II (1/1)

Ко второй половине дня небо затянулось облаками, и совсем скоро в доме сделалось очень темно. Пожалуй, мне давно следовало приступить к уборке, но настолько я не хотел работать, что отыскал себе увлекательное занятие?— слоняться по дому и раздвигать шторы на окнах. ?Электричество положено экономить?,?— решил я. Прежде ареста я любил заниматься домашними делами единственно из-за того, что ни за что не хотел подчиняться требованиям отца, которые находил несправедливыми. Совсем не для такой доли я был воспитан, и уж вовсе не для того готовился, чтобы самому мести пол и стирать бельё. Пускай мужчине не пристало убирать и готовить (по словам матери) для меня труд являлся избавлением от другого, более скорбного и мрачного чувства. Однако в последнее время, а точнее во весь последний год, меня так измучили постоянными трудом, что один лишь вид швабры теперь вызывал во мне отвращение.Я спустился в гостиную и огляделся. Грустно и таинственно проходил сквозь шторы тусклый свет. И такая тишина, даже страшно… Я прошёл к окну, распахнул его, высунулся наружу и задумчиво уставился вдаль. Моросило. По небу скользили тяжёлые облака. Где-то далеко, за пеленой дождя и тумана, уже светился всеми огнями Нью-Йорк.?Вот она, жизнь,?— думал я. —?Не здесь: тут, в пригороде, жизни никакой. Вся она там?— где кабаре и подпольные бары, где люди бегают среди электрических вывесок, где играет джаз. Вот бы сбежать! Устроиться работать в газету, найти квартиру на окраине?— дешёвую, эдакую хибарку за восемьдесят долларов в месяц, и жить… Боже, ну неужели ж я о многом прошу??Я стоял неподвижно перед раскрытым окном, прислушиваясь к свисту ветра. За этим свистом мне как будто слышались голоса, то ровные, то вдруг повышающиеся в порыве волнения; отзвук веселья и радостей, давно миновавших. И тогда мне представилось, что я тоже спешу куда-то, где ждет счастье и свобода.В самую эту минуту ветер усилился, и шторы взметнулись к потолку, точно бордовые флаги. Пора было уходить. Я захлопнул окно, поправил штору, одернул фартук и поднялся во второй этаж. В гостевых комнатах и залах было еще мрачнее. Никогда ещё особняк Гамильтона не казался мне таким огромным. Раз в полутьме я налетел на пианино, и оттуда брызнул фонтан нестройных звуков.Проходя мимо хозяйского кабинета, я вдруг чётко услышал негромкий скрип. Затем раздался мгновенный звон, как будто зазвенел жестяной колокольчик, и всё опять стихло. Я было вздумал войти и узнать о происхождении странных звуков, но решил против этого.?Бог знает, чем он там занимается. Ещё чего не хватало?— влипнуть в неприятности из-за любопытства…? Я вскинул плечами и пошёл дальше.Единственная комната, в которую я не успел заглянуть?— та, что располагалась ближе всех к лестнице. Я отворил дверь и вошёл. Помещение походило чем-то на склад. Мебель была старая и громоздкая, расставленная по комнате безо всякой планировки. Два стола, комод, шкаф, несколько сундуков, кресло и диван с решетчатою спинкой. Обои висели клочьями и были какие-то грязные. Пахло затхлостью, как будто здесь уже очень давно не проветривали; оно и неудивительно: окон в комнате не было. На первый взгляд?— ничего примечательного, однако мое внимание вовремя зацепила некоторая деталь: в углу, возле маленького шкафа, я разглядел висящую на стене драпировку. ?Зачем тут драпировка?? Я подошел потихоньку и догадался, что за драпировкой как будто что-то стояло. Осторожно отвел я рукою ткань и увидал детскую колыбель?— маленькую, с резным изголовьем. Колыбель была самая обыкновенная, но вряд ли этим исчерпывалась вся причина моего любопытства.Вдруг послышалось, что в коридоре, за дверью, кто-то ходит. Я остановился и несколько секунд упорно прислушивался. Но всё было тихо, стало быть, померещилось.?Гамильтон, конечно, меня старше,?— размышлял я. —?Выходит, у него есть дети? Куда же они подевались? Где тогда жена? Ведь если есть ребёнок, то уж, конечно, должна быть и мать…?Давным давно, еще при первых слухах о появлении загадочного адвоката (помнится тогда мне не было и семнадцати лет), по стране пошли удивительного рода истории. Я о нем что-то даже слышал: это был человек недюжего ума, с самыми высокими связями и стоявший весьма близко у дела моего отца. Случилось ещё так, что в самом начале карьеры он сделался личным финансистом Томаса Джефферсона?— автора небезызвестной ?Рабской теории?. Когда Гамильтон подтвердил совершенную достоверность только что разнесшихся тогда слухов, за ним укрепился образ фигуры, в своем роде характерной для Америки: одним из тех молодых людей, которые до тридцати достигают в чем-то самых вершин, и потом, что бы они ни делали, все кажется провалом. Слухов стало ещё больше. Некоторые факты были известны, но кроме фактов являлись и какие-то сопровождавшие их идеи и, главное, в чрезмерном количестве (я даже слыхал сплетни о том, что на самом деле Гамильтон?— переодетая женщина).Иными словами, о своём владельце я не знал ровным счётом ничего. А потому мысль о том, что у него, вероятно, была семья, произвела на меня странное впечатление.—?Джон! —?донеслось откуда-то с первого этажа.?Ни минуты покоя,?— разозлился я. —??Когда только спуститься успел, черт…?Я вышел из комнаты, закрыл за собою дверь и сбежал по лестнице. Гамильтон стоял внизу, посреди гостиной, и выражение лица у него было такое, словно он только что проглотил лимон.—?Ну вот кто тебя просил?—?Что такое?—?Зачем было открывать окна?—?Извините,?— пробурчал я в крайнем замешательстве. —?Но в такой темноте и шею свернуть можно…—?Электрический свет на что тогда проведен?—?Я думал, электричество положено экономить.Гамильтон махнул рукою, подошёл к окну и задернул шторы.—?Включай. Дневной свет слишком яркий, у меня от него голова болит.Я хотел было поинтересоваться, чем дневной свет отличается от электрического, но не стал.?Нервы у него, что ли, больные,?— думал я, включая свет. —?Кем нужно быть, чтобы жить в постоянной темноте? Открыл окна?— сразу жалуется…?—?Что ж вы, на свету гореть начинаете?Гамильтон смерил меня сухим, крайне раздраженным взглядом.—?Очень может быть.—?За фамильярность, пожалуйста, не сочтите… —?я начал спокойно, заранее радуясь яду, который готовился вылить. —?Но однажды мне довелось прочесть одну занимательную книгу… И вы напоминаете мне о главном герое.—?Что за книга? —?поинтересовался он, впрочем без всякого интереса.—?Не помню точного названия,?— продолжал я. —?Но речь шла об упырях; ну, то есть кровопийцах. Это твари такие. Они живут в темноте, потому что очень боятся дневного света.Гамильтон, кажется, понял намёк и даже как-то обиделся?— это видно было уже по выражению его физиономии.—?Не открывай рот почём зря,?— прошипел он. —?Оскорбляешь из одного удовольствия оскорбить.—?Какие могут быть оскорбления? —?я покачал головой. —?Вы на вампира ни капли не похожи?— у них носы поменьше будут. Главный герой?— не вампир.Ей-богу, не знаю, хорош ли он был собой, но мне безумно нравилось смотреть, когда он передо мною злился. Потому что чувствовал я себя униженным и оскорбленным настолько, что не мог не выставить для реваншу хотя бы ум. По правде, сказано это было более ради оскорбления, чем в точном смысле (впрочем, нос у него и вправду был большой, с сильно выдающийся горбинкой. Настоящий римский, я бы сказал).—?Помни, с кем разговариваешь,?— ответил Гамильтон. —?Я ведь и наказать могу.Я дёрнул плечами.—?Гм, можете. Только как? Заставите надеть чепчик? Думается, хуже мне от этого не станет. А битья я не боюсь?— мне в тюрьме и так все рёбра попресчитывали. Чего же тогда, мистер Гамильтон?Гамильтон стоял молча и жевал губами. Во взгляде его появилось что-то как бы исступленное, словно бы он пытался найти подходящий ответ.—?Знаешь ли ты, что я тебя убью, если мне вдруг захочется? —?спросил вдруг он. —?Не потому убью, что обижусь или разозлюсь, а так, просто убью, потому что право имею?Словно чья-то рука сжала мне сердце, но я изо всех сил постарался сохранить безразличный вид.?Хорош,?— подумал я, холодея,?— Это даже уж и не кошка с мышью, как с утра было. Это самая что ни на есть угроза?.Он продолжал смотреть на меня с высокомерным равнодушием и, кажется, не понял даже, чтобуквально пригрозил мне убийством.—?Знаю. Что ж, если вам взбредет такая мысль, извольте убивать быстро. Чтоб не больно.—?Я постараюсь.Очевидно, разговор зашёл в тупик. ?И не власть же он свою мне бесполезно выказывает… Тут цель другая?— напугать?.Глупое молчание не нарушалось секунд десять полных. Ладони его вдруг задрожали, а в лице появилась какая-то неестественная бледность. Гамильтон полез рукою в карман, вытащил оттуда сигару и откусил у нее кончик. Не удосужился даже открыть окно?— достал зажигалку и закурил.—?Зашторь везде окна и включи свет, если так надо,?— пробурчал он. —?Во втором этаже нужно вымыть полы… Везде, кроме комнаты возле лестницы. Туда не ходи.Я кивнул. Мне хватило ума не рассказывать, что в той комнате я уже побывал.—?И не смей тревожить меня, пока я работаю.Он засунул руки в карманы и поспешил отвернуться, как будто мое присутствие его обременяло. Я ушёл, а он остался один, окутанный табачным дымом.***Дело шло к вечеру. Я скрёб, тёр, мыл и обмывал полы с таким усердием, что вскоре почувствовал ноющую боль в пальцах. Трудно было более опуститься; но мне это было даже приятно в моем тогдашнем состоянии духа. Сотни мыслей роились в моей голове, и все они казались мне абсурдными.Уже стемнело, когда Салли позвала меня поужинать вместе. Феодосия суетилась возле плиты, а потому не обратила на нас никакого внимания. ?Готовит ужин его превосходительства?,?— пояснила Салли. Мы сели друг против друга за кухонный стол. На столе стояло блюдо с холодной уткой, две пустых тарелки и чайник чаю. Прежде чем приступить к еде, горничная сложила ладони и прочла молитву. Я последовал её примеру.Ужин, конечно, был скуден; еда предназначалась скорее для подкрепления сил, нежели для насыщения. Я откусил от утиной ножки и меня тотчас начало подташнивать. Внезапную слабость свою я отнёс к тому, что не был голоден. Я отложил ножку и вытер губы салфеткой.—?Что же вы не едите? —?спросила Салли.—?Да как-то не хочется…—?Целый-то день ведь не ели… Вон и лицо бледное.—?Я правда не голоден. Благодарю вас.Следующие минут десять я сидел молча, подпирая иногда, в тоске, обеими руками голову.Впрочем, совсем скоро моё терпение лопнуло. Я рассказал о недавнем разговоре в целом и о страшной угрозе в частности.Салли слушала с некоторой недоверчивостью во взгляде.—?Это вам не должно быть удивительно,?— начала она после некоторого раздумья. —?Ведь мистер Гамильтон?— натура пылкая, и разговор даже у него такой… с преувеличением. Он просто пошутил.—?Да разве можно шутить об убийстве? К тому же, на шутку не похоже: сказано ясно, и, кроме того, была угроза, что он меня убьёт, если захочет. Ну, неужели вас такое выражение не напугало бы?—?Н-нет,?— отвечала Салли, оживляясь. —?Я очень поняла, что его превосходительство, может быть, немного погорячился. И вышло грубее, чем он, может быть, хотел.—?Позвольте, это ведь чистой воды деспотизм…—?Я не хочу ругаться, мистер Лоуренс,?— отрезала Салли. —?Слушайте: Мистер Гамильтон?— добрейшей души человек. Он и мухи не обидит.—?Вы так наверно уверены?—?Уверена.Помолчали. Я решил не спорить и вместо этого переменил тему разговора:—?Скажите, мисс Хеммингс… Мистер Гамильтон, случаем, не женат?Салли подняла взгляд и в удивлении посмотрела на меня.—?Нет, не женат. А почему вы спрашиваете?—?Может, у него есть дети?Горничная нахмурилась и на мгновенье потупила голову. Что-то переменилось в выражении её лица.—?Детей тоже нет.А затем повторила, с неожиданным холодом:—?Почему вы спрашиваете??Чья тогда колыбель??К сожалению, объясниться я не успел: Феодосия отошла от плиты, поставила на стол тарелку с ужином и нарочито громко произнесла:—?Готово.На тарелке лежало изысканного вида мясо, которое к тому же сильно пахло трюфелями и паприкой. Я давно уж позабыл о том, каковы на вкус подобные блюда, а потому от вида сего излишества у меня чуть не потекли слюни.Салли подскочила, точно пружина, и вцепилась в края тарелки.—?Я отнесу.Ни слова больше не вымолвила, ушла. Я остался сидеть за столом, уставившись на место, где только что стояла тарелка.—?Я что-то не то сказал?Феодосия пожала плечами, попросила извинить её и тоже ушла с кухни.Вечер пролетел незаметно, и мне было велено возвращаться в барак. Я дал себе слово как можно больше молчать, вглядываться и вслушиваться и хоть на этот раз победить вспыльчивую, эмоциональную натуру свою. А потому, оказавшись среди других рабов, я и словом ни с кем не обмолвился; разделся и завалился спать. Впрочем, уснуть на жёсткой деревянной койке оказалось не так-то просто, несмотря даже на усталость.***Прошло с неделю, и я начинал привыкать к рабской жизни. Замечу вскользь, что в эту несчастную неделю я вынес много тоски: работой я занимался почти неотлучно, а женская одежда свинцовым грузом давила на мои плечи. Тяготил меня, главное, стыд, хотя в эту неделю я не видал никого, кроме остальных рабов и хозяина дома. По мнительности же своей я подозревал, что вести о моем незавидном положении давно разлетелись по всей стране. Дурацкие слухи о личности Джона Лоуренса были одной из причин, почему я решил назваться выдуманным именем. Как вскоре выяснилось, уличные рабы были наслышаны об этой самой личности и испытывали к ней крайнюю неприязнь, даже отвращение. Мне вовсе не хотелось, чтобы из-за досужего языка отца меня забили до смерти. Рабы все ждали, когда Гамильтон выкинет очередную газету.И пускай внешне я был спокоен, в душе моей постоянно царило смятение. Самые дерзкие и нелепые фантазии одолевали меня, и всякий раз, после очень долгого раздумья, приходила мне в голову дерзкая мысль, как-то невзначай, вдруг и почти сама собой. Мысль очень занимала меня, но я не спешил воплощать её.Прошла неделя, а я всё ещё не разобрался, кем оказался купивший меня человек. Нет, разумеется я знал его имя и статус?— Александр Гамильтон, рабовладелец, сущий политикан и ярый сторонник ?Рабской теории? Томаса Джефферсона. Трудно было не знать о подробностях его политической жизни, ведь слухи о нем повторяли даже те, кто мало о чем на свете считал нужным распространяться. Дело было в сумбурности его характера. Александра Гамильтона я изучал ещё с самой первой встречи и, по особым обстоятельствам, о которых будет сказано позже, знаю о нем теперь очень много фактов. Впрочем, тогда его эксцентричное и в некотором роде странное поведение сбивало меня с толку.Человек он был раздражительный, чуткий и очень нервный. Много курил, вечно на что-то жаловался и глядел на всех свысока. Лицо его имело странную способность изменяться необыкновенно быстро, с самого, например, добродушного выражения на самое злое или отстранённое. Мы не разговаривали, а если и разговаривали, то исключительно по делу. Такой расклад меня нисколько не смущал. Всякий раз, сталкиваясь с хозяином дома, я вдруг ощущал свое обычное чувство отвращения к его лицу.Вот почему я так удивился, когда на седьмой день нашего знакомства он попытался завести со мною беседу. Был второй час дня, и я занимался шлифовкой пола на втором этаже. Вдругсо стороны лестницы раздались скорые приближающиеся шаги. Я их сразу узнал; только один человек мог ходить таким быстрым шагом.—?Неправильно ты, Лоуренс, полы моешь.Я обернулся. Гамильтон стоял на последней ступеньке лестницы и глядел на меня сверху вниз.—?Это ещё почему? —?пробормотал я.—?Взгляни на свои руки… Такими темпами ты обязательно протрешь дыру в паркете. Будь мягче.—?Мистер Гамильтон, я выполняю свою работу. Неужто вы разбираетесь в технике мытья полов лучше меня? —?съязвил я.—?О, уж поверь, разбираюсь.А затем добавил:—?Позволь поинтересоваться, так, в виде простого любопытства… Ты служил??Скучно ему, что ли… Прицепился?.Он стоял прямо передо мной, через коридор, и с каким-то небывалым сиянием в глазах ждал ответа.—?Нет… Не успел послужить.—?А я вот служил,?— Гамильтон тяжело вздохнул, словно бы предаваясь воспоминаниям. —?Закончил университет в тысяча девятьсот тринадцатом, оттуда в армию… Ну, а из армии сразу на Великую мировую.—?И что Вы, убивали людей?Я невольно представил его в военной форме и с оружием.—?Ну как же, конечно. Девятый пулеметный батальон, дослужился до Майора. Впрочем, совсем скоро меня перевели в штаб, на телеграфиста. Тогда я ужасно расстроился?— хотелось и дальше служить на благо Родине. Но сейчас я даже рад. Останься я на фронте, мне непременно отстрелили бы нос.Он тотчас грустно улыбнулся своим словам.—?Это я к чему: так уж сложилось, что полы в штабе мыл именно я. Не знаю, почему. Оттуда и опыт.Я опустил взгляд. В голове моей толпились какие-то неопределённые мысли.Повисло неприятное молчание.—?И зачем вы это все рассказываете? —?спросил я.—?Мне не хочется, чтобы ты умер со скуки. Порою небольшого разговора достаточно, чтобы поднять настроение. Ты так не считаешь?Я промолчал.—?Джон?И снова промолчал.—?Джон!—?Ну что?Его поведение несколько оскорбляло мое самолюбие. Само собою разумеется, что я давно уже угадал про себя намерение его и видел всё насквозь. Гамильтон желал примирения. Он тоже меня насквозь понимал, то есть ясно видел, что я терпеть его не мог. Пожалуй, раздражение мое было слишком очевидно; однако я совершенно не желал сближаться с человеком, который совсем недавно пригрозил мне убийством.—?Чем ты увлекался до ареста?Я подобрал тряпку, смочил её водой и принялся тереть пол.—?Даже не знаю. Выпивал… Ездил верхом… Читал…—?Читал? Что именно?—?Много что. Но вообще я люблю древнегреческую литературу,?— отозвался я, лишь бы только отделаться.Гамильтон кивнул головой, помолчал и вдруг спросил:—?Ты знаком с творчеством Оскара Уайльда?Я задумался.—?Нет… И не слышал о таком никогда.В чёрных глазах его промелькнуло нечто неясное.—?Очень жаль. Думаю, тебе его работы пришлись бы по душе.—?О чём вы?Гамильтон странно улыбнулся и махнул рукой.—?Забудь. В любом случае, так держать. Может, однажды я подумаю над тем, чтобы смягчить твое наказание…С этими словами он ретировался к себе в кабинет.Наступило обеденное время. Мисс Батроу сидела за кухонным столом и сосредоточенно перебирала крупу. Я уселся против неё и подвинул к себе тарелку с овощной похлебкой. Кухарка кивнула головой и мельком, любопытно на меня поглядела. В отличие от Салли всё остальное время Феодосия как-то избегала говорить со мной. Причин она не объясняла.Я взял ложку и собирался уже приступить к обеду.—?Я вижу, что происходит,?— неожиданно сказала Батроу.—?А что-то происходит? —?простодушно спросил я.—?К вашему сведению, я тоже читаю газеты,?— кухарка не отрывала взгляда от крупы. —?Могли бы, между прочим, иметь каплю совести и не винить Его превосходительство.—?Простите, мисс, я вас не понимаю.—?Я про костюм горничной. Вы, очевидно, испытываете удовольствие, наряжаясь в женщину, и мистер Гамильтон здесь совершенно не при чем.Я зардел в негодовании.—?Pardon…—?Право, мистер Лоуренс. Как же так? С виду мужчина, а внутри непойми что.Пока я силился уразуметь смысл услышанного, в дверях зашелестело платье, скрипнули кожаные подошвы, и на кухню ворвалась Салли.—?Благого дня! —?весело воскликнула она. —?Простите, я на минутку выглянула на улицу. В кустах всё поет какая-то птица, ей-богу, не могу понять, какая именно. И поёт, и поёт…Я покосился на кухарку. Та сидела с таким видом, будто вовсе ничего не говорила.Салли села за стол и метнула на нее странный взгляд. Не знаю, может мне почудилось, но во взгляде горничной отчетливо улавливалась некая мысль, завуалированное послание. Слишком уж сосредоточенно служанки смотрели друг другу в глаза. Впрочем, я не придал этому особого значения.—?Соловей, наверное,?— предположил я. —?Я его тоже слышал.Салли взглянула на меня и улыбнулась своей приятной, широкою улыбкой.—?Да, пожалуй, это был соловей.***Покончив с уборкой, я стал посреди коридора и поглядел на свои руки. Обе ладони раскраснелись, и в них чувствовалась острая боль?— предвестник новых мозолей. Не знаю, что именно подтолкнуло меня пойти против правил: то ли уверенность, внушенная нашей с Гамильтоном беседой, то ли обыкновенная скука, то ли любопытство. Наверняка я знаю одно: тут в игру вступила моя неугомонная натура.Я подошёл к двери кабинета и постучал: тихо, солидно, без всякого нетерпения.—?Мистер Гамильтон?Я собирался попросить какое-нибудь средство от мозолей.Не получив никакого ответа, я постучал ещё раз.—?Мистер Гамильтон, можно войти?Обнаружив, что дверь не была заперта, я притворил её на крошечную щелочку и заглянул внутрь. Никого. Тут я вспомнил, что обыкновенно в это время Гамильтон выдавал указания уличным рабам. Одна мысль опять пронеслась в моем мозгу, так отчетливо, что я даже вздрогнул.?Нет, так нельзя,?— осадил я сам себя. —?Посещать кабинет воспрещено… Тем более в отсутствие хозяина?.Я ведь знал, я предчувствовал, что она непременно придет, и уже ждал ее; да и мысль эта была совсем давнишняя. Разница состояла единственно в том, что неделю назад, и даже вчера еще, она была только идеей, а теперь…?Но почему? Что там? —?я следовал за сбивчивым потоком мысли. —?Бумаги что ли хранятся какие? Деньги? Он ведь сказочно богат, раз может сразу пять сотен отдать, не брезгуя. Потому прислугу к себе и не пускает. Чтоб не обокрали…?Я переминался на месте и, сам того не замечая, теребил дверную ручку.О побеге я думал уже давно, болезненно рассчитывая шансы, то надеясь, то отчаиваясь. В своих планах я видел полную вероятность и чувствовал всем сердцем, что в самом деле может быть есть выход и спасение. В конце концов, у Гамильтона не было фактов, ни единого, чтобы подозревать у меня какие-то намерения.?Если действовать осторожно, последовательно, он ни о чем не догадается. А когда догадается, будет поздно…?У меня по спине пошел легкий, даже приятный озноб.?Нет, рано об этом думать. Ну, не побегу же я обкрадывать его безо всякого плана? Всё надо разузнать, до мельчайшей детали, а потом уже действовать. Если там и впрямь хранятся большие деньги, надо сперва узнать, какие?.После мучительного колебания, я все же решился на поступок: огляделся по сторонам, убедился, что вокруг никого не было и с замиранием сердца проскользнул в комнату.Первое, что я почувствовал?— резкий запах табачного дыму, такой, словно я вошёл не в рабочий кабинет, а в какой-нибудь придорожный кабак.Это была высокая комната, устланная персидским ковром, уставленная несколько тяжелою мебелью красного дерева. На столе стояла громоздкая печатная машинка, телефон и сигаретница, в которой обнаружились две лежалые высохшие сигары. У противоположной стены, увешанной книжными полками, протянулся кожаный диван. Бока и углы комнаты оставались в тени, поскольку окно, против которого и стоял стол, было плотно зашторено. У другой стены находился комод. Только что я начал выдвигать ящики, только что услышал их скрип, мне вдруг захотелось всё бросить и уйти. Но это продлилось только мгновение; уходить было поздно.В комоде обнаружилась куча бесполезных бумаг, позолоченные часы, горсть булавок и банка с какими-то таблетками. В шкафу я не нашёл ничего, кроме книг. Ящик стола и вовсе пустовал.?Где же, где же деньги? —?бормотал я в бессилии,?— Без денег ведь не убежать! Убрал? Спрятал? Вот и бумаги на столе, вот опять таблетки… Значит, в другом месте хранятся. Ну ничего, найду… Надо уходить, пока Гамильтон не вернулся?.Я признал поражение и собирался было покидать кабинет, но здесь ожидал меня такой ужас, какого, конечно, я давно не испытывал.Точно гром среди ясного неба затрещал стоявший на столе телефон. Я замер как вкопанный.Вдруг показалось мне, что я точно окостенел, что это точно во сне, когда снится, что догоняют, а сам точно прирос к месту.?Боже мой! С ума, что ли, я схожу? Надо бежать, бежать!??— пробормотал я и бросился к двери. Я уже хотел выйти, но вдруг снаружи послышались шаги. Особенные, хорошо узнаваемые шаги?— стремительные и легкие. А телефон всё звенел и звенел…И если бы в ту минуту я в состоянии был правильнее видеть и рассуждать, если бы не страх и растерянность, то очень может быть, что я бросил бы всё и тотчас вышел бы сам сдаваться. Вместо этого я ринулся к дивану, затаился за спинкой и притих, как мертвый. Страх охватывал меня всё больше и больше.?Я так и знал! —?размышлял я в ужасе. —?Треклятый телефон! Вроде бы мелочь, но зато как выдала! Зачем, зачем я в это вляпался…?Скрипнула дверь, и раздались спешные шаги. Вошедший снял трубку.—?Гамильтон у телефона.Я сидел на корточках и ждал, затаив дыхание.—?Да, здравствуйте. Как поживаете? Я тоже,?— Гамильтон сделал паузу, выслушивая собеседника. —?Удивлен, что по этому вопросу вы звоните спустя неделю.На несколько секунд воцарилась тишина.—?Газеты не врут. Я выполнил ваше пожелание, Томас… Да, уверен. Это он. Да. Смуглый такой, лопоухий… Что? Ах, да-да. Ну, не то что бы…Гамильтон засмеялся в ответ на неслышную шутку.?Обо мне говорят. Ясное дело, обо мне говорят!?Я даже как-то обиделся.—?Ужасно иногда неразговорчив! Не дослушивает, что говорят. Никогда не интересуется тем, чем в данную минуту интересуются. Ужасно высоко себя ценит. Ну, что еще?Молчание.—?А что Хеммингс? Не тревожьтесь, я с ней поговорил. Она ничего не расскажет…. Уже? Зачем? Вы что, мне не верите.? Нет, я просто… Да, ладно. Завтра так завтра… Понимаю.Гамильтон усмехнулся.—?Et vous avez raison. Преподам, конечно. Нет, но я… —?Гамильтон замялся,?— С-скоро… Ладно. Благодарю, мистер Джефферсон. Увидимся. До свидания.Он повесил трубку и пробормотал:—?Мнительный ублюдок.Скрипнуло кожаное кресло, щелкнула зажигалка. Наступило новое, очень уж непохожее на прежнюю тишину молчание. Что-то странное.—?Лоуренс, до чего же громко ты дышишь.