Переворот (1/1)

Донхек долго смотрел на искрящийся золотом потолок. Ясно понимая, что в этой комнате никогда не было света просто потому, что здесь не было окон. Была только дверь — единственный путь спасения. И тьма, обволакивающая, оседающая внутри, — Донхек не осознавал, что научился различать и ее. За долгие годы глаза просто привыкли. Как и привык весь Донхек. Едва слышимые звуки он распознал сразу же. Скрежет металла, как если бы кто-то уронил тонкую трубу и медленно потащил за собой, рождая страх в груди.Донхек знал, что будет дальше.От того он пугался лишь сильнее. Вздрагивал. В тот момент, когда в запястья впивалась веревка, Донхек начинал задыхаться от распространяющегося по всему телу липкого страха. Он не помнил, чтобы раньше было так жутко. Ни тогда, когда господин Чжон истязал его, оставляя глубокие рваные раны, и ни тогда, когда от боли, жалящей, нестерпимой, сознание срывалось в иную темноту. Даже почти у самой агонии Донхек лишь спокойно принимал приближающуюся смерть. Так, как надо. Без истерик, без слез, без последних слов.Но отныне… отныне что-то было не так.Дело было в глазах. Они уже давно должны были привыкнуть к этой темноте, — но предательски не привыкали. И это заставляло невольно думать о какой-нибудь повязке на голове. Вроде плотной ленты. Которая не чувствовалась просто потому, что ее не было. Затем в голову ударила такая мысль, что от нее Донхек подпрыгнул на месте и заскулил похуже самой дрянной собаки.Он не мог привыкнуть к этой темноте просто потому что у него не было глаз.Донхек дернулся в сторону; плотная веревка обожгла кожу почти как огонь, а стул, на котором он сидел, едва не свалился прямо на пол вместе с ним же. Из горла рвался полузадушенный крик, и парень его не сдержал.— Заткни пасть!Удар прилетел откуда-то со стороны; железная тонкая труба врезалась прямо в живот. Это почти не больно, потому что Донхек за несколько лет привык к этой пытке, — хотя ни к каким пыткам невозможно привыкнуть полностью. Господин Чжон всегда бил его в живот, пытаясь сломать ребра. Один раз у него получилось. Сейчас — тоже. Только Донхек ничего не чувствовал. Он стремился к пустоте. Так он пытался не сойти с ума. Больше всего он хотел закрыться в тот момент, когда пускалась кровь. После нее, горячей, яркой, металлической, всегда был кнут. Рассекавший воздух с характерным звуком и разрывающий кожу; у Донхека она лопалась сразу же от одного единственного удара просто потому что никогда не успевала должным образом зажить.Донхек запомнил каждую мелочь. Как это начиналось и как этой всегда заканчивалось. И выучился получать как можно меньше боли. Думая о чем угодно. Как и сейчас. Только сейчас лезли отрезвляющие мысли. О глазах. Это слишком жестоко даже для господина Чжона. Он вырастил Донхека зависимым от зрения. Донхек ведь снайпер. Глаза — это самое дорогое, что есть в его жизни. Без прицела он бы смог еще жить. Смог стрелять. Вряд ли каждый раз попадая в цель, но все же.Но существовала и другая мысль. Которая прострелила навылет. Подсознание шептало прямо на ухо, опаляя адским жаром, что господина Чжона не было.Но как это — ?не было?? Донхек встряхнул рыжей головой, едва слышно застонав и поморщившись от боли. ?Господина Чжона не было?… звучало абсурдно. Он всегда был. В каждой мысли Донхека, в каждой его вещи, в каждой его привычке и даже в каждом шраме под одеждой. Чжон везде, он так въелся под кожу, что никакие мыла не смыли бы его к черту.Труба обрушилась на голову, и в этот единственный раз Донхек позволил себе отключиться от всего мира.Сердце зашлось в бешеном ритме раньше, чем он успел сесть на кровати, задыхаясь от недавнего кошмара. Глаза не могли привыкнуть к темноте, — но глаза были, их не забрали, — а затем он различил очертания собственных чуть дрожащих рук и повалился обратно на подушки, когда паника отступила. Видел. Он все прекрасно видел.Отныне господин Чжон никогда не заберет его глаза.Донхек ударил кулаком прямо по пустому месту рядом с собой и чуть слышно выругался. Он снова поднялся и чуть удобнее сел на кровати, потирая рукой шею, а потом и лицо. Шумно выдохнул.Сколько прошло дней, а он все никак не мог привыкнуть к кошмарам. Прежде они не снились так часто. Сейчас они навещали его каждую долгую ночь. И каждую долгую ночь Донхек разглядывал искрящийся золотом потолок. Пока длинная линия не исчезала. Только на такой небосвод Донхек мог смотреть. Он не знал, сколько времени так проходило. Но глаза, привыкшие к темноте, в конце концов привыкли и к свету.Готовил кофе. Громко. Включил телевизор — только лишь для фона. Окружил себя не-одиночеством. В последние дни он не вылезал из квартиры. Раньше он не часто в ней появлялся. В гулкой тишине звонок телефона показался обыденным. Хотя Донхек от него вздрогнул.— В час похороны, — сказал Юта. — Господина Чжона, оказывается, кремировали…Донхек в миг ослабевшими руками сжал и телефон, и кружку с дымящимся кофе. Гадко усмехнулся. Как минимум кошмары с ожившим зомби отпадали.— Но мы все должны собраться в штаб-квартире в двенадцать. За тобой заехать?Донхек на несколько секунд отнял телефон от уха — экран сразу же загорелся ярким светом, и он увидел справа наверху 8:56, — а затем прохрипел, отпивая кофе и недовольно морщась:— В одиннадцать.— Понял. Ты… ты точно в порядке??Я не в порядке с того самого дня, как появился в том доме. Я не в порядке с того самого момента, как господин Чжон увидел меня в детском доме. Как думаешь, Юта, буду ли я в порядке после смерти того, кто мне всю судьбу поломал, сначала заставив восхвалять как какое-то божество, а затем — ненароком — ненавидеть так сильно, что ничто уже не спасало? Но при этом привязав меня к себе так, что я ничего не мог поделать??.Но Донхек знал: рано или поздно ему станет легче. Пройдет немного времени, и он расправит свои крылья, которые перевязал господин. И тогда…И тогда он распустится самыми красивыми цветами.***— Я многому научился у него.Ченлэ никогда не плакал. Ни перед кем. Держал все в себе. Донхек увидел его покрасневшие глаза и слезы, готовые в любой момент сорваться вниз по бледным щекам. Но они никогда не сорвутся. Ченлэ не позволит. Донхек из всех его черт уважал только эту.— Быть сильным и идти к своей мечте, даже если она трудная.За масками Ченлэ слабый. Донхек заметил, как у него дрожали руки да ноги. Только глаза выдавали стойкость. Особенно в тот момент, когда госпожа Чжон открывала перед ним двери кабинета отца. Отныне это его место, которое он не заслужил. Донхек не почувствовал трепета. Он не сможет работать на него.— Он помогал мне и поддерживал все мои начинания.Ченлэ знал. Он все прекрасно знал. Его готовили достаточно долго к этому делу. Но Ченлэ не думал, что этот момент наступит так резко и неожиданно. Хотя никто не сулил господину много лет жизни. И все же в груди теплилась надежда, что Ченлэ успеет хотя бы насытиться свободой, прежде чем обрастет сталью.Донхек этому безжалостно помешал.— Он был отличным отцом и хорошим наставником.Ченлэ держался очень и очень долго. И все же он не железный. Пока что не железный. В тот момент, когда он подумал, что никто не видел его настоящего, он позволил слезам сорваться с подрагивающих ресниц. Но Донхек видел. Чтобы абстрагироваться от этого, он принялся разглядывать чужие лица. У Юты оказались чуть покрасневшие глаза, но из всех собравшихся только он и Донхек держали себя в руках. Юта пробыл в семье чуть дольше Донхека, но он не успел привязаться. А Донхек успел эти нити разорвать.Джонни — с кривыми дорожками слез на щеках — провел огромной ладонью по спине Донхека.— Мы знаем, как тебе трудно. Ты был с ним дольше всех.Наверное, именно поэтому так сильно возненавидел.— Я всегда буду помнить его и не позволю себе забыть. Я люблю тебя, отец.Золотистая жидкость обожгла горло. Донхек поморщился, но посмотрел на Ченлэ. Тот медленно спустился, и ему оказалась нужна помощь. Джисон протянул ему руку. Ноги предательски подкосились. Как бы долго Донхек не смотрел на него, сердце не замирало болью. Это ведь Донхек виноват во всем. Это он убил господина.— Донхек, нужно поговорить, — прошептал Юта, подобравшись близко, и по приглушенному голосу Донхек понял, что что-то пошло не так.В первую секунду страх разоблачения перекрыл все остальные мысли.Юта потянул его за локоть в сторону лестницы, а затем, спустившись на нулевой этаж, повел за собой по длинным коридорам. Донхек знал выход отсюда, но все же послушно последовал за Ютой. Шаги отдавались эхом. Как и шумное, быстрое дыхание. Донхек знал эти коридоры как себя самого. Не только глазами. Всем телом тоже. Сколько раз его водили, слабого и окровавленного, и каждый раз Донхек проговаривал про себя этот путь. Потом просто привык.Юта остановился перед массивной дверью и, бегло кинув взгляд на Донхека, раскрыл ее. Первые несколько секунд Донхек видел только знакомые вещи: и крест-накрест прибитые доски, и длинные цепи с наручниками, свисающие с потолка, и стойку с разными кнутами, и несколько человеческих силуэтов с мишенью. Незнакомца на шатком стуле Донхек увидел в последнюю очередь.— Это снайпер семьи Чхве.Тот, который знал.— Его зовут Винвин. Он хотел с тобой поговорить.Донхек выдохнул весь воздух сквозь плотно сжатые зубы. Винвин не поднимал светлой головы. Со слипшихся волос капала густая, темная кровь. Под тугими веревками было заметно, как кожа наливалась темными синяками. Донхек почувствовал его как себя самого — отчетливо и ясно, — и развернулся к Юте.— Оставишь нас одних?— Ты уверен?Донхек кивнул. Невыносимо долго он ждал, когда дверь за Ютой закроется, и только затем подошел ближе. Винвин выглядел жалко и убито. Это дало иррациональное чувство свободы — никогда прежде Донхек в этих стенах так себя не ощущал. Он присел. Винвину будет трудно смотреть на него снизу вверх; в глаза бился яркий, режущий до слез свет. Он играл бликами на волосах. Донхек научился абстрагироваться от металлического запаха, хотя его собственные руки напрочь провоняли кровью.Винвин поднял лицо; движение далось с огромным трудом. Он дышал громко, словно пробежал целый марафон, но Донхек как никто другой знал, как трудно в таком состоянии просто оставаться в сознании. Когда хотелось только сорваться в темноту. Разбитая губа опухла. Но даже так Винвин тихо выдохнул:— Привет, — прошептал. — Предатель.Донхек не ответил, но внутри все замерло ожиданием. Винвину пришлось сплюнуть сгусток крови, прежде чем продолжить. В уголках его губ Донхек заметил целое скопление розоватой пены.— Знаешь, почему я позвал именно тебя перед тем как умереть? — Винвин долгие секунды молчал, словно давая Донхеку возможность самому назвать причину. Но тот ничего не ответил. — Потому что мне интересно, почему ты предал своего господина.Донхек хотел бы ответить, но остановился. Он сам не знал. По крайней мере не знал с чего начать. Думал о Минхене. О теплоте, разливающейся в груди, и о сладком желании снова и снова слышать этот чарующий голос. Не из-за него Донхек убил Чжона. Это случилось намного раньше. До того, как Донхек впервые осознанно взял в руки длинную винтовку.— Видишь эту комнату? — Донхек обвел взглядом каждый знакомый и ненавистный угол. — До семи лет я жил в детском доме. Меня избивали мои сверстники и на меня ругались учителя. Я был никому не нужным. Никто не обращал на меня внимания. Сотни раз мне говорили, что я ничего не заслуживаю. Но меня выбрали. И все остальные года — остальные года я провел в этой комнате.Винвин выкашлял целый тягучий сгусток крови.— Практически безвылазно, — продолжил Донхек. — В благодарность за спасение я поклялся, что посвящу оставшуюся жизнь только искусству. Винтовке. Я неделями солнечный свет не видел и иногда забывал собственное имя. Зато всегда помнил, сколько ударов кнутом сделает господин Чжон, если я буду послушным мальчиком, и сколько часов мне дадут поспать, если я несколько раз подряд попаду точно в центр мишени. Я боялся его, когда он был рядом, и желал смерти вслух, когда он покидал меня.Винвин не сводил с него глубокого, сочувственного взгляда.— Я рисковал жизнью ради него. Я не спал ночами ради него. Мои пальцы застывали болью, кожа пропитывалась запахом крови, шрамы, оставленные на моем теле, никогда не заживали — ради него. Все ради него. В ответ я получил только презрение. Это не могло продолжаться вечно… Я весь изменился в один момент. Когда впервые почувствовал, как кто-то рад тому, что я просто… жив. И тогда я… захотел большего. Того, чего у меня никогда не было.— Чужие искренность и доброта это страшный опиум, — прошептал Винвин. — Даже самые сильные едва ли могут противостоять ему. Я бы не смог.Винвин скользнул взглядом выше головы Донхека прежде, чем послышался звук скрежета металла. Донхек поднялся на ноги и посмотрел в сторону раскрывшейся двери, отчего-то ожидая увидеть бесстрастное лицо господина. И только Юта в траурной одежде негласно напоминал Донхеку, что это закончилось.— Иди, — прошептал за спиной снайпер. — Я никому не расскажу. Я тебя понимаю и мне не зачем лишать тебя того, чего ты никогда не имел прежде.Только в зале Донхек понял причину болезненной бледности Юты. В тот момент, когда Ченлэ поднялся на все еще дрожащие ноги и спокойно, словно ничего не могло потревожить его голос, сказал всего несколько слов:— С сегодняшнего дня семья Чжон прекращает свое существование.