Тридцать седьмой псалом: Хлеб, вино и соль (2/2)

Потому что главный этот, с точностью рассчитав её нынешнюю диспозицию, уже стоял с другой стороны кровати – прямо перед ней. Возбуждённый, обнажённый, взведённый как охотничье ружьё, жутко в себе уверенный.

– Что такое, Уокер? Далеко собралась? – На теле не было ни одной живописной линии шедевров искусства, которая не мерцала бы золотыми росчерками.

И она по-девчачьи глупо думает, что каждый дюйм этих мышц лепили боги.

И он по-мальчишески глупо думает, что её задница способна украсить его семейный герб.

И идиотов святее просто нет.

– А ведь я даже не прикасалась к тебе… - Виктория заворожённо скользит глазами по всполохам чернил на грудных мускулах, высоко вскидывая голову и старательно игнорируя факт, что, придвинься Люцифер ближе, легко сможет настучать ей налившимся кровью членом по лбу.

– И что тебя останавливает? – Смотрит сверху вниз тем особым, безнравственным взором, после которого либо просить убить, либо молить затрахать. И выглядит целой Вселенной: обжигающей, сносящей крышу, упоительной.

– Действительно… - лишь успевает пробормотать и тут же захватывает – вооружённая до зубов, точно в рот. Открывает губы и берёт безо всякого предупреждения о начале битвы. Втягивает, засасывает, рассудка лишает, обхватывая головку таким плотным кольцом, что вздувшиеся вены вот-вот завоют – на разный лад, но в унисон её имени.

– Дьявол, Непризнанная… - кожа у Люция не тлеет. Она горит. В жаркой тесноте её рта, взбитая, распотрошённая острым языком, что, отныне, получил статус «Вне закона». И он сейчас прикусит себе губу до крови, потому что взгляд Уокер не отводит. Не закрывает ебливые, серые зенки. До самых миндалин набивает лишённую ума голову хером. – Соси, да. Правильно. Какэтовсёправильноматьтвою…

Придвигается к ней, в неё. Бёдрами вдалбливает прописные истины, в которых «глубокая глотка» - главная загадка в кроссворде мироздания. Пальцами скользит по подбородку, чувствуя, как от напряжения поджались собственные яйца. Стискивает линию нижней челюсти и насильно оттягивает край рта: «Я не буду его рвать… Просто задохнись. Я хочу, чтобы ты от меня задыхалась. Чтобы воздуха не было не из-за сломанной шеи, а из-за твоих, сломанных об меня глаз. От стыда поломанного. От твоей сломленной чести. Ты меня сегодня до основания разрушила, манда. Выстроишь заново. Или твой диплом архитектора окажется в твоей заднице…».

Как же он глубоко. Свихнуться можно, сторчаться, скончаться от отсутствия кислорода и присутствия всего остального в горле. И Виктория так бесстыдно принимает, вбирает каждый дюйм, ощущая, что пальцы его растягивают уголки её губ. Жадный, нетерпеливый, роскошный до обморока. Всё ещё пытается сохранить невозмутимость, но у неё есть руки, и они тоже начинают участвовать. Под ладонью плотно сбитые, чёткие, сложенные в кубики пресса костры, которые – знает ясно, как день, - сейчас будут заставлять её плавиться с каждым шлепком натренированного торса.

Но в ответ – чуть ли не за ушком чешут поощрительно.

«Не беси меня! – На подкорке девичьего сознания. – Я знаю, что умею сосать так, что вся твоя самоуверенность к чертям полетит. И прямо в родовое гнездо! – Смещает языком и пальцами, скользя по стволу, за щёку, и создаёт сладкий, тянущий вакуум, вырывая стон, - то-то же!».

Люцифер не настроен играть в её игры.

Сейчас игрушкой будет Уокер.

Шлепок по лицу тому доказательство.

Глубоко вводит, вынуждая распахнуть рот с кашляющим звуком, и тут же оставляет с пустотой в горле:

– Развернись, - крепко за волосы удерживает, чтобы даже не думала губами притронуться. – Раком.

– Обойдёшься, - цедит, но течёт в ответ. У них уже был сегодня быстрый секс, был пьяный секс, самое время – для чего-нибудь фирменного и грубого.

– Наказана, - циничной ухмылкой и головкой по скуле. Руки слишком сильные, слишком быстрые. Перекручивает Непризнанную в два счёта, и теперь её колени шикарно, как по запросу, разъезжаются на краю кровати, откровенно сверкая сочащимися дырками. - Лживая шалава, - с уважением присвистывает, глядя на уокерское «наводнение». Херов сукин сын! – Сюда или сюда?

Ведёт членом от влагалища выше, размазывая смазку по промежности, и давит точно на анус, заставляя напрягаться, жмуриться непроизвольно в попытках к бегству. Ничего не выходит. Не шелохнёшься с ним даже. Пальцы так держат бёдра, что тазовые косточки переломать проще, чем вырваться.

«Не дёргайся, Непризнанная, - голова кругом. Так люто хочется её, что с ума сойти. Лишь бы подвывать не прекращала, всеми своими соками насквозь пропитывая. – Я всё равно отымею тебя в задницу. Просто не сейчас, а в удобных условиях. И кончать ты будешь, как дешёвая шлюха, обещаю!».

Всё ещё держит одной ладонью, второй – размазывает слюну по члену, и медленно, словно они в грёбанном желе ебутся, блаженно погибая от гипогликемической комы, растягивает вход во влагалище.

Идеально.

Образцово.

Охуенно.

Движение до деталей: Вики обездвижена, насажена, но не обезоружена – сжимается столь охотно, что по памяти зарисовать готова каждый участок внутри, увитый, испещренный венами. Сама на стоны рвётся и его прицельно раскурочивает, подмахивая; плотно, жёстко, глубоко вгоняя в себя член.

– Вот такую, - с каждым словом долбёжка; тела синхронизировались, - лживую шалаву, - как ни старайся, а договорить с первого раза невозможно: блондинка отвлекается на собственные крики, потому что глубина проникновения там уже такая, что у него ноги, должно быть, в её смазке до колена, - ты выбрал!

«А ты меня не спрашивала, Уокер! Ты же как танкер, несущийся напролом. Как противник, пиздой своей в плен захватывающий без объявления войны. Как святая, вокруг которой всё сияет, сверкает, лихорадит в ёбнутых чудесностях жизни, что только успевай смотреть и собственный рот прикрывать от удивления, что с тобой это приключилось. Что со мной приключилась ты…».

Не говорит ничего и не останавливается, в очередной раз бесцеремонно расшатывая недоверие к тому, что всё происходит по-настоящему, и утром она не проснётся в своей постели, в своём Нью-Джерси, в своём измерении – и половые губы не распухли, и клитор не свихнулся под его пальцами, когда он тут так безукоризненно завёл руку под живот и заставляет всё девичье нутро скручиваться в один влажный, потный клубок близящегося оргазма.

– Хочу, чтобы ты кричала, - шёпотом, распоряжением, требованием о капитуляции. Склоняется, сминая собой и вдавливая в матрас, пластает и торсом сверху прессует. – Хочу, чтобы вся ебанная Школа знала, что ты жива, Непризнанная, и кто тебя долбит. – Мочку прикусывая, оттягивает. На руках приподнимается, своими ступнями ещё больше разводя её ноги, чуть ли не в распорку на кровати раскладывая, потому что пошевелиться она не в состоянии. Только губами имя его произносить беззвучно. – Охуенная… - целует в повёрнутое щекой лицо, - охуетькакаяты… - это же место облизывает языком, - всё успеваешь… всёивезде… - заговаривается, но плевать на это хочет, потому что счастлив до каждой судороги её волшебной дырки. – И похищенной быть, и из плена сбежать. Под воздействие древней магии угодить… - «Заодно напугав этим до усрачки». – В церквях своих неотёсанных ляжки раздвигать… пиздецтыбожественна… - рычит, стонет в её, давно алое ýшко, ловит каждый крик, всхлип, ответное слово. Мощными толчками вбивает в постель. В себя – до изнеможения. Потно, клёво, самым наплевательским образом. – Революции на сцене устраивать… шею о руки Сатаны ломать… - наслаждается сдавленным дыханием и сочными звуками промеж её ягодиц. – И ни хуя тебе ничего не страшно, ни хуя не грозит, потому ты – какая-то бессмертная, Уокер. Ебучая Неопалимая Купина!.. По-настоящему, а не как все мы… не такая, как все мы… моябля… тымоя… Виктория, теперь ты – моя…

А когда она кричит, по-взрослому так, на полную, в поцелуе захлёбываясь, зажатая его губами, сцепленными в конвульсиях кулаками насилуя простынь под собой, Люций кончает следом, хрипло всего себя выдыхая точно ей в рот.

– Шёл второй месяц, как мы спали друг с другом… - спустя сотни вечностей, потраченных на перевести дух, Вики с приятным опустошением думает, что именно так начала бы свои мемуары, будь они хоть кому-то интересны, - Принц Ада, наконец, запомнил моё имя.

– Да, Элизабет, - глухо хмыкает ей в ложбинку.

Давно перевернув девицу на спину, он положил голову ей на грудь, не настаивая конечно, чтобы его гладили, но, вообще-то, это приказ!

– Да, Фредди, - ласково долетает до слуха, пока в ушах не начинает звучать музыка, а весь его мир не сжимается до уокерских пальцев, скользящих по холке, вторгающихся в густые волосы.

«Счастливого Рождества, Непризнанная…».

***

Набег на кухню был организован талантливыми мятежниками с большими опытом нарушения правил. Не учли лишь одного – кухня оказалась закрыта. Основательно. Наглухо. До утра.

– У меня есть…

– …чипсы. – По лицу можно было считать многое: ожирение, холестериновые бляшки и гастрит. Что, бесспорно, грозят Виктории по мнению одного инфернального дворянина.

– Мне больше достанется. – Первокурсница обгоняет любовника, спускаясь по лестнице. И в его рубашке со своими длинными ногами выглядит как топ-модель с подиума, примерно так же себя и чувствуя. Босые ступни не смущают нисколечко. Постоянство – признак мастерства.

– Где твоя соседка, Уокер? – Он ускоряется, попутно щипая за ягодицу.

– Угадай! – Зверски летит в ответ.

– Фу. - Обречённо плюётся, но тянет её за руку и вдруг сплетает пальцы. – Теперь нужна святая вода: залить в уши, смыть понимание из головы.

До комнаты так и доходят, никого не встречая – треть спит, треть прелюбодействует, а остальные заняты и тем, и другим за холмами в поезде.

По счастью в женской спальне складируют не только пищу плебеев. Для демонов-искусителей там припрятаны яблоки, что Люцифера полностью устраивает.

Мастер-класс по поглощению запретных плодов оказывается столь убедителен, что Вики неожиданно очень хорошо начинает понимать проматерь всех матерей и очень плохо, почему она до сих пор в одежде. Поэтому вопрос решается оперативно. Легкомысленно. И верхом на его, пробуривающих в ней скважину бёдрах.

– А что по детям? – Позднее, собравшись в единое целое и выпив пузырёк с противозачаточным зельем, девица лениво скользила по мужской макушке и так же лениво думала, что сатанинское отродье на её ногах – лучшая программа любого праздника.

– Сделать их прямо сейчас? – Она привалилась к изголовью, он завалился к ней на ляжки, и да будет благословен этот союз!

– Слова не отрока, но мужа! – Непризнанная фыркнула, опуская ресницы, и это дало возможность незаметно подавить самую дебильную улыбку при слове «муж», потому что, вообще-то «Да, Уокер. Я буду твоим мужем. Буду твоим всем. У тебя даже вариантов нет, не поверишь. К тебе и на пушечный выстрел никто не приблизится, если ты хотя бы подумаешь от меня сбежать… если вдруг разлюбишь меня…», - демон сам себе врал. И заяви Уокер однажды, что чувства прошли и завяли помидоры, скорее всего он кинет в ответ «Вот и славно. Я тебя понял. Прости за беспокойство. Иди на хуй» и умчит навсегда – из спальни и её жизни. Или уже нет? Сражаться за девчонку, которая смотрит на тебя, как на Бога, со всеми перипетиями последних недель становится кощунственно приятным. Но сражаться за ту, кто и смотреть на тебя не хочет? Вот задачка со звёздочкой. – Мисселина говорила, что дети от смешанных браков рождались больными и быстро умирали. – Вырвала, выдернула из размышлений, и Люцифер этому даже рад.

– Да. – Сдержанно кивнул, щекоча волосами кожу. – Младенцы умирают, если воткнуть в них мечи. Даже в Древнем Египте были осведомлены об этом.

– Что??? – Аж застыла, перестав перебирать пальцами в тёмной шевелюре.

– Агитация, Непризнанная. – Он в возмущении льнёт к рукам обратно. Это никуда не годится. Она и сдохла-то только для того, чтобы исполнять его желания. Пусть не отлынивает, нерадивая жопа! – Лживая идеологическая накачка. Пропаганда. Мисселина говорит то, что требует озвучить Цитадель.

– Детей убивают? – Со студентки слетел весь сладостный морок интимности, в котором они пребывали. Шея давно не болела, ноги после эротической анафемы вновь обрели чувствительность, зато ладони мгновенно покрылась злой, холодной испариной. – Скажи, что это очень плохая шутка…

– Слухи о моём лёгком и весёлом нраве слишком преувеличены, - ему надоело ждать, когда Уокер примет очередную несправедливость нового мира, поэтому Люций просто перевернулся, упираясь колючим подбородком в район пупка, и стал прицельно рассматривать всё, что сияло на лице огромными, неприличными выражениями. – Ссанины «Они рождались и сразу умирали» не существует и никогда не существовало. Потомство смешанных пар всего-то оказывалось в среднем умелее. А белозадое старичьё это стало страшить. Поэтому, после Многовековой войны и подписания Закона Неприкосновения, мрази из верхней столицы постановили, что, отныне, подобные союзы – сплошная уголовщина. – Завораживает его, яростно, лихо сверкая глазами и ненавистью через край. Главная ёбанная им героиня, мечтающая всех спасти. – Рождаются вполне себе обычные и здоровые гибриды. По всем законам генетики, появляются либо с белыми, либо с тёмными крыльями. А потом приходит отряд зачистки и вырезает всю семейку. Потому что, прячься-не прячься на непризнанных территориях, но всегда сыщутся соседи, с радостью сдавшие тебя за «тридцать сребреников». – Увидев, как она дёрнулась, он тут же добавил. – Выдыхай.

– И об этом все знают?! – Пальцы Виктории тянут его за волосы назад. Неосознанно, бесконтрольно царапают ногтями кожу на голове.

– Не думаю. – Люцифер ещё плотнее вжимает руки в женские бёдра, которыми теперь держит. Будто, отпусти он её сейчас, как Уокер тут же побежит восстанавливать свою высоконравственную, смертную справедливость и наделает бед и войн. – Я знаю, потому что я – сын Сатаны.

– Так он тоже в этом участвует?! – При имени Короля Ада в таком контексте первокурсница нервно сглатывает и почти желает потрогать, проверить, ещё раз убедиться, что позвонки целы.

– Нет. Просто не мешает. Это инициатива Небес. – Демону вдруг ужасно хочется показать ей, кто тут – настоящие двуличные ублюдки. – Тех самых Небес, куда тебя под руки и под ноги манит дорогая мамаша – хоть благами, хоть чарами. Нижнему миру было не до того, когда поднялась тема с запретом. Нужно было отстраивать всё с нуля. Нужно было кормить подданных. Нужно было… - с одного взгляда на её физиономию становится ясно, Непризнанная ни черта не слушает. Мысленно пересчитывает всех мёртвых младенцев, что, вместо него, сейчас лежат и нежатся у её голых пяток. – Смени выражение лица.

– Сложно, когда все вы тут конченные… - истинная плебейка свободной нации. Благородная, тупая, восхитительная.

– Мы. – Завершает мирные переговоры. Втягивает кожу её живота и кусает до боли. Потому что никаких «вы» больше нет.

«Ты – теперь тоже «мы». Запомни. Узелок на память завяжи. На заметку возьми. Ты – давно наша. Моя. Только моя и точка, Уокер…», - с лет трёх умеет плавать ведь, но в ней сейчас захлебнётся, раздвигая эти бёдра, слишком радостно утонуть готовый.

***

– Почему ты согласился на Клятву Крови? – Вики откинулась на мужчину. Головой к сияющему Овну на груди прижалась и грелась о свой дьявольский генератор повышенных температур и влажности. Одеяла не было. Стеснения тоже. Лежать сейчас голыми казалось единственно верным решением. – Пока я, - она покусала губы, решая, как называть минувшие зазеркальные дни, - частично спала, другая половина меня усердно училась. – Враньё, конечно, потому что не училась Уокер, а правильно расставляла приоритеты в жеманных платьях в обтяжку, чтобы за неё эссе писали и домашки делали. – Кровная Печать – суровая, древняя хрень. Заключать её обычно не спешат. А ты сам предложил и сам сделал. Почему?

Люцию захотелось провалиться куда-то очень глубоко. Возможно, лично выразить почтение Вельзевулу на последнем Круге. Поиграть там в шашки горящими углями. Разложить пасьянс из душ грешников. Позавтракать отборными пытками.

«И далось тебе это «почему»? Потому, Непризнанная. Потому что. Потому что так… Скифа и Церцея! – И себе произносить не хочет, не то, что ей. – Так отчаянно хотел, чтобы нас с тобой что-то связывало, что уже было всё равно, что именно. Так часто, настойчиво, подолгу размышлял о тебе всю ебучую осень, что уже переставал осознавать, где закончился я и в жилах потекла ты. Так блядски мечтал посадить тебя к себе на колени… привязать на короткий поводок… заставить делать лишь то, что я хочу… выбить всех Диньдониев из твоих мыслей… вбить себя всюду – в твою башку, в твоё тело, в твою кровь… Что уже без разницы было, лишь бы покрепче. Видишь это?! Я ничуть не лучше серафимской ебанной матери. Чихая на всё, жажду заполучить тебя безраздельно и даже готов использовать тёмную магию. Которая, может, и не меняет личность, но связывает настолько сильно, что мы друг друга в разных концах замка чувствовать можем».

– Это был спортивный интерес, - пожимает плечами с лицедейской безмятежностью.

– «Это был спортивный интерес»… «Это был просто секс»… - Виктория передразнивает, готовая расхохотаться от обиды. У неё тут двухтысячелетняя детина, которая может всё. Кроме одного. Выражать свои мысли. Ртом. Языком. Губами. Не упирающимися ей в лобок. – Ладно, однажды у тебя получится.

– Что получится? – сердится и хмурит брови.

– Ты сейчас серьёзно? – Она отклоняется и стреляет в него чистым возмущением. – Получится подарить мне корабль конечно же! – Размашисто, резко машет руками, живописуя этот фрегат. – Каждая девушка мечтает услышать, что её возлюбленный любит её в ответ. Но только не я, Люцифер, не-е-ет! Я мечтаю о корабле!

Демон с живым интересом рассматривает прикроватный полог. Трескающуюся лепнину на каменном потолке. Столбцы её постели. Мрак за окном, разбавленный снегом. Всё, что угодно, кроме самой Уокер.

– Ты должна стать демоном. – Наконец выдаёт. Голосом, полным патетики. Чувствуя себя просто кошмарно. Невыносимо. Неизбежно. Потому что всё, что на самом деле хочет говорить ей, словно застревает где-то между гортанью и языком и отказывается формироваться в раздельные предложения.

– Я не буду никого подталкивать к убийству. Пусть трижды случайному и вписанному в весь ваш неадекват «замысла божьего». – О да, она прекрасно помнит задание в Токио. И захочет, уже не вытравит из мыслей труп ребёнка на асфальте.

– Хватит. – Вынужденно констатирует, что его девчонка отползла на край постели, нащупала в ногах дрянное одеяло и теперь кутается в ткань, а не в мужские руки. – Я знаю, что ты вспоминаешь. Я эту историю выучил уже от и до. Включая твои пососушки со слюнявой хуйнёй, что откликается на Дино, - тянет Непризнанную на себя, заставляя спиной прижаться, и запрокидывает, взглядом сталкиваясь, ей лицо. – Ты забыть не можешь, потому что проводишь параллель со своей смертью. – Касается с разрушающей нежностью краешка губ, тёплым дыханием баюкает. Изумительный, сделанный из чистого кокаина вероятно, уже на клеточном уровне вызывающий зависимость. – Но тебе надо стать демоном.

И она знает, почему.

И он знает, почему.

И нужно просто так сделать.

– Как проходит Инициация? – Тихо. Тесно. Необходимо. – Мими отмахнулась. Сказала, что не хочет портить сюрприз. Мол, непризнанных и так мало, не каждый год бывает шоу.

– Если скажу… - у него не пальцы, а сплошное колдовство. Рассекающие там что-то в районе шеи столь изящным способом, что первокурсница готова заложить последнее, что у неё осталось – собственную живучесть, например, - лишь бы лелеять не переставал.

– …что тебе за это будет? – Заканчивает за него и прирастает. Тело – к телу. Горячее – к обжигающему. – А что ты хочешь?

«У-о-к-е-р… Я сейчас вымру, как ваши птеродактили, если не замолчишь. Хочу… Блять, я невъебенно хочу… Чтобы ты молилась на меня хочу. Чтобы ты не могла про меня не думать хочу. Чтобы ты – ну что за пиздец?! – гордилась мной хочу. Стыдно до безумия, приятно до бесконечности с тобой, Мадонна хéрова…».

– Пусть будет подарком. – Касается второго уголка рта и говорит прямо в кожу. – Инициация – это суд. Соберутся студенты, учителя притащат краткие изложения всех твоих заданий и даже школьных происшествий, а каждая из сторон будет топить. За тебя. Или, - языком вскрывает губы, проходясь по зубам, потому что сил уже нет не вылизывать её изнутри и снаружи, - против.

– То есть, - скалится, ехидна, и лопочет на своём, на уокерском, - будут прокурор и адвокат?

– Будут две стороны – от каждой фракции. И демоны с ангелами в присяжных в равном количестве. – Царевичу-королевичу явно надоело, что она крутится тут – то ли как ёж, то ли как уж. И он просто зажимает подбородок широкой ладонью, заставляя не дёргаться. – А теперь замолчи-и-и…

– Ты – лентяй! – Естественно она не слушается. Отрывается от губ, едва Люций начинает исследовать её орально-непризнанные территории, и выдаёт это с ликом, будто давно всё поняла. – Ленивый, золотой мальчик. Которому всё должны поднести в поклоне и, до кучи, отсосать, делая книксен.

– Мне нравится эта мысль. – Глумливо давит улыбку с видом цитадели порока, не отпуская от себя ни на мгновение. – Как насчёт книксена, Уокер?

– Стань я демоном, как бы всё упростилось, да? – Вместо того, чтобы заниматься действительно благими делами во славу Нижнего мира, Вики распаляется. – Остались бы только недовольные родоки. Но довольных, как динозавров, в природе больше не водится. А вот я с белыми крыльями – уже проблемка. И придётся горделиво отрывать свою красивую задницу с призрачного и пока даже не твоего трона и, помилуй Боже, бить пальцем о палец. – Она не кричит, не скальпирует, но препарирует лучше патологоанатома. – За две тысячи лет один прогресс – дал бате сдачу. Да и то лишь потому, что был уверен – у тебя секс-забаву отняли. – Объятия становятся жёстче, а сам он словно каменеет за её спиной. – Сколько тысячелетий должно пройти, чтобы ты ещё раз сдвинулся с места в своей персональной Империи? Пять? Десять? До фига? Нет, не подумай, Люцифер, мне крайне важны твои удобства! Всё что угодно, лишь бы твоя зона комфорта была сыта, обута и в шапочке! – Голос из детского становится дерзким. В конце концов, часов восемь назад ей свернули хребет, так что лапой на шее Викторию не напугать.

– Ты. Куда-то. Торопишься? – По тону ясно, еле себя сдерживает. И, будь она парнем, давно бы лишилась целостности костей и переживала лишь о том, как переваривать твёрдую пищу.

– А если я завтра сдохну? Что, если через неделю конец? Что, если случится так, что станет слишком поздно? – Девица дёргает плечами в сердитом недоумении. – Не в Инициации же суть… У нас с тобой разное отношение со временем. Я пытаюсь с ним дружить, а ты – игнорируешь факт его существования. Уверенный, что, однажды, проблемы растворятся сами собой, ты просто есть и возлежишь на лаврах. Вот будет славно, если всё оно само порешается и, лучше, подальше от тебя. Это ведь так соответствует тому, что ты сам о себе думаешь… Что тебе и так всё положено.

– Отец дарил мне феникса.

– Ах, одинокий Гамлет, несчастный Гамлет! – Перебивает, не слышит, не слушает, хочет огрести по щам. – Как с тобой говорить, когда, каждый раз, ты возвращаешься к своим всратым историям всратого детства, зацикленный в одной точке, неспособный разорвать порочный круг рефлексии. – Переходит на английский, пользуясь небесным пониманием любого наречия.

– Заткнись. – Металл рук, металл в голосе.

– Окей-окей, - согласна, что не права сейчас. – Отец подарил тебе феникса…

– На один из дней рождения. – Продолжает он не сразу, будто решая, достойна ли собеседница. – Это дорогой подарок в нашем измерении, и я должен был его приручить. Фениксы дикие, они плохо поддаются дрессировке, а если заиграться, могут выклевать глаза, которые не прорастут заново. – Одна ладонь демона начинает с методичностью гладить её рёбра простым, повторяющимся движением. – Но я справился. Заставил птицу полюбить своего хозяина. И… привязался в ответ. – Пальцы застревают, давят на кожу, слегка впиваются короткими, ухоженными ногтями. Всегда опрятный, всегда выхолощенный до совершенства. – А потом Сатана увидел это. – Звук разливается с могильным, мёртвым спокойствием. И Уокер начинает думать, что это какая-то аудио-книга с монотонной начиткой без единого оттенка эмоции. – И скрутил фениксу шею. Не забыв сказать, что я должен был одомашнить питомца, а не полюбить. Потому что любовь всегда можно потерять. Через любовь всегда можно надавить. И ей всегда можно шантажировать. Напоследок потрепав своего сына коротким, рваным жестом по волосам. – Мужская рука на талии дёргается, в точности его копируя. – Знаешь, что дальше?

– Тебе было больно.

– Мне было стыдно. – До сияния растягивает губы в неуместной улыбке. Не облик, а маскарадная маска переигрывающего клоуна. – Мне было стыдно, потому что всего на мгновение, на одну ебучую секунду, я подумал, что если папаша согласен любить меня только на таких условиях, то пусть заберёт всё, что мне дорого.

– И ты… сегодня… - она буквально задохнулась от подкравшейся мысли, но злиться не могла. Понимала, что испытывает натуральную, отекающую от её человеческого нутра жалость, поэтому запрокинула голову как можно выше и обвила его ладонями, заставляя смотреть прямо в глаза. – Так я сегодня была тем фениксом?

– Нет. – Искренне. – Ты на сорок пять килограммов толще. – Попытался сострить, но взирал со странным отчаянием на нахмуренном лбу. – Любовь не выторговать. Не заслужить. Не выслужиться за неё. Это я понял гораздо раньше. Задолго до того, как первые переселенцы с твоей лихой прапрабабкой пересекли Атлантику, перебив друг друга за право её сношать. – И близко не знал, какая родословная у милосердной суки с щенячьими зенками, но был уверен: кровь – не водица, и об излом уокерских губ судьбы рушились с давних пор. – А сегодня я вижу, как мой отец откручивает твою дурную башку, и всё, что понимаю, что опять не успеваю за тобой. Что не всегда смогу тебя защищать. Что ты всегда оказываешься быстрее. Каждый хéров раз, Непризнанная. Везде. Хоть в мешок с подарками лезть, хоть в беду, хоть в мои брюки. – И он сейчас высверлит в её блестящих глазах две красные дыры своими радужками. – Ты должна стать демоном, потому что тогда, что бы не произошло на этой планете, мы всегда будем с тобой одного вида. И самый «ленивый» вариант – самый простой. Не нужно изобретать колесо, когда оно существует.

– Да, Маугли, - тихо выдыхает девица. – Мы с тобой одной крови. – Его пальцы снова мягкие. Скользят от рёбер к груди и стискивают до утробы. – Мой дедушка был республиканцем. А его жена – демократка. И, знаешь, ничего, прикипели.

– Рад, что они живут долго и счастливо, - равнодушно кидает Люций.

– Дед давно умер. Мне было лет семь-восемь, когда его не стало. – Хмыканье в ответ.

– А его супруга?

– Ба? Живее всех живых. – Вивиан, видимо, из того теста, которое перестоит всех: мужа, детей, даже внуков. – Если ты способна освежевать и перекрутить в мясорубке кролика и при этом петь, то политически противостоящим вторым половинам следует насторожиться и не высказывать своё несогласие.

– Это мать твоей матери. – Вопрос – отнюдь не вопрос. Он давно уже понял – их просто копируют одну за одной, стоит только предыдущей версии уокерской бабы начать покрываться тленом. – Пожалуй, я не пущу тебя на кухню. – Её соски между мужских пальцев способны резать. – И к прялке. – Губы близ его рта полыхают. – Про веретено и без того ходят самые дурные слухи… - Остаётся только заткнуть рот.

Ровно это Люцифер и делает.

***

Открывшийся после душа вид умилял. Виктория даже замерла в полотенце, трогательно любуясь спящим демоном. Люцифер раскинул крылья, заполнившие полотно кровати, отбросил руку и склонил на неё голову, прикрытый одеялом лишь на бёдрах.

Умей Уокер рисовать, хваталась бы за мольберт с красками.

Но она умеет только чертить.

Очень хорошо чертить.

Так, что из сатанинского отпрыска выйдет шикарный, мрачный форт с высоченной крепостной стеной, осадными орудиями, ордами бесноватых копейщиков и кипящим рвом, куда, специально для врагов, завезли акул из ближайшего водоёма.

Скинув махровую тряпку, студентка нырнула к нему под бок, прижимаясь крыльями к тёплому торсу. Ладонь, что покоилась на постели, тут же обвила, притянула к себе как можно ближе, заставляя чуть ли не кожей срастаться.

– Спишь? – Сонное бормотание. Губы зарылись в золото волос. Дыхание легче лёгкого. Удивительное противоречие: дьявол похож на ангела. И захочешь, не найти разницы.

Прикрыла глаза, забываясь во времени, пространстве, тесноте ладоней, и бессознательно проматывала образы в голове.

Такие истории придуманы не про неё. Блондинка знает точно, читала ведь подобную беллетристику. Девицы там сплошь томные, либо, в резонансе, оторвы, каких поискать. Или третий, самый худой вариант – Белла Свон с визитом, взглядом за которую и зацепиться не выйдет. И все, как по заказу, жили в дисгармонии с собой – вели себя не так, как хотелось бы, или из дома сбегали, путешествуя автостопом и переспав с тремя десятками мужиков, и это только на прошлой неделе, а то девственницы на выданье, - пока не случается с ними самое главное событие и столетний вампир до кучи.

Тут всегда выяснялось, что героиня – Избранная. С уникальными свойствами, силами, чарами, а обожать её начинают просто так и всем скопом. Потом, конечно, следует прекрасное преображение: из гадкого утёнка в грациозного лебедя или ещё какое становление. И пара сотен страниц про трепещущие лепестки губ и дрожащий узелок желания.

Вот только никакого отношения к Вики Уокер подобные сказочки не имели. И вся она – н о р м а л ь н а я, прагматичная даже, славно, хорошо живущая в неполной, но любящей семье на Земле. Что удивляет особенно, почему именно ей достался билет в Империю.

«Чтобы трахаться, как черти рогатые!», - боевым кличем шпарит подсознание.

Пока думала, вспомнила отца, и захотела разреветься. Дала себе слово, что не будет искать с ним встречи, пока не выяснит, кто убийца, а сейчас словно забыла о всех намерениях. И не нужно уже расследование, и Печать Крови лишняя, когда влюбилась так, что хоть вешайся.

Когда Виктория подросла, и праздновать Рождество хотелось в компании подруг и мальчишек, отец озвучил правило – сочельник она проводит с ним, а в ночи хоть потоп. Нарушений не было. Пол Уокер неизменно отвозил дочь в Нью-Йорк двадцать четвёртого декабря, даже когда она перебралась в общежитие Принстона. Шатался с ней по Рокфеллер-центру и другим моллам и благословлял на разорение его кредитки.

– Вот выучишься, выйдешь замуж и уже не захочешь бродить со своим лысым батей по торговым центрам, - они сели в Chop't, набрав на поднос столько салата и рыбы, сколько могли унести.

– Если мой лысый батя будет тратить на мою одежду столько денег, - двадцатилетняя Вики с удовлетворением зыркнула на ворох брендовых пакетов у ног, - то выходить замуж нет никакого смысла.

– А есть претенденты? – Неуклюжая попытка отца осведомиться о личных отношениях прокатила.

– Помнишь Стива? – Студентка захрустела листиком айсберга. – Ты видел его в том году, когда приезжал в кампус на мой день рождения.

– Долговязый, тощий, белобрысый? – Усмехнувшись, Пол заключил, что это определение подходит ко всем парням его дочери. Растя Викторию без женского внимания, он не мог, да и не пытался наладить то общение, которое бывает с матерью. Но и на дворе двадцать первый, а не четырнадцатый век. И «Родительского контроля» на их домашнем ноутбуке никогда не было.

– Ага. – Прочавкала наследница. – Мы встречаемся.

– Мне надо откладывать деньги на свадебный банкет с флоридскими крабами?

– Не издевайся, - промычали в ответ. «Этих Стивов ещё будет…».

– Тогда, - сухой, поджарый, Пол привстал, вынимая мятый конверт из заднего кармана брюк, - инвестирую в молодость, - хмыкнул ласково, придвигая ещё один подарок в сторону Вики.

– Па-ап… - она смущённо влезла внутрь, обнаружив солидные две тысячи баксов. – Это же не по графику. – Да, у них был график. «Ежемесячная помощь голодающему студенчеству», как окрестил её отец. Потому что стипендия стипендией, но никакой другой пиратки и принцессы у него не водилось. – В том году – машина. В этом – деньжищи. Скажи, мне уже надо просматривать список Forbes в поисках нашей фамилии?

– Ты лучше води аккуратнее, - легонько сжал дочери руку и послал улыбку, - а то как не приедешь, вечно с мятым бампером.

«Я вела очень аккуратно, папа. Но это не помогло…», - даже не пыталась вытереть мокрые щёки, чувствуя себя так, словно всё это было четыреста тысяч лет, а не четыре месяца назад, и резко повернулась к Люцию.

Ресницы прикрыты, мерно, ровно дышит, и ей до крови из носа нужно рассмотреть вблизи, ради чего всё это случилось, и почему двадцать четвёртого декабря 2020-го Пол Уокер наверняка ходил по Нью-Йорку в гнетущем одиночестве.

— Мерцай-мерцай, моя звезда,

Скорее закрывай глаза,

И пусть тебе приснится

На небе колесница, - самая известная колыбельная в Штатах. Ребекка пела её перед сном – плохо, неумело. Но Виктория всё равно запомнила каждое слово, как это бывает только в детстве.

– В далёкий город полетишь,

Его от бед освободишь,

И с головой в короне

Воссядешь ты на троне. – Люцифер обманул её. Стоило лишь ощутить влажные волосы на своей коже, как проснулся, но виду не подал.

– Мудрейшим станешь из царей

Ты среди тысячи морей.

И впишут имя былью

На небе звёздной пылью. – Происходящее не хотело приходить в норму. Адски желал вскрыть её череп, распахнуть глаза и залезть в девичьи мозги, чтобы понять, о чём она думает, что вспоминает и каким парадоксальным узором должны складываться непризнанные мысли, раз Уокер сначала всхлипывала, а теперь повернулась и негромко, вполголоса поёт.

Не слишком талантливо, но в его личном архиве памяти нет и такого. Если когда-то очень давно няньки баюкали у колыбели, королевский наследник точно не зафиксировал.

«Кто ты, Уокер? Кто ты такая? Откуда ты взялась? Упала с неба… Свалилась с Земли… Чуждая всем нам, чудесная, нереальная. Не укладываешься в моём сознании, не вмещаешься. Всегда неожиданная, всегда врасплох, обухом по темени, громом среди ясного полудня. Я тебя понимать хочу, человеческое отродье без страха и упрёка, потому что не видел таких никогда, не встречал или, может, не копался в людских душах. Это ненормально… Ты – ненормальная. И, похоже, оно заразно».

– Не трудно быть героем там,

Где тьма клубится по углам.

Сложнее стать кумиром,

Не на войне, а в мире. – Терпения не хватает, и красные радужки вспыхивают прямо напротив. Лицо у Вики заплаканное, а ещё такое – словно знала, ни хрена не спит он, хуев обманщик.

– Крапива, хвощ и бурелом

Едва прокормят новый дом.

Засей поля пшеницей,

Расставь силки на птицу.

Махать мечом – не труден путь,

Но ты попробуй не спугнуть

Оленя на охоте

При всём честном народе. – Без усилий считывает каждую картинку воспоминаний, не встречая препятствий. Она и не ставит блок, пусть видит.

– Мерцай-мерцай, моя звезда,

Давно ты спишь, закрыв глаза.

А я рядом с тобою

От бед любых укрою. – Допевает последний куплет, пока демона сносит уокерским океаном куда-то в тревожные, открытые воды.

Перебирает всех этих отцов, дядь, кузенов и бабок в её мозгах. Хищно, злопамятно рассматривает бывшего бойфренда. Кажется, уже по именам знает тупоголовых, принстонских подружек и давно запомнил цвет её формы в команде поддержки.

«Ты не любишь сырую погоду и лежать на мокром. Больше всего тебя злят грязные волосы собеседника. К десертам ты равнодушна, зато готова вечность хлестать свою дрянную Колу. Тебе нравится, как на тебе сидит сексуальная одежда, потому что ты считаешь свою фигуру идеальной, - и не одна она так считает. – Ты влюблялась дважды – в сына священника местного прихода и в своего последнего дрыща из университета. Но потрахаться, прежде чем откинуться, успела с четырьмя, шлюшья дочка. – Челюсти сводит от ревности. Головой понимает, не будь она собой, была бы уже какой-то иной Уокер. Но собственник внутри просто в ярости. – Тебе не понравился финал «Игры престолов», и, однажды, ты плакала из-за дизайнерской сумки, в которую протекли твои маркеры. Когда Бредли Купер – кто это, Уокер? – расстался с какой-то Шейк, ты была недовольна. В книжном всегда зависала в отделе научной фантастики, потому что тебе интересно читать про путешествия в космос. После начала вашей пандемии ты бесилась из-за маски, не носила её и легко переболела одной из первых в кампусе. – Видит сейчас в ней столько всего, что в груди тесно. – В Европе тебе нравилось ходить по соборам, оказывается ты и правда восхищаешься архитектурой и училась не для галочки. Ты обожаешь смотреть показы мод в сети. А на твоём школьном выпускном у тебя было самое красивое и самое бесстыжее платье. – Кудри, правда, совершенно дурацкие, но вырезу на спине сделал замечание, сочтённое школьницей комплиментом, сам директор. – Ты никогда не хотела собаку, но именно её тебе подарил отец. В твоём айподе было больше пяти тысяч композиций, и ты протащила пиво в танцевальную зону на концерт Maroon 5. Тебя раздражает твоя простоватая техасская родня, но слишком нравится ощущение сплочённости в гостях у деда. Ты никогда не боялась темноты, кладбищ, покойников, а монстра из чулана, что говорится, ждала с нетерпением. – И его сейчас стошнит от шквала эмоций прямо на её сиськи, потому что ощущает почти то же, что и первокурсница, не понимая, как вообще можно с т о л ь к о всего чувствовать. – В двенадцать лет ты побывала в Париже. Вместе с отцом вы не пропустили ни одной блинницы и фотокабины. И ты до сих пор помнишь слова «hirondelle», «ma biche» и «sans oignons s'il vous plaît». На обратном пути он сказал тебе «Я хотел, чтобы, когда ты впервые увидишь Париж, с тобою был тот единственный мужчина, который будет любить тебя всегда. Несмотря ни на что. Где бы ты не оказалась». Ты ничего не поняла тогда. И всё поняла сейчас».

– Можешь не ныть? – Ему почти физически больно от всего увиденного и стрёмно от подобных чувств. Поэтому наследник – полный уёбок. И ведёт себя соответственно.

– Иди в жопу, - резко бросает и пытается отвернуться. – Не могу.

– Тогда ной, - не давая ускользнуть, Люций сжимает хваткой. Ладонью промеж крыльев стремительно добирается до головы и погружает пальцы в волосы.

И вдруг целует.

Коротко.

Быстро.

В лоб.

Да так, что самой нормальной на всём белом свете Вики Уокер остаётся только рыдать, глухо утыкаясь в мужскую шею.

***

Приличные девушки не должны были знать таких слов. Но Мими знала. Выводы напрашивались сами. Бежала по коридору в спортивном трико и кляла Непризнанную и всё её племя.

– Виктория! – Быстро повернула ключ, распахивая дверь, и тут же охнула. – Я не смотрю!

«Потому что всё уже увидела. Приятно, когда слухи преуменьшают реальное положение дел!», - демоница подавила плотоядную улыбку и скинула рюкзак на пол.

– Если зáмок не полыхает, то тебе нет прощения, - Вики влезала в одежду за ширмой. Люцифер проделывал то же самое.

– Ты смотрела на время? Или счастливые часов не наблюдают и трусов не надевают? – Ей показалось, или в уокерском тоне звучали прежние, бунтарские нотки? – Наряжайся в удобное и сексуальное!

– Зачем? – На лицах любовников общее недоумение. – Что случилось?

– Я – не прорицатель, но ждёт тебя дорога дальняя и казённая Гора Основателей! – Если, конечно, Геральд не прибьёт их обеих прямо сейчас. Непризнанную – за пропуск заутрени возле Немезиды, а дочь Мамона – за то, что обещала притащить соседку через пару минут.

– Уокер участвует в соревновании? – Полностью одетое Высочество явило себя миру.

– Все удивлены. – Брюнетка закапывается в шкафу, кидая подруге подходящие по её мнению тряпки. – У Энди теперь не рот, а дупло для стрижей. У Феника нервная судорога брови и катарсис посоха. Даже Фома заикнулся у статуи.

– Я же ничего не собрала, - впрыгнула в спортивный костюм в рекордные сроки, а теперь обувалась у входа. – И вообще не готовилась! – Видела же свой табель: худшая из непризнанной троицы, где даже недобитая Палмер обгоняла Вики по баллам.

– Возьмёшь мои вещи. – Мими, имевшая все шансы пойти на состязание от фракции демонов, толкнула заранее приготовленный баул. – Жаль, конечно, - хмыкнула, глядя на этих двоих с одухотворёнными лицами, - что тебе н и к т о не рассказал про Змея-искусителя, но там в соперниках Моника и ангелочек Донни. Первая хороша, второго можно не брать в расчёт, он наверняка станет спешить и устанет уже к третьему дню. Так что шансы не облажаться по полной в наличии!

– Будем считать, она подготовлена кратким курсом искушения, - надменно и бархатно разлилось от дверей. – Я буду во дворе. – Старшекурсник смотрел только на Уокер.

И даже навскидку демоница могла перечислить тысячи не озвученных в этом взгляде фраз.

***

Когда оказались на соседнем острове, Бонт тяжело осел на землю: в крыльях кололо иглами.

– Тебе просто не хватает опыта, мальчик, - произнёс друг, - они не атрофированы, так что лети, пока будет хватать сил, и иди, когда их совсем не будет.

– Зачем вы мне помогаете? – Ночь впечатляла мириадами сияющих на небе точек. Настолько близкие, что потянись и рукой достанешь.

– Ты спрашивал уже дважды, ответ не изменился. – Мужчина махнул ладонью в сторону тёмного силуэта очередного плато. – Отправляйся туда, за ним большая земля. Не ошибёшься, вокруг будут сельские угодья. Карта у тебя есть, компас и ливры тоже. Дорóг две. Держись правой, иди на восток, потом на юг. Тебе нужно добраться до Эгзула.

– А если будет погоня? – Бонт понимал, у него начинается паника. Так долго провёл в заточении, что уже себя не помнил без чёрных, кованных узоров оконных решёток.

– Не будет, пока не узнают, куда ты пошёл. Часов восемь у тебя имеется. Про магию в башне и архангелов я тебе уже пояснил. – Голова в мантии отрицательно мотнулась в сторону. – А охранные чары сегодня убраны. У первокурсников вот-вот начнутся состязания, и они тоже пойдут за пределы Школы, но совсем в другую сторону.

Слово «первокурсники» вошло горячим свинцом под кожу.

– А кто участвует? – Неосознанно выпалил, вызывая искреннее удивление собеседника.

– Ты всё равно их не знаешь. Ангел Донни, демоница Моника и непризнанная Уо-кер, - на последней фамилии с раздражением оступился, но юноша всё равно не заметил: уже витал в облаках прощения, мечтательно представляя, как догоняет её где-то по пути.

– Иди, куда сказано, Бонт, - словно подслушав мысли, воздух прорезало советом, - это вопрос выживания. С зеркалом было бы проще, когда начнутся твои поиски, но может оно и к лучшему, что артефакта больше нет…

«Значит не сегодня, но однажды, совсем скоро, я отыщу тебя, Вики Уокер», - простить или отомстить – он ещё не решил.

– Прощайте. – По положению чужих рук юноша понял, рассчитывать на дружеские объятия не стоит.

– Удачи тебе, мальчик! – Человек в мантии крикнул это в спину.

– Спасибо, учитель! – С ветром донеслось в ответ.

***

Было ещё темно, когда трое первокурсников, облачённые в одинаковые красные мантии, покидали школьный двор.

Уокер, которую он задержал, затащив за колоннаду на короткую, мокрую, сплетающуюся языками минуту, уходила последней.

– Слушай внимательно, - брюнет отвлекается от поцелуя вынужденно, до ломоты неохотно. За тесьму рюкзака дёргает и засовывает туда туго набитый кошелёк. Не хватало ещё, чтобы она оказалась без денег. – Сойди с дистанции, сломай ногу где-нибудь в пути. Больно, но до свадьбы, - глумливый, напыщенный индюк – вот он кто, - заживёт, Непризнанная.

– И что ты мне предлагаешь? Сбежать с состязания? – На щеках яростный румянец.

– Именно. – Как же хочется её трогать, но в патио и без того полно народа, а их укромное место отнюдь не укромное.

– Звучит оскорбительно, - её высокомерный нос взлетает вверх. – И совсем на меня непохоже. Найди себе девицу с другим характером, раз нынешний не по нраву.

– Идиотка, - он закатывает глаза, переводя сам себе «Вот это моя тёлка!». И притягивает в последний раз: в зубы, в дёсны, в глотку. Останавливая и время, и кровоснабжение.

А сейчас, когда провожает взглядом, утопая в тени корпуса, вдруг ёжится: «Дерьмовая сцена. Словно я прощаюсь с тобой…».