Свеча III (1/1)

Помнишь ли ты, как мы впервые встретились? Я тогда жила в детдоме, и воспитатель повела нас на прогулку в город. За неделю до этого всем воспитанникам подарили одну медную монету на праздник Сакуры. Я ни разу не держала в лапах деньги до того момента. Но когда мы пошли в город, я не нашла своей монеты. Может быть, кто-то украл её, а может я потеряла её по нерасторопности. Другие детеныши покупали себе сладости, рисовые шарики, а я лишь смотрела и завидовала их крохотному, короткому счастью. Шум рынка пугал меня, детеныши смеялись, а мимо все время проносились взрослые в богатых кимоно. Помню, как вся эта суматоха, пестрота и красота большого мира заставили мое сердце рыдать. Я села на ступеньки и плакала, беззвучно, чтобы никто не услышал. В тот момент ты меня и увидел - вы с мастером Шифу покупали еду. Ты увидел маленькую тигрицу в поношенной одежде. Тигрицу, которая плакала так тихо, что этого не замечал никто вокруг. Кроме тебя. Ты подошел и спросил: - Почему ты плачешь? - Потому что мне грустно, - ответила я. - Не плачь. Как тебя зовут? - Хару. Ты стоял возле меня - стройный мускулистый подросток, уже ставший мужчиной. Красивый и сильный как молодой дуб в лесу, что стоит над обрывом и спокойно встречает ветер своей мощной грудью.Но в тот момент ты растерялся и долго смотрел на меня, а я не могла поднять взгляд. Я боялась, что ты увидишь в моих глазах слабость, увидишь проклятие, которым нарекла меня судьба с рождения. Я родилась под знаком Лао-Ху. В месяц тигра. Ты знаешь, что девушка, рожденная под этим знаком, обречена стать гейшей или бродяжкой. Знаешь, что она несет проклятие полюбившему её мужчине. Но ты сел на корточки, обвив пышным хвостом лапы, приподнял мою голову за подбородок, так нежно как это никто не делал прежде. А затем ты заглянул в мои глаза и улыбнулся. - Ты очень красивая, Хару, - сказал ты с улыбкой. - Ты похожа на северную весну. Такая же грустная, но светлая. А затем ты увидел торговца, продающего бумажные букетики подснежников. Ты вернулся с таким букетиком и подарил его мне. Розовые цветы пахли талым снегом ускользающей зимы. Я держала их у груди, и не могла налюбоваться их простой, нежной красотою. А ты стоял рядом и смотрел на меня, и радовался, будто сделал подарок себе самому, а не какой-то заплаканной девочке. Понимаешь ли ты сейчас, как много значил для меня тот миг? Миг, когда я поняла, что мир состоит не только из злобы и отчаяния, не только из однообразных будней и ночных кошмаров. Что в нем есть что-то еще. Что-то красивое и нежное, как эти подснежники. Тогда я не знала, что ты купил их на деньги, доверенные Шифу. Не знала, что он накажет тебя за этот мелкий проступок. И тогда я бы никогда не подумала, что однажды стану воином кун-фу, и твой учитель будет моим мастером. Когда подснежники завяли, я спрятала их в единственную книжку, которая у меня была. И по сей день, я храню их под подушкой в своей комнате в Нефритовом Храме. Сегодня я смотрела на них - пыталась учуять слабое эхо нежного запаха, похожего на запах тающих снегов. Сколь многое с тех пор переменилось...После долгих лет, проведенных в Нефритовом Храме, она почти не чувствует боли. Самые сильные удары доносят до её тела лишь отголоски боли. Мускулы крепки как кора столетних древ, мышцы натянуты медными струнами. Скорость подобна стилету в лапах опытного убийцы. Боль приходит позже, когда она ложится спать. Раны и ссадины знобит и жжет, сбитые кулаки становится тяжелы и неповоротливы. Но острее всего болит её сердце. Днем оно подобно пустому кувшину, который она наполняет искусством кунг-фу, наполняет старательно, от края до края. Медитация помогает отрешиться от всего бессмысленного, стряхнуть шелуху ненужных мыслей. Во время тренировок она знает, кем является. Знает, в чем её сила, и в чем слабость. Но ночь стирает границы между мыслью и чувством, ночь так необходимая воину для полного восстановления сил, только усложняет ей жизнь. Ночь врывается в её сердце непредсказуемыми снами, и эти сны полны ускользающими, как волны на воде, образами и поступками. Она ходит по незнакомым мощеным улицам, в свете бумажных фонарей. Летит свободным ястребом в холодном воздухе гор, прореживая тучи и облака. Вольным ветром скользит по острым, как шипы восточным скалам. Становится летним дождем, льющимся на рисовые поля и многоярусные башни пагод. В этих снах она свободна от всего. Когда закат красным пламенем догорает над громадами зеленых гор, и легкие сумерки шелковым платком опускаются на землю, тренировки в Нефритовом Храме подходят к концу. Шифу отпускает пятерку мастеров на медитацию и сон. Но Хару не хочет возвращаться в свои покои. Одинокие бумажные стены её покоев, к которым она так привыкла, стали неуютны. Безликие стены сжимают ей сердце, и заставляют вновь почувствовать себя сиротливым детенышем, не знающим мира за пределами детдома. В легкой темноте едва опустившейся ночи, она покидает Нефритовый Храм. Спускается по бесчисленным ступеням в Долину. Вольный ночной ветер метает подол её серого плаща. Тигрица надела его и соломенную шляпу, чтобы её не узнавали на улицах. Она хочет погулять по городу, посмотреть, как живут те, чей покой они с мастерами оберегают. Хочет посмотреть, как жила бы сама, сложись её судьба иначе. По улицам города, в тусклом свете расписных бумажных фонарей гуляют жители Долины. По чистым каменным дорогам стучат копыта, шлепают гусиные лапки, скрипят колеса тележек с мисками вермишели, кубиками тофу, хлопушками и леденцами. Из открытых дверей доносятся веселые споры, звон фарфоровых чашек и плеск наливаемых напитков. Она идет посреди этой чуждой, непривычно-веселой жизни. Уши тигрицы ловят каждый незнакомый звук, нос чует удивительные запахи, а разум борется сам с собой, стараясь перебороть желание войти в одно из пестрых заведений, присоединиться к отдыхающему народу. На центральной площади идет представление странствующего театра. Хару запахивает плащ и подходит ближе, возвышаясь над толпой низкорослых зайцев, гусей и свиней. Костры отбрасывают причудливые тени на бумажный фон театра. Благодаря танцующему пламени плоский пейзаж гор, укрытых туманом, приобретает объем. Переливаются всеми оттенками заката высокие деревья, на фоне которых застыла в неподвижности фигурка, чье лицо скрыто белой маской. Зрители молчат, завороженные. Струится печальный пронзительный голос флейты. Струится недолго, чтобы резко замолчать. Тишина наполняет воздух, звучит эхом подобно натянутой струне. Фигурка склоняет лицо в белой маске, блестящей от языков пламени. Быстрый выпад лапкой, взмах голубого веера. Снова резкий, отчаянный вскрик флейты. Музыка накатывает громче, еще громче, звуча голосом моря, чье сердце бьется в такт волнам. Белая маска плавно поднимается, чтобы застынуть, устремив взор невидимых глаз куда-то вдаль. Звук флейты обрывается, падает раненой птицей. Медленный поворот головы, словно в надежде увидеть... Тревожный бой маленьких барабанов, чеканящий быстрое сердцебиение. Голубой веер падает на чистый кипарисовый пол. А следом падает на колени актер. Последний раз, будто в предсмертной судороге отчаявшейся души звучит флейта. И гаснет костер за бумажным фоном подмостков. Зрители дружно аплодируют, а тигрица стоит, не в силах поднять лап. Хару ни разу не была на представлении странствующего театра. Она не знает ничего об их искусстве. Она стоит, прикованная к камням под её лапами, а дыхание её прерывисто и тяжело выходит из груди. Ей кажется, что вместе с актером в белой маске, на пол из кипариса упало её сердце. Упало, подобно подстреленной птице. - Мастер Тигрица! - восторженно окликают её из толпы. Хару видит удивленные, радостные лица зрителей, заметивших её. Страх наполняет тигрицу. "Воин не показывает чувств, - вспоминает она слова мастера Шифу". Она резко поворачивается и ускользает в прореженную светом бумажных фонарей темноту. Зрители только и успевают приметить её полосатый хвост, мелькнувший в темноте. Она уходит прочь от этого волшебного мира маленьких зверей. Мира, полного радости и свободы. Этой ночью ей совсем не спится. В тяжелой полудреме она гуляет по вишневому саду, где пронзительно стонет флейта, и над темной водой в пруду летают светлячки. Тяжелые, неуклюжие шаги в коридоре развеивают её сон. Хару отодвигает дверь и почти вплотную сталкивается с По. - Ой, прости, что тебя разбудил... - растерянно говорит он без намека на извинения. - Я тут просто подумал... - Нечего тебе здесь делать, - жестко произносит Хару. Она не понимает, почему слова опережают её мысли. Почему она столь категорична к этому неуклюжему толстяку. - Да, я понимаю... это твоя комната, и я здесь как бы... - запинается он. - Нет, тебе не место в Нефритовом Храме, - сурово поправляет тигрица. - Если ты уважаешь то, чем мы занимаемся, то уйдешь на рассвете. Она закрывает дверь, и слышит огорченный шепот: - Я и твой поклонник тоже... Слова панды пригвождают её к месту, подобно тому, как деревянная вилка двумя зубцами пронзает печеное яблоко. "Почему я к нему столь сурова? Вместо того, чтобы помочь, хоть как-то поддержать... Но он не заслуживает времени мастера Шифу. Не стоит его усилий. Неужели он не понимает..." Она теряет концентрацию, её мысли как водомерки торопливо бегают по воде, вместо того чтобы замереть на месте. Она садится в медитативную позу, освобождает разум и сердце от всех мыслей. Всех до единой. Только Инь и Янь в первозданном равновесии. Только Солнце и Луна. Небо и Земля. Мужское и Женское начало. Тихий шелест летнего дождя по зеленой листве... Её покой хрупок как детский кораблик, уносимый теченьем быстрой реки. Даже долгая медитация не стирает до конца далекий, но пронзительный крик флейты. Крик, раздающийся в самом сердце.