10. И грянул гром (2/2)
Джокер же опустил голову, посмотрел на Юлю исподлобья, покривил губы, размышляя о своём, и облизнулся. Взвесив все свои странные ?за? и ?против?, наконец, ответил. — Там нет никого. — То есть… Ты их уже? Юля кашлянула, окончательно подавившись словом и слюной.
Он мерзко ухмыльнулся, не давая никакого определённого ответа. Ни да, ни нет, стой да гадай, можешь трупы поискать по углам да под кроватями. Или в диване. В каждой уважающей себя семье есть диван, в который можно что-нибудь засунуть. Если бы Джокер не был Джокером, если бы он был безымянным, как ещё не открытая никем каракатица со дня океана, она бы придумала ему имя. Упырь Злодеевич. Лиходей заслуживал такого имени, что пугало похлеще забугорного. Джокер и Джокер. А тут целый Упырь! И сразу всем всё ясно: гад, сволочь и убивец.
Нужно бы плакать, умываться слезами, наматывая сопли на кулак, но хотелось только смеяться. От боли, от разочарования, от ожидания чего-нибудь сумасшедшего. От обиды. Больше всего хотелось смеяться от обиды, мерзкой, выедающей всю душу. Обидно до тошноты.
И страшно.
Помощничек-двереоткрыватель скользнул в коридор и принялся перешнуровывать кроссовки, как будто потеряв интерес и к боссу, и к его игрушке. Дескать, за что платите — за то и спрашивайте. Или банально: ?Я в домике?. Юля изо всех сил старалась стоять на ногах, опиралась о стену и переставляла затёкшие от усталости ноги. Вестибулярный аппарат отказывался существовать в подобных условиях, и её качало из стороны в сторону. Шаг. Второй. Ноги оторвались от пола, тело взмыло в воздух, Юля сдавленно выдохнула. Лиходей и упырь в одном лице подхватил её на руки и понёс в квартиру. В чужую, неуютную, пахнущую хлебом и чем-то вкусным, отчего желудок свернулся и жалобно простонал, выпрашивая хоть крошечку на кончике ножа.
Когда её голова скатывалась и свисала с его руки, он поправлял, чтобы вернуть непослушную голову обратно на свою руку. Юля хотела прислонится щекой, преданно потереться, говоря таким образом ?спасибо?, которое ему, впрочем, вряд ли необходимо. Уж точно для него слова благодарности не то же самое, что и нуждаться в еде и воде.
Сон или не сон? Всё качалось. Наверное, потеряла много крови, вряд ли она такая неженка, чтобы впасть в коматозное состояние из-за царапинки. Холод реальный. Боль не выдуманная. Липко, влажно, склизко — в голове, а под рукой на рёбрах просто горячо.
Джокер пнул повстречавшуюся на пути дверь и внёс Юлю внутрь. Поставил на ноги, прислонил к стене и, кажется, велел не падать. Есть, сэр. Она изо всех сил старалась не сползти на пол, а ещё приоткрывала слипшиеся от дремоты глаза и подглядывала за своим рыцарем. Его пальто на ней — ещё одна метка: ?Ты моя?. Игрушка ли, кукла ли — неважно, просто ?моя?. Она не видела Джокера, вместо него невнятное пятно, фиолетово-зелёное, а вместо лица невнятный росчерк.
Она что-то мычала, стараясь собрать мысли и слова в одну кучку, чтобы родить что-нибудь внятное, полезное и членораздельное. Что-нибудь вроде ?извини? или ?я всё поняла?, но что получалось на выходе — она так и не поняла. Тогда она наковыряла из памяти какую-то детскую песенку и принялась напевать её, чтобы по ней примеряться к действительности. Типа живая или уже мёртвая, не пора ли всплывать кверху брюшком.
Потом она не могла вспомнить куплет и зависла, ковыряясь в памяти. Что-то пелось про цыплёнка… Или про утёнка. Глупая смешная детская песенка ускользнула с языка и спряталась где-то глубоко-глубоко, в мрачной черноте умаявшегося подсознания. — Эй! — голос снаружи, совсем рядом. — Эй! Если вздумаешь тут умереть, учти, что я тебя за это убью. В голосе едва уловимая насмешка. Юля улыбнулась. Может, это её наказание — плавать на грани были и небыли, гадать, что реально, а что выдумка больного воображения.
Он снял с неё пальто, и она сама принялась расстёгивать молнию, бегунок послушно скользнул вниз, преодолел станцию ?Ранение? и ни разу не остановился. Юля сняла с плеч кигуруми и стянула топ, но он остановил. Взгляд нашёл Джея наклонившимся к ней и изучающим рану. — Жить будешь, — мурлыкнул он и опустил задорный костюм красной акулы до пола. — Как хорошо, что рядом есть доктор, — вообще-то она ещё способна на здоровый сарказм, Джокер уловил его сразу же и ответил лёгким щелчком по лбу. Она втиснула себя в душевую кабинку. Вода. Тёплая, приятная, смывающая все тяготы, а заодно пыль и запёкшуюся кровь. Юля запоздало опешила, испугавшись, что Джей заберётся к ней: находиться рядом с ним опасно, а дезориентированной и ослабленной — опасно вдвойне. Но он не залез к ней, предоставив полную свободу отмывания себя от трудного, долгого, изнурительного дня и всего того, что он принёс ей.
На крючке перед самым носом обнаружилась жёлтая губка. Смочив её, Юля принялась промакивать запёкшуюся кровь вокруг раны, попутно стараясь определить, насколько всё критично. Скорее всего, во время одного из взрывов ей прилетело осколком — от стены, от взорванной мебели, от чего угодно ещё. Чудо чудесное, что чиркнуло по рёбрам, а не по горлу, например. Боль разливалась от пореза, лучами расплескалась вокруг, так что и непонятно, что болело на самом деле. Кости, сердце, желудок? Вот его родимого как раз скручивало и выворачивало, он ворочался и ворчал, требовал маковую росинку и возмущался изо всех сил, дескать, чай, не война, кормите меня. Промыв рану и смыв с себя пыль и весь непонятный, изуродованный день — день-пиздень какой-то — Юля выключила воду и потянулась за полотенцем. Из душевой кабинки она кое-как выбралась уже более свежей, умирающего чумного зомби в зеркале не нашлось, так что жизнь, вроде как, и продолжалась.
Прошлёпав босыми ногами из ванны в первую попавшуюся комнату, она благополучно обнаружила горюшко своё ненаглядное, зеленоволосое и бесстыжее сидящим на кровати. Джей разложил возле себя какую-то белую горку чего-то непонятного — зрение всё ещё отказывалось возвращаться как следует. Юля натянула полотенце, в которое обернулась, повыше, и развернулась, чтобы не мешать лиходею планы свои планировать оголтелые, но он нарочито громко и высоко позвал: — Куколка, подойди-и-ка сюда.
Юля обернулась. Подходить не хотелось. Чёрт его знает, может Джокер решил её клеймить, чтобы уж наверняка, жахнет какой-нибудь штамп на лбу, и всё. Официально вещь. Но ослушаться себе дороже, и она подошла, вблизи разглядев бинты, вату, баночки-скляночки.
— Так месье, значит, ещё и врач?
Рвач он. Рвач. Но вслух не произнесла, она не в том состоянии, чтобы бодаться. Юля подошла к кровати, устало села и завалилась. Перекатилась со стоном с боку на спину и замерла. Нестерпимо хотелось спать, забраться под одеяло, и пусть весь мир подождёт, потому что война войной, а сон, как и обед, по расписанию. Горячие руки развернули полотенце, пальцы прикоснулись к рёбрам, там, где, зияла рваная рана. Некрасивая, даже уродливая. Если останется шрам, то Юля тоже могла бы демонстрировать его всевозможным встречным-поперечным и нагло спрашивать у них: ?Хочешь узнать, откуда этот шрам?? Оттуда. Пальцы надавили чуть сильнее, и Юля простонала. — Отстань, пожалуйста. Я хочу спать, исчезни из моей жизни хотя бы на несколько часов.
— Не думаю, что у тебя будут ша-ансы проснуться, куколка, — кокетливо ответил он, что весьма неуместно в её положении. Но она знала, что это не флирт, а хорошо спрятанный сарказм. — Так что давай-ка я сначала тебя за-аштопаю. — Валяй, — вздохнула она и тут же об этом пожалела, потому что мозг ещё немного варил. Наверняка снова будет больно, потому что шить живое тело — это… ну, такое себе развлечение. Хотя кому ведь как. Джокеру так уж точно то ещё удовольствие кого-нибудь помучить, особенно беглянку свою неугомонную.
Вопреки ожидания чудо всё-таки произошло: в любой другой ситуации Джей наверняка не отказался бы послушать, как орала ополоумевшая от боли Юля, скрутил бы её или пригрозил бы куда более страшной расправой, чем шить наживую, но когда вокруг вполне себе потенциально живые и здравствующие соседи… Даже китайский Джокер себе не враг, а раз он позаботился о каком-никаком, но об обезболивающем, значит, соседи за стенами, возможно, живы. Юля почти не чувствовала боли, хотя, скорее, всё-таки ощущала, но чего больше — от иголки или от раны — хрен его не знает. Обезболивающее подействовало быстро, и стало так хорошо, легко, липкое бессилие растаяло, уступив место лёгкости. Где-то в глубине квартиры заворчало радио, зашуршало на все голоса. Хозяева? Нет, точно нет. Это помощничек скорее всего. Юля прислушалась сначала к задорному голосу — как по заказу звук сделали погромче, а потом к себе и своим ощущениям. Её историю можно бы начать с конца, перевернуть вверх дном и высыпать ворох букв, слов и предложений, всё это для того, чтобы сложить странный рассказ. Но на поверку оказалось, что у неё в закромах только набор букв Г.А.В.Н.О., и ей предстояло собрать не какое-то там ?счастье?, а простое банальное ?вагон?. Но буквы сами собой превращались в коварный ?пиздец?. И увидел Джокер, что это хорошо, и посеял хаос.
Ведущий тем временем рассыпался в шутках про сегодняшнее происшествие в кафе. Дескать, за что косплейщики боролись, на то и напоролись. Ха-ха три раза. Петросян тебе судья, как там тебя звать, ди-джей. Высокий, визгливый голос, а фоном развесёлая, нелепая песенка. ?Джокер в кафе "ГикКон"…? И хохот ведущего и его гостей. ?…погибли по меньше мере шесть человек…? Смешно им, гиенам. Черти гималайские. Потом голос утонул в какой-то шедевре из девяностых, то ли e-type, то ли что-то ещё.
Какого цвета глаза её Иудушки? Хотелось их разглядеть, прищуренные, тёмные, пепельные. Ну же, ну! Юля пригляделась, задышала глубже, когда почувствовала, как иголка прикоснулась к коже. Боли не было, но неприятные ощущения всё-таки проскальзывали. И тут же мысли в голову всякие полезли: а продезинфицирована ли игла? Знает ли Джокер, что такое дезинфекция? Не помрёт ли Юля от какой-нибудь хитрой инфузории? Как сожрёт её какая-нибудь мозгожорка, так и всё, не поминайте лихом.
А за окном искусственное лето: самый конец мая, то есть и не весна, и не лето, а прохлада и вовсе осенняя. Солнцу не верь, оно не грело в полную силу. Юля вздохнула, а потом почувствовала, как просевшая кровать скрипнула — Джокер поднялся и, кажется, отошёл. Вытер руки о первую попавшуюся тряпку, а попалась чья-то футболка.
Юля доползла до подушки и плюхнулась на неё, тут же завернулась в одеяло, проваливаясь в тягучий сон без сновидений. К этому времени не осталось никаких сил на сопротивление, организм брал своё, всё тело кричало, вопило об отдыхе. Несколько раз она просыпалась, туманно оглядывалась и проваливалась обратно в уютное безвременье. Когда она приоткрыла глаза первый раз, в комнате ещё светло, вечернее ярко-ржавое солнце проникало в комнату и кипятило душный воздух. Джокер валялся на диване у противоположной стены и увлечённо читал какую-то советскую книгу. ?Надеюсь, это Макаренко "Педагогическая поэма"?, — съязвил внутренний голос. Следующее пробуждение настигло ночью. Настольная лампа выхватывала из темноты очертания мебели, превращая всё в призрачное и невесомое нечто. Юля приподнялась на локте: ни тиканья часов, ни капающей надоедливой воды на кухне. Тишина. Джокер спал рядом, сложив ногу на ногу, а руки — за голову. Мирный, спокойный, уравновешенный. Хотя бы во сне. Какой хорошенький, ещё бы спал зубами к стенке. Его тяжёлое пальто висело на дверце шкафа, и с первого взгляда больше напоминало какого-нибудь древнего хозяина квартиры, умершего давным-давно: тело сгнило и превратилось в прах, а неспокойная душа бродила по родным половицам и мерило шагами долгие ночи.
Прохладный воздух пощекотал кожу, и Юля завернулась в одеяло поплотнее и прижалась к своему упырьку. Горячий, пахнущий кофе и чем-то горьким, несъедобным. Может быть, так пах человек, как следует извалявшийся в полыни. Или, может, плохие люди по определению пахнут чем-нибудь эдаким — серой, например. Полынь — тоже неплохой вариант. То ли померещилось, то ли мистер Джей и правда хмыкнул, когда Юля улеглась у него под боком. Он не отодвинулся, не отодвинул её. Но как бы он ни отнёсся к ней сегодня, каким бы рыцарем ни казался, он неминуемая немезида. Это сегодня просто не мог как следует проучить её. ?Сбежала Мальвина?, но Карабас-Барабас нашёл свою марионетку, и теперь всё. Просто всё. Что ж, надо попробовать побыть оптимисткой. Русский авось никто не отменял, так вот: авось пронесёт.