Тринадцатый псалом: Живая вода (2/2)
– Ждёшь трогательных признаний об исцелении моей «чёрной» души? – Язвительно поморщился. – А потом мы пойдём переводить бабушек через дорогу и спасать котят из-под колёс? Нет, Непризнанная, не строй иллюзий на мой счёт. Я – гавнюк сам по себе, способный поломать и тебя, и всё, что у тебя есть – от жизни до крыльев.
Но вместо того, чтобы выдать в ответ какую-нибудь очередную затейливую колкость, она вдруг мечтательно положила голову ему на плечо и мявкнула что-то про то, что даже очень плохим парням нужны друзья, а не только придворные.
«Пожалуйста, отъебись от меня!, - он почти взмолился об этом мысленно. – Упёздывай из моей жизни на все четыре стороны. Свали. Изыди. Какой-грёбанный-стыд! Я не хочу с тобой дружить, Непризнанная. Не хочу братствовать. Не хочу трепаться о всей той дичи, что гуляет в твоей пустой башке, как ветер в поле. Я хочу ебать тебя! Хочу запихнуть в тебя всё, что можно и нельзя. Так до жути хочу твой язык в своём рту ещё раз… снова… что у меня гудит в голове, когда я слышу твой голос. А ты, блять, ссышь мне в уши про какую-то дружбу-хуюжбу вместо того, чтобы просто встать на колени и раздвинуть свои булки. Господи, просто сделай это! Пока я окончательно не отъехал своей собственной кукухой и не прижал твои, лучшие в мире кости к полу, забив свой хер в тебя и на твои, сто пудово такие громкие протесты!».
Демон прикрыл глаза пушистыми ресницами, полностью игнорируя её сентенцию о приятелях. Поэтому она села ровно и сделала то, что было способно вывести из равновесия даже мёртвого Люцифера: уставилась на мужской профиль, сверля в нём дыру величиной с космос.
И то ли от количества выпитого, то ли от чего-то другого, но время вдруг потянулось невыносимо медленно и густо, словно патока – на тарелку. Вики подумала, что вообще-то должна его бесить, а не любоваться им. Но у неё ни черта не выходило.
Смотрела и смотрела на этого идеального царевича-королевича, пока в голову не полез тот их поцелуй, а, скорее, перепихон ртами, а её вдруг не стало накрывать осязаемым ужасом, что он, быть может, уже никогда не повторится.
Она протянула руку к лицу Люция, ожидая, что он почувствует движение воздуха. Но мужчина не шелохнулся. И тогда Уокер внезапно решила, что если сейчас не коснётся его, то будет жалеть об этом до конца своих дней. А их, судя по её нынешнему статусу, может статься немало.
И очень медленно, словно он и правда спит, а она не хочет его будить, костяшки пальцев заскользили по красивым губам.
Мурашки. Размером с носорогов.
Короткое замыкание.
И он сейчас возьмёт и умрёт прямо тут, в грязной раздевалке, настолько широко распахивая удивлённые глаза, что они вот-вот вытекут к её коленям, на которые она встала, возвышаясь над демоном.
– Люцифер. – Это было так тихо, что он почти оглох. – Прости, но я тебя сейчас поце…
И он вновь не дал ей договорить.
Просто вмазался в приоткрытый рот, подавшись навстречу со скоростью света, будто она вот-вот передумает, и происходящее станет мороком, небылью, долбанным миражом в пустыне.
Она поняла, что падает. Буквально летит куда-то вниз, лихорадочно глотая воздух, который не приносит насыщения.
В ушах – штормовой ветер.
В пальцах – его волосы, такие на удивление мягкие, что их наверняка было бы очень приятно гладить в какой-нибудь другой ситуации, в каком-нибудь ином из миров, где они – не враги. Но в этой реальности она просто вцепилась в шевелюру хваткой утопающего.
А потом действительно упала. Спиной на мат. Придавленная его горячим, мощным телом. Забитая до самых гланд его языком. Способная издавать только жалобные всхлипы от сладкой запретной радости, что это снова происходит. Здесь, сейчас, сию минуту.
Его рот. Её рот. И тугая, сверкающая влага между ними.
«На хуй твоё платье… На хуй всё… Непризнанная… бля… это так хорошо, что не может быть правдой…».
Он дёргает её вверх, ставя на ноги. Такую осоловелую… с такими восхитительно распахнутыми блюдцами вместо глаз... С этим её сумасшедшим языком, что творит непередаваемый пиздец в его рту. И тянет лямки наряда, сбивая его к талии, а затем – к полу.
Быстрее, ещё быстрее.
В голову тут же прилетает наотмашь, потому что её руки скользят по мужским скулам, шее, плечам и добираются до пуговиц, силясь те расстегнуть.
Никто не думает останавливаться.
Она не думает останавливаться.
«Просто порви их, кретинка! Просто дёрни… Не надо пытаться смотреть туда. Не отрывайся от меня… Делай это всё… делай то, что ты делаешь. Стони мне в губы, пытайся удалить мне гланды, соси мой язык, иначе я сдохну от переизбытка кислорода и недостатка тебя во мне…».
Он помогает ей одной ладонью, и рубашка тут же летит на пол. Её пальцы впиваются в сильные руки с напряжёнными от возбуждения венами.
Его лихорадит.
Так сильно.
Так, блять, невероятно сильно.
Что это уже похоже на болезнь.
Потому что ни одно дрочево с мыслями о ней не идёт в сравнение с реальностью. Ни одна фантазия не может передать, как охеренно подпрыгивают её высокие титьки, когда он разворачивает её к себе спиной и проводит языком от самого начала позвоночника, промеж крыльев, всё ниже…
Пока не доходит до тонкой полоски трусов, безжалостно те срывая, чтобы уступить место своему полному краху с запахом Непризнанной.
И всё равно торопится.
Так спешит, словно она может растаять в воздухе.
Абсолютно обнажённая, Уокер вдруг дёргается вперёд и садится на стол, слегка раздвигая ноги. А он замечает, что она всё ещё на своих блядских шпильках, которые уже точно обязаны торчать из-за его плеч.
Дел невпроворот: ужасно нужно рассмотреть всю Непризнанную.
Везде попробовать на вкус.
Ткнуться по-звериному, жадно втягивая ароматы.
Вылизать до бессвязной мольбы.
Вытрахать до слюней из глотки.
Что нет у Люция ни секунды на предварительные ласки.
Но её губы делают что-то настолько сносящее крышу с его губами, что он не может оторваться. Хотя ему так надо, так смертельно надо запихнуть в эту текущую, сладкую дрянь любую, уже, блять, какую угодно часть себя.
Ошалелым взглядом Вики смотрит, как широко брюнет разводит её ноги в коленях и опускается с ликованием человека, выигравшего джек-пот, чтобы что-то такое сделать своим длинным и твёрдым языком, отчего изо рта начинают вылетать долгие, порнографичные стоны.
И ведь сколько раз видела такое в фильмах для взрослых: грудастые актрисы, бесстыже подставляют свои мокрые щёлки под жадные мужские рты, пальцы, члены, сыпя сладкими криками и развратными словечками, но теперь именно её промежность аппетитно зияет на краю стола, пока его рот впивается между ног.
Чтобы отлизывать, как Бог.
Вернее, как истинный дьявол.
«Блять, Непризнанная, одно сплошное блять, - мыслей не остаётся, каждая из них догорает на костре из жарева-порева-дрочева, - какая же ты тугая, какая алеющая… Свежая, мокрая, омерзительно вкусная. Как мне теперь с этим жить?.. Как не мыть рот до конца своей вечности, чтобы от меня за версту разило смазкой, в которой я собираюсь принять обряд крещения?!..».
Больно впиваясь в девичью задницу руками, мысленно миллион раз кончая от стонов и покрытого испариной плоского живота, он натурально трахает её языком, стоя на коленях, готовый молиться этой лучшей во всех трёх измерениях дырке, основав новую религию.
– Я сейчас!.. Почти… - Уокер выгибается, чувствуя, что близка к оргазму.
И язык тут же пропадает, но его место занимает его ладонь.
Виктория раньше не думала, что можно так хотеть смотреть в глаза мужчине, который навис над тобой, крепко взяв за шею. Который вбивает в тебя два своих пальца до упора и уверенно давит на клитор. Безобразно красивый, порочный, сильный. Ни одного табу, никаких «нет», ни капли смущения. Только похотливая, засасывающая темнота его глаз.
Он чувствовал, как сжимаются её мышцы, и искренне полагал, что ничего прекраснее этой, стекающей по фалангам, хлюпающей, запретной влаги в его жизни больше просто не может быть.
«Ты-мой-тотальный-пиздец… Сладкая, жаркая, я хуею. Я безумно тебя хочу, Уокер!».
Глубоко, резко, медленно.
То сбавляя темп, то наращивая обратно.
Не отрываясь от этих, офигеть каких глаз.
Её лицо тоже покрыто влагой, тушь по-шлюховски потекла, оставляя следы по низу, мокрый большой рот распахнут настолько, что виден её розовый язык.
А руки, эти чёртовы руки цепляются за его ремень и гладят член сквозь ткань брюк, которая рискует лопнуть от напряжения.
«Что, нравится, раз облизываешь свои пухлые губы, Непризнанная? Наконец-то нужный размер, чтобы разъебать тебя изнутри вусмерть?.. Бля, нет! Не смей закатывать глаза… Смотри, давай. На меня! Так, как только ты это делаешь… Блин, да… Надо… Ёбтвоюматькакнадо!..».
Люцифер убирает руку с шеи и не сильно сжимает её щёки, заставляя включиться.
Движения ускоряются, а её соски головокружительно подпрыгивают вверх-вниз, потому что девушка сама горячо подмахивает своими бёдрами, насаживаясь на его ладонь.
– А теперь кончи для меня. – «Как ни для кого и никогда, идиотка. Самая лучшая… Как все шлюхи Ада, как дева Мария, как вся такая, невъебенно смертная, плебейская ты, чтобы мне было, от чего просыпаться в холодном поту и неистово дрочить».
Он наклоняется к лицу, к изогнутому в болезненно-сладком припадке мокрому рту и наблюдает, будто в замедленной съёмке, как вся она сжимается и шепчет, заговаривается:
– О Божебожебоже!.. - Слова тонут в громком оргазме, взывая к продолжению. Прекрасные, страстные, всхлипывающие звуки. Горячо и липко. И нестерпимо хорошо,
– Нет. – Люций кусает её за распухшую губу. – Как раз наоборот. – Целует, вылизывая пересохшее горло.
«А теперь мы будем повторять усвоенный урок, Непризнанная», - и с этими мыслями он достаёт блестящие от влаги пальцы и засовывает их ей в рот. Фетиширует на воплощённую картинку, доведённую до полного абсолюта в своих фантазиях.
Полное ощущение полёта. Героиновый трип с лютыми фейерверками.
Словно впервые расправил крылья.
Словно ему запрещали дышать вечность, а теперь дали попробовать.
Словно ночь не закончится, и они так останутся здесь на веки вечные: стонать, не произносить миллиарды не высказанных слов, тяжело дышать друг другу в глотки.
Ставит её на ноги, но безуспешно. Обессиленная, девушка сползает вдоль его торса на пол, падая на колени.
Что ж, так тоже очень хорошо.
Ведь сколько раз представлял, как даёт ей за щёку.
Руки тянутся к ширинке, но она опережает: как всегда вся заебись какая отважная.
«Хоть с Сатаной сраться, хоть хер сосать, да, Уокер?..», - думает он, но внутренне уже дрожит, как сраный пацан, впервые ожидающий тугих женских губ на своём члене.
Виктория не теряется. Прибивает его крыльями к шкафу и сама достаёт из трусов то, что называла пожарным шлангом. Слегка краснея, делает выводы, что совсем не ошиблась с габаритами. А потом чувствует, как, намотав на кулак её волосы, его рука начинает подсказывать, как ему нравится, и ловит себя на единственной, пульсирующей мысли, что хочет сделать ему очень, слишком приятно.
Он пытается рассуждать, как она так легко из натянутой на его пальцы жертвы превратилась в охотницу, но ничего не выходит, потому что её язык уже проводит дорожку от основания и до самого верха, оставляя ниточку слюны между своими губами и членом.
В ушах звучат какие-то древние языческие гонги, к которым примешиваются её причмокивания. А рот оказывается надет туда, где ему всегда, с самого первого дня, было самое место.
Тесно, сыро и упруго.
И он, конечно, не вмещается целиком, но она так уверенно старается, так насаживается, удерживаемая его ладонью, так откровенно облизывает каждый сантиметр, расчерчивая языком узоры вздувшихся вен, что он бы поаплодировал и поставил ей отлично, если бы не боялся рухнуть на пол и ещё ниже – на самое дно её серых, поплывших от секса глаз.
У Вики не было ни капли сомнений. Сплошная решимость. Будто просто знала, что всё происходит правильно. Будто проспала вечность, а теперь проснулась и вместо прекрасного принца, что дарит нежный поцелуй, рядом с ней восхитительный мерзавец, растягивающий рот. И каждая часть его тела такая идеальная, порочная и принадлежит ей, что пошли они на фиг, писанные благодетели на белых конях.
Не надо спасать девушку из башни, захваченной чудищем.
Принц ей не нужен.
Ей нужен дракон.
Переполненная им, она вбивала себе в глотку внушительное достоинство так, что на лице выступали слёзы. Чтобы, в конце концов, вскинуть взгляд вверх.
И это были края.
«Мне пиздец…», - он это подумал или, мать его, произнёс?
«Ёбанный Армагеддон… полный блядский финиш! У него твои огромные, серые, влажные зенки и твои распахнутые губёхи с высунутым языком, по которому я уже потёк… глубже… пожалуйста-на-хуй-глубже. Непризнанная… так хочу забить тебя собой без остатка… что у меня нет сил больше сдерживаться…».
И когда, кончая ей в горло, он запрокинул голову в глухом стоне, ловя ртом воздух и умирая от этих губ, остатки сознания со злорадным удовольствием отметили, что отсосала она ему прямо напротив шкафчика Дино.
«Пока ты читаешь книжки, мы выебли твою тёлку в её тугую глотку», - мстительно подумал абсолютно довольный внутренний ребёнок. И присовокупил: «И теперь это наша тёлка!».
***
Щёлкнув пальцами, Фенцио зажёг свет в раздевалке:
– Кто здесь шлюхается? Я всё слышал! – С пола между рядами шкафчиков на него сиротливо взирала пустая бутылка Глифта, которую он настиг в один прыжок, – попались! – Но никого не было.
Профессор осмотрелся: помятый мат у стены, сдвинутая в сторону скамейка и следы потных тел на металле гардероба вместо подписи – «Кое-кто опоздал».
Пробежав весь стадион, задыхаясь от хохота, парочка нарушителей выскочила за его пределы.
– Ну и рожа! – Она передразнила тембр учителя, - «кто здесь шлюхается?».
Под платьем Уокер теперь была без трусов, потерянных в неравном бою, а в руке держала туфли, топая по влажной траве босая. Растрёпанная, такая прекрасно помятая, с горящими глазами, словно они не просто присовывали друг другу в губы, а долбились кокаином прямо в зрачки.
Демон сглотнул от этого зрелища: ещё минута, и у него снова возникнет острая уокеронедостаточность.
По-хозяйски притянул, вгрызаясь в этот самый чудесный во всех мирах жабий рот и словил себя на убогой в слюнявости, но такой приятной мысли, что ему хочется петь, плести ёбанные веночки из цветочков и носить её на руках. Желательно, конечно, куда-нибудь в сторону его спальни. И если по двум первым пунктам у него ещё были вопросы, то насчёт последнего Люцифер не сомневался.
***
А на следующий день Виктория Уокер 1999-го года рождения от Рождества Христова проснулась знаменитой.
Обведя комнату мутным тяжёлым взором, она подумала, что во рту у неё не просто гадили кошки, а приходили умирать больные слоны.
– Доброе утро, - зверски гаркнула Мими прямо в ухо, от чего Непризнанная болезненно сморщилась, накрывая подушкой голову. – Как ты себя чувствуешь? – Подруга приземлилась на край постели и погладила плечо.
– Ужасно. Я себя ненавижу.
– Не волнуйся. Тебя теперь многие ненавидят, - хмыкнула брюнетка.
– Что? – Вики села.
– Ничего не помнишь, да?
– Помню, что пришли в поезд. Помню, что пили. Помню, что пошла к старшекурсникам и… - она нахмурилась. Дальше в памяти зияла огромная, пустая, дышащая на неё темнотой дыра.
– Я за тобой не следила, ты – не маленькая. – Мими встала и начала одеваться. – Знаю только, что на рассвете ты убедила всех пойти купаться на озеро, откуда вас прогнали архангелы из Восточной башни. И что принёс тебя Сэми. Ты так мирно спала у него на ручках, - хихикнула она, - что я бы никогда не сказала, что эта та же смертная, что пыталась навалять Ости в баре.
– О Шепфа… - Виктория накрыла лицо рукой и жалобно проблеяла, - может ты просто убьёшь меня, чтобы мне не пришлось выходить из этой комнаты?
Но они всё же вышли. Потому что больше, чем умереть, Уокер хотела есть.
Поход по школьным коридорам напомнил театр Абсурда. Стоило блондинке пройти мимо очередной стайки студентов, как за её спиной тут же начинали раздаваться шепотки. И все только и делали, что смотрели, смотрели, смотрели, как будто за одну ночь она отрастила себе чешую и гигантский хвост и теперь представляла занятное зрелище.
– А классно ты придумала с лодкой, Непризнанная! – Проходящий мимо демон-старшекурсник хлопнул её по плечу.
– Знаешь толк в вечеринках, - хмыкнул другой.
– После попытки подраться с архангелами на копьях, мы все ждём тебя в новом году у нас во фракции, - добавила девушка с зелёными волосами.
Прижав покрепче сумку к груди, Вики что-то пискнула и пожалела, что у неё нет способности стать невидимой. Зато Мими явно наслаждалась моментом:
– Ты у нас теперь звезда. Одни ненавидят, другие обожают, зато равнодушных – нет, - и с этими словами они зашли на завтрак.
В столовой было непривычно тихо, а по лицам многих школьников можно было понять, что ночью кампус переехал асфальтоукладчик – два раза туда и один раз обратно.
Вики мрачно плюхнула себе в тарелку салат, какую-то мерзкую жижу, по ошибке названную кашей, и опустилась за стол, стараясь ни на кого не смотреть.
– Здоровая пища утром субботы, Непризнанная? – Рядом возник Ади. – Что дальше? Сортировка мусора? Уважение чужих чувств? Секс по обоюдному согласию? – Он задорно присел рядом, вызывая зависть: казалось, всё, что вчера было выпито, не имело к нему никакого отношения.
– Просто. Скажи мне. Что было ночью. – Она воззрилась на товарища с гнетущим предвкушением.
– С какого момента начать? – Рыжий довольно закинул ногу на ногу, раскачиваясь на стуле и преувеличенно эротично откусывая яблочко. – С того, где ты чуть не устроила кошачью драку с Ости? Или с того, как вас с Люцифером не было до фига много времени, пока мы не нашли вас за холмами? – Он хотел добавить, что видок у этих двоих был такой, будто им на губы упала колонна главного зала, но промолчал. – Или с момента, как ты начала кричать, что по традиции Принстона все должны пойти купаться голышом в ближайший водоём, а если водоёма нет, то тот следует выкопать? – Её брови неумолимо ползли вверх. – Или, может, с твоего объявления священного джихада? Представляешь, не успели мы прыгнуть в воду, - да-да, Уокер, мы же и впрямь попёрлись купаться по традиции Принстона! – как к нам вылетели два боевых чудика в полной экипировке и начали орать и ругаться. И тут твои сорок килограммов лезут на скамейку и вопят «Наших бьют! Давайте наваляем им, народ!», – улыбка растеклась по его лицу. – А потом умудрилась вырубиться, упав на руки Его Адейшему Высочеству. И мы несли тебя до кампуса. Вернее, Люций нёс. Как мешок. Через плечо. Пока Сэми не потребовал отдать твоё тело в отключке, волнуясь за девичью честь.
Лицо Виктории было ярче помидора на тарелке.
– Педагоги уже в курсе?
– Опрефефлённо, - прочавкал, вгрызаясь в яблоко.
«Значит мне надо поговорить с Люцифером, пока нас не вызвали на ковёр и не сослали чистить толчки где-то на задворках Небес или Ада», - мысленно вздохнула Вики.
***
Он лежал на крыше на краю высокого бортика, свесив ноги вниз, и вообще ни о чём не думал.
Ни единой грёбанной мысли, потому было так хорошо, что сто пудово скоро закончится. Не может не закончиться. Не обернуться очередным персональным адком, словно у Вселенной уже заготовлен особый сюжет печальной драмы по классике.
Никаких сантиментов, сплошные кровь, боль и печеньки на тёмной стороне силы.
– Люций! – Мужчина дёрнулся, не ожидая услышать и увидеть её так рано. Полагал, умирать от похмелья она будет минимум до обеда, пока он благополучно свалит ко всем чертям – в дом, в милый дом, чтобы уже сгореть на костре отцовского гнева в тесном семейном кругу.
Он повернулся и сел, уставившись на Уокер. Такая помятая, что, кажется, на лице ещё виден след от подушки:
– Как ты меня нашла?
– Я просто шла на запах высокомерия! – Она села рядом, будто между ними ничего не произошло. Будто это так нормально, что ему даже завидно от её самообладания. – Тут такое дело… - демон замер, стараясь гнать из головы самые грязные картинки, состоящие исключительно из её губ, глаз и широко разведённых ног. – Расскажешь мне, что вчера было?
Сын Сатаны моргнул, не сразу улавливая суть.
– Ты ничего не помнишь? – Вопрос холодным металлом разрезал утренний воздух.
– Неа, - она заправила прядь волос за ухо. – Ничегошеньки с момента, как пришла в старый поезд.
«Охуеть, Непризнанная… Охуеть», - и Люцифер вдруг почувствовал себя таким попользованным, что захотелось свалиться с крыши, забыв раскрыть крылья при падении.