как себя преподносить.

Основным блюдом?

Гарниром?

Гостьей за трапезой?

Её обаяние, её тело – вопрос стоимости. Далеко не всегда та обозначена ливрами. Это и сделки, и Клятвы Крови, и долги, которые будут взысканы позднее. Но как поступить сейчас, когда чужая, властная прямолинейность не учитывает в ценообразовании плоть?

О нет, он с лёгкостью её натянет и растянет, если захочет, подчёркивая каждым движением – это приятно, занимательно, а ещё ни черта не стóит. Шепнёт «ты – красивая женщина, серафим Ребекка, а трахать красоту всегда дорого обходится, но я могу себе позволить».

Она вспоминает брошюру для «чайников», распространившуюся в Принстон Плейнсборо после того случая с врачами в заложниках: единственный способ справиться с психопатом – самому стать психопатом.

Наконец, взвесив всё, «красивая женщина серафим Ребекка» улыбается своим мыслям. Может, видится ему примирившейся, но плевать. Сегодня её счастливый день и час, сегодня она уйдет от Короля Ада полностью удовлетворённой, просто он ещё не знает об этом.

Мужская, врýченная ей на постоялом дворе мантия покоится на крючке.

Но с той произошла неуловимая метаморфоза.

– Я хочу залезть в твою голову, Уокер. – У Сатаны искусительный голос. Надо же, иногда он вынужден мурлыкать, даже уговаривать. Впрочем, положение вещей не мешает кидать двусмысленность за двусмысленностью. – Ладно, хватит этой вожделеющей херни. Мне нужно одно лицо. Ты его знаешь, я – нет.

– Откуда такая уверенность? – От крутого кипятка её по-мертвецки белёная кожа, обычно глянцевая, как рыбья чешуя, розовеет.

– Он либо ангел, либо архангел, мелкая сошка, - массивные плечи сдвинулись. Сатана распростёр руки по бортику и запрокинул голову, жадно ловя ртом пар, мигом превращающийся в воду. – И должен быть вхож если не в Конклав, то в Цитадель.

– Обряд крещения мной на входе отменили ещё пять лет назад.

– Значит, - он до сих пор не смотрит, почивая на лаврах в разморенной позе, - ты совершенно бесполезна.

«Минуточку!..», - ужасно по-девчачьи проносится в рассудке Бекки. Она ненавидит это в себе: плебейскость, деревенскость, лезущую вперёд в любую, хорошо спланированную мизансцену. Никогда не была отличницей, но где-то ж отхватила свой «синдром отличника» и неуёмное желание всем всё доказать.

– Зачем тебе этот человек?

– Где ваши бумаги, серафим Уокер? – Сатана собирался встать, но, внезапно, Ребекка метнулась и выставила ладони по сторонам. Недостаточно близко, чтобы прижаться всем телом, но очень смешно. – Утопить меня собралась?

Она не ведает, что творит, эта женщина.

И заставляет улыбнуться.

– А сработает? – Ребекка бы попробовала. Ей невыносимо жарко, но уже не от воды. Картинка сложилась, присутствующие вдруг поняли, оба они – мокрые и голые, как новорожденные, - и расстояние никакое. – Так зачем он тебе нужен?

– Хочу… - теперь в фокусе только губы – змеиные, шелестящие, - они гнутся, оказываются ближе, - …убить его при случае.

– И какой мне прок сдавать своего потенциального коллегу? Ты уже должен мне одно своё «да», Сатана.

– Даже я совершаю ошибки. – Быстрое движение под водой, и теперь она на нём верхóм, чувствуя, как её рады видеть. – Но иногда ошибки этого стóят.

– Что я получу взамен? – С широко разведёнными ногами, сидя там, где находятся его пресс, пах и солидный аргумент не сдержать гортанного выдоха, Бекка прикидывает, продать ли ей память подороже или ни за какие блага не снимать амулет Винчесто.

– Зависит от того, чего ты хочешь. – Носом он проводит линию по длинной, тонкой шее и с удовольствием её нюхает.

– Я хочу знать, - решение она принимает. – Знать, зачем тебе требуется кого-то убить. И знать я это хочу прежде, чем соглашусь. Считай это возвратом долга за постоялый двор.

– Думал, - теперь его рот оказывается близко-близко, - рассказать это просто так, в подарок, но раз ты настаиваешь…

– Уверена, это такая же ложь, как и…

– Молчать. – Её прибили ладонями. Прижали и размазали вдоль себя, врезаясь в холку пальцами и заставляя смотреть глаза в глаза. – Мне нет нужды лгать просто так, без смысла. Я не упущу возможности облапать тебя, блядская Ребекка Уокер, потому что у меня от тебя зуд и желание выпить, вот такая ты – женщина, серафим. Я хочу тебя с того момента, как сюда зашёл. Тебя устраивает?

Её устраивает.

Она рыскала в поисках ответа, что не так с мужчиной, который повинен в смерти её Главного Мужчины, и решила, что ответа не существует: Сатана чертовски привлекателен, вот и вся причина.

– Я согласовала венчание с Геральдом, - серафим озвучивает мысль повторно, буквально плавясь в чужих руках. – И у меня его договор.

– Великолепно. – Он сбрасывает её с коленок, покидая купель вздведённым и возбуждённым. – Гони бумагу, Уокер, и слушай внимательно, я возвращаю долг постоялого двора: в памяти одного из офицеров, убитых мной в библиотеке, был человек из ваших, - невзрачная внешность и острые, крысьи зубы, вот что он помнит, - этого лица не мелькало в прессе, значит он занимает мелкий чин. На пороге смерти мы всегда вспоминаем причину, которая привела нас к гибели. Поэтому я уверен, что человек имеет отношение к покушению, и хочу знать имя, которое, наверняка, есть в твоей голове.

– Зачем ты это делаешь? – Пока Ребекка думает, она перемещается за тощий, взирающий недобитком стол, опускается в соседнее кресло и достаёт из сумки бумажку Геральда, присланную письмом.

– Делаю что?

– Вот это всё, - рукой женщина показывает на антураж кабинета. – Разводишь свои кошки-мышки: термы, секс без секса, нагота, выставленная нормой – от крайности к крайности чёртовым маятником.

– Потому что ты способна быть моим партнёром, а подобная привилегия есть не у каждого. Считай это проверкой.

– Меня всегда укачивало на качелях. Выбери кого-то ещё.

– Не могу, - в ответ лишь хмыкают. – Я выбрал тебя.

– Но я держу себя в руках.

– Я уже держал себя в руках. Утром. Было не так интересно.

Ребекка уверена, треск её закатившихся глаз слышен в Цитадели:

– Стенд-ап королевского уровня. – Она фыркает кошкой. Драной кошатиной, которая стала желанной резко и внезапно, без всяких закономерностей. – Подпиши бумаги и я покажу память, Сатана, чтобы, позднее, взыскать и этот должок.

– Знаешь, откуда доставлен шёлк для твоего платья? – Никто не смотрит на её острые соски́. Он откидывается в кресле, забрасывает ногу на ногу, скользит взором по вешалке с одеждой и начинает раскачиваться – мерно, гипнотизирующе, маятником. – Полотно красное, но не крашенное. Такой шелкопряд обитает только в одном месте – в моих владениях. Провинция называется Сили́сия. С одной стороны её подпирают скалы, с другой – Пустоши. Нигде, ни в каком другом месте гусеницы не плетут свою кровавую нить.

– И вы его экспортируете.

Мужчина не замечает реплики, продолжает:

– Эту ткань сложно порвать, а твой наряд сделан без единого шва – пошит в лучших мастерских Цитадели, где отдают предпочтение чарам. Нет ни замкóв, ни шнурков, ни крохотных, напудренных, как ты сама, пуговок. Только квадратный, слишком глубокий для деловых переговоров вырез декольте, перетянувший твою грудь на зависть девицам помоложе, и полное презрение к белью. Когда ты пришла, под твоей юбкой не было никакого корсажа, панталонов, ваших земных, похожих на тряпи́цы трусóв. – Ребекка готова ставить на кон зубы, она сегодня выиграла, а у Милорда нет ничего общего с инкубами, но тон зачаровывает. – Ты напоминаешь своё собственное платье. Оно – вызывающе роскошное. Ты украсила его золотом и рубинами, а крест своего покойного любовника скрыла в волосах – он слишком грубый, слишком брутальный, слишком неженственный. Это не то, что тебе нужно. Но сама цацка страсть как необходима, вот и крутишься. Ты хочешь презентовать себя дамой, настоящей леди – местами излишне, наигранно жеманной, ледяной, мраморной. Но настоящая ты – вне этого наряда. Голая и горячая. Перехитрившая меня или верящая, что перехитрила. Так неужели ты полагаешь… - Сатана подтягивает к себе бумагу и ставит подпись, - …я этого не почувствую?

Купальни выбраны неслучайно.

Пусть «разденется» полностью.

К чёрту артефакты Фидеро и прочих мертвецов.

Ему нужно залезть в её голову.

***

Среда десятого августа, показавшаяся Изольде бесконечной и муторной, покидала пост, как молодая, предприимчивая потаскуха дом удовольствий, чем ужасно злила.

Ни своей юностью, ни солидным заработком потрёпанная веками жрица любви более похвастать не могла и с неудовольствием уворачивалась от щипков трактирщика.

У них с Бáзелем договорённость: она отстёгивает ему тридцать процентов ежедневно, а он позволяет трудиться в его кабаке. Всё менялось, если улов выдавался никаким. Тогда, после закрытия, даме, которая отродясь не была дамой, приходилось чехлить натурой. И ладно бы, самому хозяину. Тот хоть и бородат и смахивает на медведя, но вполне опрятен. Увы, поникшие прелести Изольды не манили Бáзеля, поэтому обслуживать приходилось его немощного папашу, сутками сидевшего в наспех сколоченном, удивительном кресле, увенчанном колёсиками, под сенью дуба в сáмом центре постоялого двора, олицетворяя монумент, который мочится под себя хоть в зной, хоть в снегопад.

У деда не работало ничего: давно уже отказали крылья, ноги, руки, даже рот, напоминающий дупло в лесном массиве, зато причина её печалей стояла, как буй на берегах Гневного моря, настойчиво требуя разрядки.

Иногда – совершенно не к месту, пугая случайных путников.

Ну кому, скажите на милость, понравится седой, заросший бородой по пояс дедушка с затуманенным взором, который встречает вас неприличным стояком на постоялом дворе?

– От это дыра! – Скрежет дверных петель вернул из размышлений. В кабацкую ввалились трое молодых людей, по виду – то ли офицеры, то ли старшекурсники. Но это было не главным. Главное, что выглядели они богато. Даже слишком богато для мещанской «Запазухи», гниющей поодаль от широких трактов. – Зуб даю, тут нас и отравят.

– Но я всё равно поем! – Здоровяк, высящийся на добрую голову над остальными, с интересом осмотрелся и даже принюхался. – Лéнсом пахнет!

– Кто о чём, а Голиаф – о жрачке.

– У меня режим, - упирался крепыш, заставляя Изольду умилиться, - его нарушать нельзя.

Женщине всегда нравились такие массивные ребята с кобыляцкими глазками. Они мысленно возвращали её в собственную деревеньку, затерянную среди Гор Основателей, где единственной проблемой были пресная вода и мука: и того, и другого вечно не хватало.

Зато осиных талий и поджарых крылышек – на любой вкус.

Там, в месте, отсутствующем на имперских картах, у неё имелся свой защитник и крепыш. Маленький конечно, ну так и она ещё девчонкой ходила.

– Мама! Мама! – Рыжеволосая, конопатая, самая коротконогая из вереницы братьев и сестёр, Изольда вбегает в хибару и трясёт каменным цветком. – Смотри, что мне Нур подарил!

– Лучше бы он тебе хлеба подарил, - женщина у печи усталая, как и всё их жилище. Она измучена бытом: родами, сделавшими её толстой не от хорошей жизни, необразованностью, серым, бесконечным Сегодня и, особенно, неотвратимым голодом. Нет, даже не голодом, недоеданием, а это – Изольда в курсе! – гораздо хуже.

Мать варит капусту на всю ораву. Капусты мало, а их слишком много, ведь Шепфа так и не удосужился прибрать хоть кого-то во младенчестве. Вкус этой похлёбки тошнотный, но сейчас зима и выбирать не приходится. У них во дворе вырыт холодни́к, куда с приходом осени они складируют овощи, массу овощей.

Но сегодня опять эта тучная, как хозяйка дома, капуста и мелко нашинкованный лук.

– Мы что, снова будем есть похлёбку?! – Девчушка недовольно пристукивает пухлой ножкой, затянутой в зимние чулки. Это не её чулки, достались от средней сестры, чтобы добру не пропадать. «Всего две дырки, я попробую подлатать чарами, а ты донашивай», - так сказала ей мать.

– Да.

– Но почему?! У нас были тыквы. И кабачки с монстéрами. И лéнс! Много лéнса!

– Холодни́к потёк, овощи сгнили. – На лбу женщины выступил пот. Но жар варева не причём, в последнее время у неё мёрзнет всё – от конечностей до лица. Она заглядывала к местной знахарке и вышла со слезами: бабка даже смотреть не стала, покачала головой, рыкнула «Болезнь Хладных Ног» и выставила за дверь.

Стулья сдвинуты с шумом, а шум лучше других демонстрирует статус – мальчишки не просто богаты, они – из знати.

Прежде, чем отец Изольды утоп – сначала в дешёвом Глифте, потом – в болотной заводи, - а мать окончательно слегла, они им кое-что рассказывали.

И про то, что за горами есть города – большие и многоэтажные, просторные и изящные, светлые и тёмные; и про Высших – настоящих ангелов и демонов с мощными крыльями, которые несут тех по небу высоко-высоко; и про вечность говорили – что это только у таких, как они, да у низших вечность короткá, а старость явится, чихнуть не успеешь, пока другие – знатные – живут себе припеваючи десятками тысячелетий.

Поколений у них мало, тела не изгажены наследием. Нет плебейских веснушек, родимые пятна редки́ и раны регенерируют мгновенно.

Но это всё она слышала, пока родители были живы и как-то тянули лямку.

Оставшись одна, без мужа, мать стала гулять с тем, у кого не существует соперников – с болезнью. От мертвецки ледяных ног спасалась сначала драконьим жиром, но недолго, мазь быстро перестала работать. Неудивительно, что, когда явилась боль, рассудок покинул Изольдину мамашу окончательно. Именно так, спустя сотни лет, куртизанка объясняет себе материнское решение.

Решение продать младшую из дочерей.

Продать Изольду.

Этот заезжий господин – господин Торендо, как он сам представился, - пришёл на закате осени, принося в нищий дом запахи снеди, смешанные с химическим, уксусным привкусом. Это сильно позже Изольда поймёт, уксусом разило от его выбеленных, уложенных, как саван волос, а тогда просто восхищалась и статью, и внешностью, не в пример другим, кого она знала.

Неспособная разогнуться в пояснице, укутанная в грязную шерсть, мать долго шушукалась с невиданным экземпляром в углу, а потом велела дочкам выстроиться шеренгой. Мужчина сразу пошёл в конец импровизированной линейки – туда, где стояла сама Изольда. Выбирал между ней и Ефандой – сестрёнкой постарше, - просил покрутиться и по-животному облизывал странно белесым языком свой рот.

Когда, спустя неделю, она оказалась в доме Торендо, он дал ей имя: отныне Изольду будут звать Беатриче и Беатриче надлежит ждать его этой ночью.

С закатом явились оба – хозяин дома и адская боль в заднем проходе. Ему что-то не понравилось, когда девчонка разделась – то ли увесистая грудь, то ли лобковые волосы, пробившиеся раньше срока, - и он заставил повернуться.

В конце она плакала от ужаса и умоляла больше не делать с ней такого.

На утро Торендо принёс орехи в белой глазури, заодно требуя наклониться и показать, как она регенировала. Засовывал туда свой длинный, тонкий палец и щупал с видом знатока, пока она сгорала со стыда и очень хотела хотя бы лизнуть глазурь.

Под вечер, уже зная, что её ждёт, она придумала, как не сойти с ума. На внутренней стороне руки, ближе к подмышке, девчушка принялась корябать своё имя, не давая ране зажить. Имя – то немногое, что она умела писать.

Стоило коже стянуться, «экзекуция» повторялась. Раз за разом, месяц за месяцем, все два с хвостиком года, что она провела в чужом особняке.

Даже сейчас, спустя столетия, зарубцевавшиеся буквы всё ещё бледнеют на женском теле, а никакой Беатриче никогда не было.

Потому что её зовут Изольда.

И она не забыла.

– Не хотят ли знатные джентельмены хорошо провести время? – Проститутка подсаживается за столик к мальчишкам с привычной формулировкой.

– Мадам, - крепыш смущён и неловко разводит похожие на лопаты ладони, поглядывает на те, как на незнакомцев: мол, Шепфа, помилуй, но я не знаю, куда вас деть! – Мы тут не за этим.

– А зачем? – Изольду так просто со счетов не списать. Может, ребятки явились достать опиума или тех занятных грибов, что в достатке растут в Озёрном крае, а она знакома с диллером. Неплохой ангел, хоть и мужеложец. Живёт по соседству, недалеко. Слетать за ним – вопрос получаса.

– Голиаф, что ты цацкаешься, гони шмару! – Надменный блондин отвернулся, стараясь не смотреть в сторону голой, Изольдовой груди. Ах, какая краля, но и не такие её кишечник долбили, знаете ли!

– Простите, сударыня, - малодушничает кабанчик с крупной шеей, - но мы просто хотим побыть наедине, у нас тут, оказывается, свадьба – пропади, та пропадом, - паренёк ещё больше оробел, - и нам надо выяснить, где в этих палестинах торгуют лучшими цесарками…

– Значит свадьба? – «Сударыня» складывает жирно накрашенный рот утиной гузкой и скалится неполным рядом зубов. – Тогда вы точно по адресу, господа. Ну какой союз и без мальчишника?!

– Если мы притащим такое чучело на «мальчишник» королевича, крюки под рёбра на третьем круге Ада покажутся меньшим из зол, - в разговор вступил кудрявый парень с простоватым, но благородным лицом. – Пожалуйста, иди и поработай с другими клиентами. – Это он адресует ей лично.

– Церемоний, как на светском рауте! – Каин кривится, будто от лимона – лимона, который он не просил. Требовал апельсин для фреша, пока ему подсовывали мерзкий, жёлтый корнеплод. – Пошла вон!

– Тебя не спрашиваю, - мигом оскалилась Изольда, - ты редко платишь, по глазам видно. Какая вам нужна курица, парни? – Она убедилась, приключений они не ищут и заглянули не ради плотских утех, вот и сменила тон на дружеский. – Я тут всё и всех знаю. Небольшая плата – и подскажу.

– Мы сами разбе…

– Погоди, Каин. – Кудряш нахмурился, становясь умнее и интереснее. – Она ведь права, чего мы будем мыкаться? Уже телепортировались к Школе, но забыли про птицу. Скажи… - он споткнулся на имени.

– Изольда. Меня зовут Изольда.

– Скажи, Изольда, в здешних местах есть крупные фермеры или заводчики? С хозяйством, достойным… таких, как мы.

– Я поняла, какой вы масти, джентельмены. – На минуточку сообразила, едва те вошли. – Думаю, таких курéй можно сыскать у Мирты. Живёт близ академии, о которой шёл толк. Мельница у неё, а сама – чёрная и огромная, как прибрежный валун, намытый морем. Точно ни с кем не спутаете!

– Знаю, где это, - белобрысый продолжал игнорировать её присутствие. – В километре под Школой, всего-ничего.

Кудрявый, похожий на херувима демон кивнул и полез в карман, отсыпая столько звонких монет, сколько Изольда привыкла зарабатывать за выходные.

– Спасибо, а теперь оставь нас.

– Ваша щедрость не знает границ! – Она, было, потянулась облобызать ладонь, но ту отдёрнули – не столько в презрении, сколько в смущении. – Если господа ещё чего-то захотят… ой, я его видела!

На столе газета, с которой таращится лицо в обрамлении слов. Некоторые буквы выглядят понятными, другие – неведомым шифром, зато карточка по центру – узнаваемая. Женщине хватает секунд, чтобы различить за длинной чёлкой, падающей на лоб, коротко бритого мальчишку из этих мест, обласканного по зиме.

– Кого это ты видела? – Внезапное внимание блондинчика льстит. – Его? Вот этого?! – Палец угождает в самый нос фотографии, мажет чернилами.

– Его-его, касатика этого.

– Уверена? – А это уже кучеряшка.

– Клянусь былой невинностью!

– Будто она у неё когда-то была… - тот, кого назвали Каином, фыркнул.

– Господа не желают лезть в мои панталоны, - серьёзности ради шлюха дёрнула декольте вверх, прикрывая грудь. – Но за разумную плату они могут влезть в мои воспоминания. Я точно знаю, кого я видела, и отлично помню, что я с ним делала.

Потому что её зовут Изольда.

И она не забыла.

***

Сегодня Вики засыпала в Школе. От того и проснулась с той ноги. Для убедительности даже пятку пощупала – да, несомненно та, ошибки исключены.

От матери она улетела пару дней назад под самым благовидным предлогом – ей нужны её вещи, а они – в кампусе. Очевидно Ребекка решила, что дочь не наделает никаких глупостей, потому и отпустила в благодушном настрое, подчеркнув, что через три дня ждёт чадо обратно.

В академии было пустовато. Исчез даже Дино, с которым можно было бы фехтовать. К своему удивлению, не обнаружила Уокер и Фенцио. Когда-то вечно недовольный, а теперь просто сдавший и молчаливый, профессор тоже не был встречен за минувшие пару суток, а его кабинет стоял запертым. Лучше всяких слов об этом свидетельствовала дрожащая вдоль двери пелена магии.

Из замеченных во дворе был разве что Энди, которого она не сразу узнала. Непривычно короткая стрижка и огромные, белые крылья, успевшие отрасти за лето, сделали Маджески кем-то другим.

– Ангел, спустившийся с небес! – Вики шутовски возводит руки к небу, пока одношканик снижается.

– Покайся, блудная дочь, или ждёт тебя Геена Огненная! – Подыгравает юноша, тут же хохоча, - ладно, кота сметаной я не напугаю. В Школе все вымерли, если ты вдруг не заметила, так что я радуюсь твоему явлению, Уокер.

– Злая колдунья удерживала меня в плену…

– Да-да, я наслышан, что ты гостила у мамаши.

Она плюхнулась на лавку, скинула сандалии и подтянула ноги к себе, садясь по-турецки:

– Не хочу прослыть той, кто сдвинут на размерах, но ты офигеть как раскачал крылья.

– Раскачал… отрастил… всё равно делать тут нечего. – Энди уселся рядом. – Когда тебя ждёт очередная, крылатая экзекуция?

– Точно неизвестно. Геральд говорит, что к середине сентября они повторят ритуал. И если моя «сущность» по-прежнему не определится, куда её клонит, вызовут какого-то столичного выборщика с волшебным жезлом. Имей в виду, шутки, куда мне запихнут жезл, я расцениваю, как вызов на дуэль!

– Погоди-погоди, я читал про этот артефакт. Его ни разу не обкатывали на непризнанных, ты же в курсе?

– Да. – Вики в курсе, что вновь отличилась. Она в курсе, что подобных прецедентов на Инициации раньше не было. Она в курсе своей ненужной уникальности. – Думаю, он должен работать, как Распределительная Шляпа.

– Будешь громко кричать «Только не Слизерин! Только не Слизерин!»? Хотя, погодите-ка… - оба засмеялись. – Мне не нравится идея выступать подопытным кроликом. Вдруг жезл работает как-то хитрó или вовсе не работает? Рандомно красит перья, а тебе потом с этим вечность ходить и мучаться, раздираемой противоречиями? Нет, Уокер, забудь про жезл, чаще думай, что ты не хочешь вписываться в этот краш-тест необъезженной «тачки», и тогда вторая Инициация пройдёт, как надо.

– А где, собственно, все, Энди? – Она решает сменить тему. – Может я чего-то не знаю и на летних каникулах ты крошишь студентов в требуху, а потом прикапываешь в саду? Смотри, Мисселинены клубни агар-агара как раз закрутились, и цветочки белые, будто Лорина чёлка! – Она точно видела такое кино.

– Хер знает, где они все! – Привычным жестом он потянулся, чтобы взлохматить волосы. Но пышной гривы больше не было, пришлось погладить аккуратный ёжик на макушке и успокоиться на этом. – Сэми заглядывал, рыскал в библиотеке, спрашивал о тебе, но это ещё с недели две назад. Дино дня четыре, как нет, и бати его тоже. Думаю, они в Цитадели, там какие-то свои мутки… - Энди изобразил полный скорби взгляд, - финансовые.

– А Лора? – Не то чтобы Маджески и Палмер подписали мировую, но «привет» и «пока» друг другу они говорили.

– Лора-шлора! Попросила у Геральда разрешение посетить Пáниш на пару дней. Это здесь, в Озёрном крае.

– Одна? – Виктория удивилась. Формально бывших непризнанных выпускали только в сопровождении или к встречающему лицу. А неформальщиной только она и отметилась.

– Ха-ха, - мрачно долетело в ответ. – С Астром. Свято место пусто не бывает, да?

Из вежливости Вики не стала востороженно прыгать от свежих сплетен, но себе призналась – хотела очень. Мутная бывшая, что уходит с непоследним парнем этого ранчо, оставляя некогда охмурённого чёрной магией экс-бойфренда – это ж лучше «Утреннего шоу».

– Мне кажется, или я слышу нотки ревности?

– Это не ревность, - голос звучит глухо и уверенно. – Я… Драконье дерьмо! Я не знаю, как описать, Вик! Вроде как она кругом виноватая… ну или не кругом, но её доля вины огромна. И потому, что молчала, и потому, что кретинкой была, и потому, что меня лично коснулось… но, как итог, это я сижу летом в почти пустой академии, словно только я один и объебался, а Палмер теперь даже ненавидеть не модно! Явлённые мощи из осиновой рощи, да она уже снова рукопожатная и нашла себе нового мужика! Из тех, у кого, видать, не стои́т, если бабёнка не из другой фракции! Прямо как у Мон… блин, прости! – Он осекается, видя, что непризнанная бледнеет. – Зря я вспомнил, извини!

– Нет, Энди, не зря. – Уокер замолкает, но быстро повторяет с завидным упорством. – Не зря. Это хорошо, что мы их помним. Что мы шутим про них и над ними, как будто Донни с Моникой всё ещё учатся с нами в Школе. Потому что во всём том, что случилось, должен быть хоть какой-то смысл… В смерти должен быть смысл, понимаешь? И если мы говорим о ребятах, значит для нас он есть. И они… ну, они тоже есть, они… - она всхлипнула и стала очень маленькой, - …живы что ли, пока мы вспоминаем.

– Иди-ка сюда, - Маджески приобнял однокашницу за плечи, - обещаю, адскому королевичу о наших обнимашках ни слова. Я и сам своего рода заинтересованное лицо: я уже умирал, больше не хочу.

– Как это было?

– Смерть? Я же расска…

– Нет, ритуал крови. Что ты чувствовал, когда Лора стала тебя ворожить?

Парень задумывается, покусывая губу, сам себе кивает и выдаёт:

– Я чувствовал, что перестаю быть собой. Да. Так правильнее всего. – Ещё один кивок, адресованный мыслям. – Я же влюблялся раньше, на Земле, и девчонок у меня было достаточно. Не таких, как ты или Мими, или какая-нибудь расфуфыренная Ости, такие всегда витали в ореоле недоступности, а кто-то вроде Палмер – мой уровень, и это не хорошо и не плохо, это просто есть. Высоким – высокие, низким – низкие, средним – средние, исключения лишь подтвердят правила. И я помнил, как я себя вёл. Всегда заставлял моих середня́чек за мной побегать. А с ней, как в сломанном объективе, картинка перевернулась. Лора – красивая девушка, но она обычная, по крайней мере казалась такой. Сейчас, - Энди хмыкает, - уже неуверен. Но всё прошлое лето мы с ней так и протусили в режиме – я её трахаю по ночам, а днём мы всего лишь приятели. И вдруг, по осени, ситуация меняется, меня тянет к ней, как магнитом, а когда она не рядом, физически мутит. Я… блять, я ведь дважды плакал там, в больничном крыле, когда сидел у её коматозной постельки! – Он весь сжался, задеревенел, Уокер чувствует это крыльями. – Чары на мне уже ни чем не подпитывались, но их было так много, что когда Фенцио сказал, что тут пахнет чёрной магией и что ещё неизвестно, выживет она или нет, я захотел взвыть. Я захотел сделать что угодно, понимаешь?.. Всё, что угодно, лишь бы она жила!

С удивительной отчётливостью Виктория понимает, о чём он говорит.

– Знакомое чувство.

– Но есть разница, Вики, про таких, как я и Лора, не напишут ни одной книжки, наш максимум – комик-шоу на ночном канале с рейтингом ниже плинтуса.

– Слава Мерлину, мы – американцы!

– И-и-и?..

– И-и-и большинство других наций уверены: мы не умеем читать!

Безмятежное лето течёт по венам.

Когда август заглядывал в Джерси, Уокер всегда радовалась внезапному дождю или грозе, дарующей шанс продышаться. От влаги с Атлантики майка прилипала к спине через пять минут прогулки, ещё через десять ты становился красным, похожим на лобстера, а спустя полчаса завидовал тем же самым лобстерам, но не кипящим под крышками кастрюль, а в Гудзонском заливе.

Поэтому себе она не изменяет – радуется заморосившей, похожей на бисер воде с неба также сильно, как и тому, что сумела телепортироваться.

Буквально намедни мать объясняла принципы телепортации, которую непризнанные осваивают на втором курсе, и Вики вздумала рискнуть. Выбралась за ворота Школы и хорошенько представила виденный ранее Кеттель-Белль.

Ярмарка, лавки, гроздья деревянных домов, многочисленный фахверк на ставнях… Неведомая сила тут же дёрнула за пупок и, ослеплённая вспышкой, Виктория на секунду почувствовала движение водоворота, а когда проморгалась, стояла ровно там, в ремесленном городке.

«И откуда же ты подсосала энергию, Непризнанная?», - это был не её внутренний голос. От и до он принадлежал Люциферу.

– Просто я умею сосать, - она ухмыльнулась, брякая это вслух.

– Что? – Рядом проскочила ангельская девица её лет во вполне современной одежде. – Всё в порядке?

– Да-да, спасибо. – Виктория крутит головой, рассматривая площадь. От весенней ярмарки ни следа, а лавочников в будни совсем немного, но те есть и сияют улыбками. Три неспешных покупателя ходят мимо с корзинами-котомками и важным видом – сейчас им принадлежит всё внимание. – Подождите пожалуйста. Вы случайно не знаете, где тут находится постоялый двор «Лукавый каретник»?

Девушка, намеревавшаяся взлететь, притормозила:

– Это вниз по Беншáну, ближе к лесу. – Она махнула в сторону главной улицы. – Сразу увидишь, мимо не пройти. Большая махина в три корпуса.

Поблагодарив ещё раз, Уокер расправила крылья и взмыла выше крыш, двигаясь в нужном направлении. Письмо Вóлака настигло её вчера. Конверт смиренно ждал в голубятне. И, судя по числу помёта, ждал не первый день.

«Очаровательная Вики Уокер!

Вы просили меня об одолжении, и я не смог устоять. Теперь у меня есть ответ на Ваш вопрос, но я всё-таки демон, по сему буду настаивать на одном горячем «спасибо». Горячее, первое, второе и весь комплексный обед ждут Вас в Кеттель-Белль (этот город находится недалеко от Школы), где я пробуду вплоть до двенадцатого августа. Вы легко сможете отыскать меня на постоялом дворе «Лукавый каретник».

Тут я оставил место для комплимента самой изощрённой витиеватости, потому что Вас таким не пронять.

Со всем почтением, верный друг Вóлак, сын Азазеля».

Дочитывая записку, Виктория улыбается. Ни одного лишнего слова и никаких намёков, но послание адресовано женщине, которая произвела впечатление.

А, может, не столько ей, сколько ставке, которую на неё делают, но даже это тешит самолюбие.

Год назад она гоняла по кабинетам строительной компании «Muzio Construction» в качестве летней практикантки на самых птичьих правах – подай, принеси и два латте на соевом, - и даже помыслить не могла, что жизнь сделает столь лихой поворот.

Поворот не туда.

Поворот в кювет.

Чтобы оказаться в этой точке.

– Здравствуйте, - за стойкой пустой в дневной час таверны на постоялом дворе дама из тех, кого называют бой-бабами. – Я ищу вашего постояльца. Вóлака. Мистера Вóлака.

– Ну раз мистера… - у хозяйки пышная рыжая грива, делающая её похожей на львицу. Глядя на серые крылья, она давит смешок. – Вóлак, сын Азазеля, остановился в одиннадцатом номере. И, насколько мне известно, сегодня он ещё не спускался.

У Вики что-то щёлкает в голове. Та, другая Уокер из Джерси не знает ни одной причины, почему не может подняться и постучаться в дверь. Но нынешняя понимает – так здесь не принято. Трактирщица явно образована, возможно даже Викторию узнала, «спасибо» папарацци из «Вестника», а сам Вóлак – взрослый мужчина и демон.

Идти самóй – подписываться под сплетнями.

– Вы можете сообщить ему, что его ожидает посетительница из Школы? – Девушка кивает на стол в неприметном углу. – Я буду там.

– Могу, почему не могу, - плечи и крылья недовольно поджаты: эта городская хищница явно рассчитывала на зрелище попикантнее. – У нас сегодня отличная грибная похлёбка, рекомендую попробовать, госпожа.

Рыжуха гонит дворню наверх, отдавая указание, и сама вручает начирканное от руки меню.

Бегая глазами по неровным строчкам, Вики ухватывается за мысль, которую чуть раньше, в Капитуле, озвучил Люций – она начала привыкать. Крылья за спиной тяготят всё меньше, хотя в первые месяцы девушка ворочалась по несколько часов, подыскивая удобную позу. Сон всегда побеждал, слишком она молода, чтоб выиграть в этой битве, но мешали они тогда страшно.

Та же участь постигла странности: волшебные клавесины в кабаках, способные играть сами по себе, мерцающие тенёта растянутых то там, то здесь чар, или диковатое сочетание чего-то привычного, современного, вроде кранов, из которых течёт вода, и факелы вместо ламп – странное всё ещё оставалось странными, но чуть менее странным, чем обычно.

Наверное, ей повезло: в её земной жизни было слишком мало религии и философствований, а инженерная логика, насаждаемая Принстоном, ещё не успела выветриться. Поэтому Уокер старалась, искала закономерности в новых вещах и явлениях, а если не находила, просто мирилась с тем, что видела, как мирятся, например, с жарой или непогодой.

Всё так, как есть.

– Вы не перестаёте меня удивлять, - голос Вóлака раздался с лестницы раньше, чем появился капитан. Свежевыбритый и слегка заспанный, словно ночь выдалась весёлой, в простой – «человеческой!», - подметила Вики, - майке-поло и лёгких льняных брюках. – Не скрою, обеда с вами я ждал, но ещё больше ждал ответного послания с датой встречи. Здравствуйте, очаровательная Виктория.

– Здравствуйте, Вóлак. – Она протянула руку в ответ на его выставленную пятерню, точно зная – не будет никакого рукопожатия, ей поцелуют ладонь. – Я гостила у матери, письмо прочитала вчера. Вот и решила, раз вы тут ненадолго, проще добраться самóй.

– Верное решение. – Он сел напротив, с интересом поглядывая в меню и хмыкая, - обидно, конечно, что мои новости вызывают у вас больше интереса, чем моя персона, но что делать, красивые девушки имеют право диктовать условия.

– На самом деле, - Уокер переходит на заговорщицкий шёпот, не просто улавливая правила игры, а назначая их, - всё из-за ланча. Я же студентка, а студентки вечно ходят голодными… ну как тут устоять?!

– Я говорил, что вы мне нравитесь?

– В ближайшие пять минут точно нет.

– Давайте зафиксируем. Вы мне нравитесь. – Сбоку возник молоденький официант – запыхавшийся, с редкими усами. – Мне то же самое, что и даме.

– Вы же не видели, что я заказала, Вóлак. Вдруг там кабанья голова весом в центнер или утиные зародыши, фаршированные кровью парижских оборотней?

– Значит вы будете знать, что я вам доверяю, Вики Уокер.

– Вы здесь по работе? – Она меняет тему. Как-то чувствует, говорить о Кроули сходу, с порога – неправильно. Он выполнил услугу, услуга должна быть «оплачена». Время с ней – такса Вóлака.

– Так точно, очаровательная леди. Из-за событий в Капитуле возникли… - он внимательно посмотрел на Викторию и скомкал свой ответ, - …возникли определённые сложности.

– Вы говорите про угнанные корабли? – По лицу её визави разливается удивление.

– Я уверен, в «Священном Писании» не было ни строчки о похищенной эскадре.

– Лето выдалось долгим, я много читала, изучала судоходные пути, слышала про залив святой Роберты и…

– …были там.

– Когда? – Щёки у Виктории вспыхнули и сама она зарделась.

– Раз спрашиваете, когда, значит были в Капитуле не раз. – Гостья сидит в простом голубом платьем – рукава-фонарики, подол до середины бедра, - и капитан отдаёт себе отчёт, с каким удовольствием он стащил бы наряд с девчонки, распиная ту на постели этажом выше. Потому что её платье – обёртка, в которую упаковано пламя. – У меня миллион вопросов, Вики Уокер, и ни одного ответа.

– А вы хотите ответов?

– Честно говоря, я хочу вас, - он подаётся навстречу, слегка склоняясь к блондинке, - но даже если на долю секунды моё обаяние обгонит конкурента в этом заезде и заставит вас подставить свои алые губки для поцелуя, вы будете сожалеть о содеянном и ненавидеть меня, а я – переживать за собственную жизнь. Значит можете быть спокойны, я гарантирую вам безопасность в моём обществе. С огромным желанием раздевал бы вас в номере, но это далеко не первый раз за минувшие месяцы, когда я думаю, какая вы без одежды. В некотором роде мы с этой фантазией уже сдружились, поэтому не отвечайте на мои вопросы про Капитул, оставьте мне мою фантазию.

Вики очень старалась не краснеть, поэтому покраснело всё – даже кончик носа.

– Я поняла, вы участвовали в конкурсе, как вогнать меня в краску. – Она вжалась в стул, когда принесли еду. – И победили.

– Мне нравитесь вы и нравится быть с вами откровенным. Немного грустно, что я не встретил вас раньше, чем вы встретили… в общем! Я бы заполучил вас, Вики Уокер, потому что вы чертовски живая и похожи на награду. Вас хочется узнавать, касаться, щупать… и много чего ещё. Но, помнится, мы уже определились с моей ролью, леди Гвиневра.

– А если наступит день, когда моё сердце будет свободно? – Она вспоминает мать, кусает губу, мысленно посылая свои извинения Люциферу, и наклоняется ответным движением.

Вóлак тут же его копирует:

– На то и расчёт. Я намерен находиться поблизости и не упустить своего шанса.

– Куда же делись все эти демонические «не ем объедки с чужих столов»?

– Вы слышали подобное от окружающих вас мужчин? Простите им их молодость и максимализм. После первых пяти тысяч лет их ждёт невероятное открытие: женщины – не еда, от них не откусить по кусочку.

– Тогда кто мы?

– Награда. Как я и сказал. Из тех медалей и шеврóнов, что сами принимают решения, на чьей груди засиять.

– Вóлак.

– Да?

– Вы слишком долго смотрите на меня.

Он коротко улыбнулся, садясь ровно и прямо:

– Вы правы. Если не прекращу, поцелую, а это никак не вяжется с обещанной вам безопасностью, сказочная Дороти.

– О не-ет, вы и про ураган в Канзасе в курсе?

– Я годами в море и плох в матросских попойках, так что читаю всё, что попадётся. Книжки, газеты, личные переписки… - Вóлак смешно возводит глаза наверх, - …своего отца с Кроули.

– И что же пообещал волшебник страны Оз<span class="footnote" id="fn_33955004_1"></span> наместнику Манчкинов<span class="footnote" id="fn_33955004_2"></span>, чтобы тот убрал купол?

– Не обещал. Шантажировал. Не явно, между строк. Эрагон намекнул директору, что ему известно о судьбе некой «вазы», в стародавние времена изготовленной Фидеро специально для Его Величества Сатаны. И кто помог Милорду вынести ту из Эдема, ему тоже известно. Потому и предложил замять внутришкольный конфликт с отрядом и снять сферу.

– Ваза? Я сотни раз слышала про Кубок Крови, его изучают в академии, но ваза…

– Есть много магических ёмкостей. Фонтан Истины, Всевидящее Око, Чаша Терпения… Виктория, ну не хохочите вы так, а то я тоже начну, - мужчина широко, открыто скалится белющими зубами, - смилуйтесь над стариками, они давали названия этим предметам, когда в вашем мире ещё на мамонтов охотились.

– С Фонтаном Истины я знакома, такой стоит в кабинете Мисселины.

– Всегда знал, что вы – нарушительница порядков, и вас на нём проверяли.

– Всё куда хуже, Вóлак. Я спутала его с питьевым фонтанчиком.

– Не буду напоминать, что вы мне нравитесь, но галочку поставьте. – Мысль, что любого Тёмного легко впечатлить земной выходкой, кажется нелепой, но странно логичной. Уокер решает, у них вживлён подкожный радар идиотизма: сами себе позволить не могут, вот и радуются чужой глупости. – Всевидящее Око – это почти что ваш планшет или телефон с камерой, можно связаться с другим обладателем «гаджета» и поговорить с глазу на глаз.

– Дайте угадаю! Выглядит, как расписная тарелочка, только наливного яблочка не хватает?!

– Вы делаете успехи, - собеседник изобразил аплодисменты, - а Чаша Терпения – просто кружка. Испив из той, можно успокоить свои нервы и попробовать никого не прибить.

– Понятно, чашка-антистресс. – Вики готова ручаться, в Чертоге такая в наличии. Из неё свой кофе Сатана и хлещет.

– Но всё это – мелкие артефакты, Фидеро не имеет к ним отношения, а авторства принадлежат иным, менее известным заклинателям. Узнавать у своего отца, о какой «вазе» речь, я не могу по очевидным причинам. Я и их доверительную переписку с Кроули не должен был увидеть.

– Но раз ваш отец не уточнял у директора, что за «ваза», значит Азазель в курсе, - она, не мигая, уставилась на Вóлака, пока в глазах не защипало.

– Скорее всего. Мой родитель стоял у истоков возникновения Нижнего мира и становления монархии, поэтому… а-ах вы лисица, Виктория Уокер, вы же ждёте моей готовности выяснить эту информацию!

– Всего лишь подумала, - теперь её взгляд становится чистым и наивным, как у ребёнка, - что вам необязательно тревожить своего отца напрямую, раз есть доступ к его документам.

– Хорошо, что я только слышал о вашей матери, а то сравнения были бы неизбежны.

– Нет, - сухо отрезает Вики, - я – не она, хватит. Мы не учимся с вами вместе, не ходим дружной компанией в пятничные бары, вы никогда не прикрывали мою задницу за прогул у Фенцио, а я не утешала вашу девушку, перепившую Глифта после ссоры. – Она раздухарилась, становясь возмутительной нарушительницей покоя. Его покоя. – Вы хотите общения со мной… ай, к чёрту, ты хочешь меня, Вóлак, но я тебя не знаю! Все вокруг только и твердят, что полезными связями в Империи обрастают таким образом: пас – бросок – голевой момент, ты играешь, тебе подыгрывают или наоборот. Лёгкий кивок, кокетливое подмигивание, незаметно посланная улыбка… нужно бегать по кругу, напоминая хоровод, но я так не умею! Может, пока не умею, а, может, никогда не научусь. Между нами семь с гаком тысяч лет разницы, ты видел, как египтяне возводили пирамиды, как шумеры шумели, как финикийцы… о, Скифа и Церцея, да что они там делали?!

Он подсказал восторженным шёпотом:

– Выращивали финики.

– Отлично! Пусть финики! Плевать на финики! Я не знаю, как мне действовать, когда мужчина, с которым я однажды потанцевала, говорит в лоб «Я доверяю вам и я вас хочу, но союзницей вы привлекательней, чем любовницей, потому что своя голова дороже, да и ваше сердце занято, но я готов быть покорным слугой, поэтому давайте поторгуемся с участием флирта на грани фола»! Доверяете мне и хотите того же?! – В своём запале Виктория скачет с «вы» на «ты», сама того не замечая. – Супер! Тогда заслужите моё доверие, сделав скидку на то, что выросла я не при дворе Людовига XIV, а в Америке! И в изящных пируэтах вокруг да около откровенно слаба! – Девушка хотела добавить что-то ещё, но лишь с шумом схлопнула рот: «Хватит! Достаточно обосралась, Уокер!».

– Ты.

– Что?!

– Давай на «ты», Вики Уокер из Голливуда, когда мы находимся не на публике. – У Вóлака появилась проблема – такой прямолинейности он ещё не встречал. – Я выполню твою просьбу, если это будет мне по силам и никак не дисскредитирует мой Дом. А так как я прежде всего капитан купеческих судов – считай, бизнесмен! – то есть и цена: при встречах с глазу на глаз мы будем говорить друг другу «ты».

«Взять её в оборот было очень паршивой идеей, отец».

Он потрясающе себя чувствует.

Он ужасно себя чувствует.

Он на грани того, чтобы влюбиться до беспамятства.

***