VI (1/1)

Ты молча закрыл глаза на мое оправдание?—?Лишь прильнув к тебе, я видел сны?Сны имеют привычку обрываться на самом интересном месте, кошмары же дожидаются кульминации, а в конце окатывают холодным потом.Горло сперло одновременно жидким и сухим, лопнувшие губы колючими лохмотьями ловили сырой воздух. Солнца не было, была влажность в комнате, а в открытом нараспашку окне виднелся гранит тучного неба. Через белые прожилки кое-где пробивалось солнечное тепло, но то уже не могло греть. Пахло грозой.Тяжело вздымающаяся грудь зельевара резко поднималась и опускалась в расстёгнутом вороте рубашки, которую он захватил из шкафа после вчерашней ванны. Грудина и вовсе костенела, и ответвления ребер только больше делали его грудную клетку похожей на дерево. Она опускалась, когда маг задерживал дыхания на несколько секунд. Рука своевольно скользнула по простыне, тревожа сухими пальцами складки пухового одеяла, пока не почувствовала что-то намного мягче постели. Дыхание двух тел разнилось, Уруха грустно улыбался, наконец, прикрывая глаза, которые до этого расширенными зрачками смотрели в потолок. Длинные чёрные нити спокойно лежали на подушке, контрастируя с её белизной. Он наблюдал за вторым спящим из-под спадающей на веки чёлки и успокаивался.Чёрная птица вернулась под утро, как и всегда. Койю это чувствовал, да и балкон был закрыт, значит, Кай спал в своей кровати или на жёрдочке. Или опять устроился в гнезде из одеяла и простыни, чудная и милая привычка.Матрац прогнулся от давления его ладоней, одеяло соскользнуло сначала с талии, а потом с ног, когда он поднялся, чтобы задвинуть тяжёлые шторы. Невзирая на выпитое прежде содержимое нескольких глиняных чашек, которые стояли сейчас совсем пустые на прикроватной тумбе, его трясло сильнее, чем должно было. Тонизирующие средства нехило разогнали сердце с непривычки. На языке помимо противного привкуса ночи, который до чистки зубов уходить никуда не собирался, осел вкус вытяжек из множества трав. Тонизирующее снадобье было приготовлено не им, кто-то другой смешал уже приготовленную травяную смесь с подогретой вытяжкой из сладких грибов. Вымеренные пропорции ?заправки? и идеальная температура?— перегреешь, и все полезные свойства просто сварятся, а не доведёшь?— травы не раскроются полностью.Кот долго и шуточно ворчал на него, готовя новые порции отвара.Сжав в пальцах край грубой шторы, Уруха завис на сером городском пейзаже внизу. Разъезжали машины, кто-то шёл пешком. Даже проскакивали дети. Солнце полностью спряталось, не успев выйти из-за горизонта за тучи, которые стали еще тяжелее. Высокие дома, низкие и средние. Где-то пестрили вывески и куча проводов. И при этом, то тут, то там пробивалась природа. На балконах, на аллеях и в парках, и конечно, в виде голых и окостенелых деревьев сакуры.Наверное, в этом и есть прелесть Японии, здесь всё уживается и живёт, не взирая на противоположности, мёртвое становится живым, а живое прогибается под мёртвым. Первая стрелка грозы разделала небо на западе, сверкнув серо-белым. День будет дождливым, или же просто будет испорчен грозами и порывами ветра?— вон как они срывают листья и шевелят кусты.Холодное лакированные дерево под лёгкой поступью не скрипнуло, без голоса и горячего дыхания, он бы никогда не ощутил чужого присутствия в пределах досягаемости своего тела, если бы его колена не коснулось что-то очень мягкое и нежное. Приподнятые уголки губ стали мягкими, улыбка приобрела трепет и знакомое умиление. Койю поднял чёрного кота на руки, пристраивая его на своей груди, позволяя треугольной голове улечься на выпирающих ключицах.Он шептал слова на когда-то выученном языке?— без смысла, просто нужно было занять разум, чтобы отвлечься от уютного кошачьего тепла. Такая знакомая тяжесть?— она лишь немного скрывала тяжесть в груди. Он научился с ней жить, даже иногда забывал. Но всё равно, иногда, она падала вниз, утягивая за собой. Тянула камнем в прошлое, сдавливала удавкой. Противный узел?— аморальный шаг к тому, что происходило сейчас. Это было некрасиво и подло, но он не мог по-другому, тело тосковало, так пусть бы хоть оно порадовалось в отличие от сердца.Кот мурчал тихо, почти про себя, он чувствовал это сумасшедшее биение внутри, оно отдавалось в его маленьком тельце с удвоенной силой. Под лапами?— ведь он так близко. И внутри, их связь?— хозяина и фамильяра. Он чувствовал страх, уязвимость, потерянность. ?Он намного больше человек, чем о нем думают. Зазнайка ты, Уруха, все боятся кошмаров, не стыдись?,?— тёрся носом под подбородком кот.А когда послышалось гортанное, более громкое урчание?— почти ласкающее утешение, каким он был балован когда-то, и прохладный нос уткнулся в ямку на ключицах, Уруха сглотнул, зажмурившись на несколько минут, жарко выдыхая в мягкую шёрстку. Нельзя, это просто сон, кошмар. Пусть всё будет кошмаром, а не правдой, как она есть. Стиснув зубы, не шевеля связками в горле и языком, даже губами почти не двинул. Плачущая пантомима, беззвучно и без эмоций.—?Доброе утро, Юу…—?Это сон,?— наконец раздался тихий голос. —?Доброе утро.***Всего двое клиентов и такое же количество мастеров.Душный запах аммиака осветлителей. Работающая вентиляция не спасала от этого свойственного помещению салона запаха. Зеркала вдоль противоположных стен, они были украшены кучей круглых лампочек, а на навесных столиках под ними, вцепленные в специальные отсеки висели плойки, утюжки и фены. Под столиками была чёртова куча проводов и розеток, а ещё ниже?— ад кромешный. Катающиеся железные столики с тремя ярусами и корзинкой внизу для расходников. Пачки перчаток, коробки с салфетками и накладки на уши, чтобы не запачкать. Шкаф с красками и другими уходовыми средствами стоял в конце зала, а рядом с каждым креслом находилось по несколько альбомов с палитрами. На кафельную плитку спадали свежесрезанные чуть волнистые локоны, которые Йоши называл ?убитые?.Ножницы, комбинируемые с тонкой расческой и ловкими пальцами, срезали светлые волосы. Скрежет металла и хруст секущихся концов. А потом машинка без стеснения прошлась по затылку. И всё это под гомон Йошиатсу о новой линейке красителей, которые ему до сих пор не доставили.—?Ах, везёт тебе,?— отвлекшись от темы пигментов, пробормотал стилист, пока наносил свежий состав на корни плоской кисточкой и чем-то зубчатым, вероятно, расчёской.—?И в чём же? —?Матсумото наклонился вперед, морщась от прикосновения холодной субстанции к коже головы.—?Тебя любят и ждут,?— счастливо улыбался брюнет, щурясь.—?А тебе, что, завидно? —?поднял одну бровь Матсумото. Йошиатсу никогда не лез не в свое дело без спроса, или если его туда не приглашали. О ситуации с Акирой он не знал, так как не особо интересовался жизнью нефилимов и вообще считал их скучными. Сам Йошиатсу был полукровным магом, который почти не пользовался своей силой. ?А зачем? У меня есть руки, ноги и голова, я всё могу сам?.—?Ты вроде любвеобильный,?— тихое замечание.—?Любвеобильность?— это не постоянство, а мне что-то покоя хочется в последнее время. Старость, что ли,?— он на секунду уставился в миску с фиолетовым дурнопахнущим кремом, а потом быстро набрал на кисть этой массы.—?Совсем всё плохо? —?новый плеск краски был на макушку, отчего комфорта не прибавлялось.—?Совсем,?— театральный вздох, всё же в Йоши умирал артист сцены. —?Думаю, все считают меня энергетическим вампиром, ты так не считаешь, Таканори-кун?—?Я видел вампиров пару раз, но не энергических точно,?— маг не без иронии вспомнил проведённые три бессонные ночи подряд, так как бледные клиенты напрочь отказывались от примерок в другое время. При этом требовали исполнить заказ как можно быстрее, хоть заплатили прилично. —?В твоей родственной связи с детьми ночи я не очень уверен, но соки то ты точно высасываешь.—?Уж поверь, окажись ты со мной в постели, я до утра от тебя не отлип бы,?— растянулся в приторном оскале Йошиатсу и тут же вздрогнул. У противоположных зеркал невысокий паренек с платиново-русыми волосами уронил железную миску с венчиком, благо что без содержимого.—?Верю на слово,?— Матсумото не без злобы отметил, как покраснели кончики ушей у того парня.—?Ты прости, Юске-кун недавно у нас, стажировку на прошлой неделе закончил, ещё не освоился,?— по-доброму пояснял стилист, занимаясь концами, которые всё оставались светлыми.Пальцы в перчатках втирали краску в концы, прокручивая прядки. Движения стилиста были умелыми и расслабляющими. Ещё будучи в первый раз в кресле у этого мастера, Матсумото понял, что этот молодой маг искренне получает кайф от своей работы. Тот его азарт, с котором он делился новинками из своего мира и секретами ухода, как тараторил до той степени, что забывался, и в конце выходило что-то другое, не то, что хотел клиент, но то, что точно не могло не нравится. Человек-вдохновение и человек-антистресс, такой лёгкий на общение. Даже его зазнайство и корона, царапающая потолок, не ощущались неприятным, как у того же Урухи.Снова в мыслях возник голос змея, рассказывающий о фамильярах, его язвительное сообщение. Только теперь этот образ был другим, не таким вычурным и отталкивающим. Медовые речи горчили, усталость пряталась в уголках золотых глаз и стали более заметными опущенные плечи. Может, не такой он был и противный, просто специфичный. Он казался теперь не всезнайкой, а мудрым и опытным. Не забывая легонько куснуть за руку, он давал советы, выслушивал. Но при этом, может, ему и самому нужен совет. Странное доверие к змее из прошлого неожиданным капюшоном накинулось на Таканори. Матсумото помнил эту не театральную, а реальную печаль их вчерашнего приема. Он выглядел виновато. Но его вины тут и не было. Он только помог, не принес вреда, неужели он расстроился из-за голоса? Его почти потеря?— просто плата, Таканори бы никогда не подумал, что его чувства стоят лишь сильных голосовых связок.Матсумото очнулся, когда услышал фен. Пока он пребывал в своем мыслительном мирке, его могли даже, наверное, стеклом накормить, маг не заметил бы, а мытьё головы и подавно. Тонкая тряпочка на шее была заменена, раскрытая пятерня стилиста ворошила затылок, поднимая влажные пряди, чтобы горячий воздух быстрее просушил их. Сладкий пахучий спрей, снова расчёска и машинка с какой-то узкой насадкой. Прижимаясь к пластиковой перегородке, она состригала миллиметры кончиков.—?Мне кажется, тебе нужно быть более внимательным,?— снова заговорил маг, прекращая поток речи Йоши, чьи мысли были заняты ограниченной серией бальзамов для сохранения цвета, чем он снова делился. В его пальцах была плоская расчёска с металлическим острием, которым он делил пробор.—?Я сама зоркость! Ни разу при тебе не использовал весы, ей! —?он похлопал глазами в святой невинности, возвращаясь к прерванному занятию, добавляя в пару к расчёске ещё и ?вилочку?, чтобы придать объёма на корнях.Таканори лишь закатил глаза, наслаждаясь процессом создания новой причёски. Йоши он дал полную свободу действий, и тот, положа руку на сердце, заверил, что исполнит сей долг стилиста-профессионала. Левый край губ невольно вытянулся в полуулыбке, потому что маг заметил, как Юске, проверяя осветлявшиеся корни клиента, не забывал кидать неоднозначные смущённые взгляды в их сторону. Зашуганный он был, конечно, но почему бы нет, осталось только донести это до Йошиатсу, если, конечно, до него уже не начало доходить.***До безобразия умные жёлтые глаза и развёрнутые в стороны уши. Белый мех делал его похожим на плюшевую игрушку, если бы не клыки в длинной пасти, весело открывающейся в такт тявканью. Таканори сдерживал улыбку, но получалось плохо. Он недавно вернулся из салона, а Акира дожидался дома. Вчерашнее сообщение Урухи пристыдило обоих, как хорошо, что прочитали они его утром. После визита к зельевару они долго гуляли, захватив из дома Корона с поводком, а как вернулись, почти сразу уснули. Матсумото всё ещё походил на овощ, а новое тело Акиры требовало дневного сна с утра до вечера. Лисы?— ночные животные, бодрствующие днём по обстоятельствам. Корона банально сморило моционом, его хватило на то чтоб добежать до миски с водой и распластаться рядышком.Время шло к вечеру, а он только вернулся. Лис не мог долго устоять на месте, он кружил вокруг хозяина и сушил слизистую носа характерным запахом краски. Тёмные прядки и прямой пробор шли Таканори не хуже того златокудрого лука. А в лучах заката, который пробивался через окно алым маревом, причёска смотрелась ещё более красиво. Теплый свет оттенял скулы и линии губ, отблесками играл в новом цвете непривычно коротких прядок, а длинная красная рубашка в клетку впитывала в себя свет. Ещё и кошачьи глаза искрились от вечерней позолоты и от радости, что его просто ждут.—?Уймись уже,?— дойти до спальни было нелегко, напоминало бег с препятствиями. Акира издавал лисьи звуки без задней мысли, от этого хотелось только качать головой?— ?какой дурак?.—?Нори!—?О, вспомнил, как разговаривать?—?Нори! Давай, прикажи! Ну! —?суетилась лисичка вокруг его ног норовя уронить. Хвост обвивал колени, а бок наваливался на икры, а ещё животное умудрялось подпрыгивать на задних лапах.—?Вчера же дулся на меня. Или на себя? Тебя не поймёшь теперь.—?У меня был стресс!—?Стресс сейчас у меня, не мельтеши.—?Нори!—?Господи, неужели я это говорю,?— закатил глаза Таканори, тяжело выдыхая, усаживаясь на край застеленной постели. —?Акира, место.Лис пристыженно опустил голову, но почувствовав на холке ласковую руку, приободрился и забрался на постель, покорно обвивая хвостом лапы. Прозорливый он, конечно, в самую душу глядит. Знает, как подобраться, как пригреться, чтобы быть самым лучшим мальчиком на свете, даже после совершенной пакости. Ведь всегда таким был, хитрюга, знающий как давить на жалость.Тёплые озера глаз, дружелюбный оскал, насколько это возможно при лисьей мордочке. Чёрный нос и частое дыхание в середину ладони. Матсумото улыбнулся уголками губ и чуть пошевелил ими, давай команду. Он не произнёс этого, боялся, и, может, немного смущался.Хозяин. Этот новый статус всё же был для него чужеродным, но ведь человек может привыкнуть ко всему? Даже к тому, что он сейчас делал. Беззвучно раскрыл губы, мысленно приказывая. А глаза лиса смотрели выжидающе и нетерпеливо, конечно, ему непривычно было быть таким. Но он тоже привыкнет, вон как скачет.Холодный нос и сопение сменились мягкими губами и тёплой кожей под ладонью. Платиновые иголочки ссыпались на постель с осветленных волос охотника вниз. Они осыпались и пропадали. Он был в той же броской рубашке и узких брюках. Без цепочек и прочего модного сумасшествия. Без повязки…Тонкие ниточки шрамов, продетые через кожу скул и век, их как будто подвели черной подводкой. Последняя снежная хвоинка слетела с чёрных ресниц, она прошла точно поверх открывающегося зрачка. Привычная каряя радужка вдруг заиграла лисьим янтарём. Такая яркая кайма, протекающая к центру, простой узор. Это было невероятно красиво. Или эта золотая искорка всегда там была? Тогда Матсумото?— слепой дурак, раз он не замечал, насколько чистое и слепое обожание растаяло в глазах охотника. И это всё из-за него…—?Ты неисправим,?— длинные пальцы стиснули запястья, отнимая руки от лица. Губы припали к синеющей венке на сгибе. Такая же пронизывающая до нутра тишина и покой голоса.—?Такой же дурак?—?Заметь, ты сам сказал,?— вывернул руку из хватки пальцев, снова прижал ладонь к тёплой щеке. Нежная матовая кожа, а не трупный холод и дрожь от накатывающих слез. Погладил большим пальцем скулу, прошёлся круговым движениями по шрамам. Ощутимые.—?Ты подумал,?— расслабился Сузуки, наклоняясь вперед к магу. Зажал чужую ладонь между своей щекой и плечом, потёрся, озорно подмигнул, снова припадая короткими поцелуями к открытой коже предплечья.—?Как хорошо ты меня знаешь, даже злоба берёт, что я так предсказуем,?— с театральной обидой ухмыльнулся Матсумото. Чувство щекотки по запястью и наивные крохи искорок во взгляде Акиры делали своё дело.Между ними всегда была дистанция, даже когда тела охотно касались друг друга, дыхание схватывало только от одного взгляда. Приторный призрак ласки оседал на рёбрах кристалликами сахара. Идиотически банальные, со счастливым началом, плачущей серединой и снова патокой по горлу.А дистанция была всегда реальная. Во время и после первого раза проскакивала, а потом на протяжении остального времени всплывала. Они разные, не похожие, противоположные. Тёмное и светлое. На стороне Таканори всегда маячила тень его сути?— дитя Лилит. Она ненавидела тень Акиры?— светлую и размашистую, как крылья с позолотой ангельской стали в волосах. Конечно, им было всё равно, что подумают другие, но тени неодобрения рас набрасывались неожиданно.Крадучись, как дьявольские звери, они нападали в самые спокойные будни, будь они вместе или порознь. И чаще они выбирали себе в жертвы слабейшего?— Матсумото. Он с детства слишком много думал. Обо всём, о чём можно и нельзя. От него отказалась семья, как только первые крошки магии соскочили с детских ладошек. ?Спасибо, что не убили?,?— думал он, сидя на кровати в своей новой комнате. Его забрала к себе тогда неизвестная женщина, позже оказавшаяся вурлаком.Расклад карт, вызванное ведение?— и ты на шаг впереди судьбы. Она специализировалась на предсказаниях и обрядах, семью Матсумото она давно приглядела и просто ждала, когда ребенка оттуда выпрут. Маги бесплодны, и её мотивация была оправдана, женщина просто хотела ребёнка. Как хищник, выждала, когда же оленёнка оставят одного, чтобы задрать и принести своему потомству. Только вот её потомство и было этим оленёнком.Подошла к испуганному крохе, взяла за руку и дала яблоко. Сладкое-пресладкое, чтобы настроение поднялось и горькие слезы высохли.Воспитание ведуньей не помогло ему в учёбе, но зато помогло во многом другом. Вкус, стиль, его приучили к красоте. Дорогие ткани и такие же дорогие безделушки?— стекло, железо и драгоценные породы камня. У Арики?— приёмной матери?— был хрустальный шар, всегда начищенный до блеска, больше похожий на огромную слезу. Она хранила его в шкатулке, обитой бархатом, и за непослушание наказывала Таканори?— заставляла смотреть сквозь него. Это, наверное, смешное наказание, но для не умевшего сидеть на месте Таки, это было пыткой. Он сидел в комнате один и в упор смотрел в шар, такой прозрачный, почти невидимый. Если не тронешь, не поймёшь, есть он или нет. В этой прозрачности Таканори видел отблеск своего отражения и старался закрывать глаза. Щуплый и лохматый?— ему нравились красивые вещи?— но вот сам себе он не особо нравился. А в искажённой форме ?рыбьего глаза? тем более.Чтобы не сойти с ума, он забивался внутрь мира в своей голове. Глядя в упор в пустоту, он размышлял о том, о сём. ?А почему мы дышим? Зачем вампирам гроб? А плачут ли насекомые?? Каждая глупая мысль веселила, но с возрастом, особенно после появления во сне отца?— мысли стали мрачнее и уже не глупыми. Смерть, тревога, жизнь и игра?— смотрел он на пустой стол, сидя на том же стуле.Его уже не наказывали, отражение он терпел и старался украшать, ухаживать. Но привычка думать обо всём осталась. Он стал думать о смерти, о существах, населяющих это странный мир. А медиум же не перевоспитывала его от этого: ?Мысли?— часть тебя, Така?.Арика не была похожа на шаманку и сумасшедшую, скорее на цыганку. Чуть смуглая кожа, коротко стриженные чёрные волосы и миндалевидные глаза. Она была совой по натуре?— мудрой и снисходительной. Много знала и ещё больше не договаривала. Её глаза филина смотрели сквозь тебя и указывали на то, что находится перед носом.В мужской одежде, гордая и умная. Как бы она не хотела быть мальчику матерью?— она всё равно была наставницей, молодой тётей, кем угодно, да хоть сестрой. Слишком хороша во всём, не забывала давать по шее. У неё было железное терпение и нервы, но она никогда не поднимала голоса выше приказного, ровного железного тона. Такая вот?— холодная, но вместе с тем добрая. В памяти она навсегда оставалась в узких, но всё же мужских брюках и в рубашке, завязанной широкой лентой на поясе. Ей не хватало только треуголки с пером и кителя с плечиками, чтобы быть похожей на пирата.Когда Акиры не стало, Таканори хотелось броситься в ноги красивой сове, которая бы утешила движением ладони и умными нежными лунами за веками. Она всегда отвечала, а когда не хотела говорить, намекала, подсказывала наводящими вопросами. Её и сейчас не хватало, простого присутствия и жёлтых глаз.?Надо бы встретиться как-нибудь, давно не виделись, заодно познакомлю…?Несколько лет не перетекшей в суровую и серую бытовуху жизни всегда оставляли ощущение преграды. Что-то стояло между Таканори и Акирой. Не горькое и не кислое, безвкусное что-то. Невидимое и неосязаемое, но угадываемое по более тяжёлому вкусу на языке при поцелуе. Целуясь сейчас, этого странного вкуса они не чувствовали, была только тягучая жажда друг друга и вкусная влюблённость.Тая и стекая в горло, слюна обволакивала языки и губы, пока пальцы одной руки старались подобраться ближе. Они соприкасались коленями, одна рука Акиры оставалась на постели, чтобы хоть как-то держать равновесие. Чтобы не упасть на этот магический сгусток чувств, который всё так же гладил его щёки ладонями, и лишь иногда коротко стекал ими на шею. Целовал в уголок губ, прижимался, громко выдыхая через нос в мягкую щёку. Пряди цвета меда лезли в глаза, отчего маг жмурился.Сначала раздался скрип открывающейся двери, а потом послышался цокот коготков по полу. Пришлось оторваться друг от друга, чтобы понаблюдать за стараниями чиха забраться на колени Таканори по его ноге. Щенок цеплялся за штанину джинс, скулил и рычал от обиды?— ну почему он такой маленький, и лапы у него маленькие? Корон жалобно смотрел вверх. Наконец хозяин смилостивился, поднял под передними лапами, посадил рядом с собой.Корон для вида потоптался на бедре мага, а потом залез на колени охотника, привставая на задних лапках. Светлые пятнышки ?бровей? скакали верх и вниз, вслед ушам.—?Кто-то соскучился,?— собачий язык, похоже, норовил облизать всё его лицо, но из-за своей комплекции Корон доставал только до носа и края скулы. Отворачиваясь от собачьих ласк, Акира ловил еще и влажный взгляд мага. —?Нори?—?А? —?тот сморгнул, утёр слезящийся глаз, проморгался. —?Чего смеешься?..—?Ты милый,?— хмыкнул охотник и тут же глупо заморгал?— Корон всё же урвал свой поцелуй в губы.Скучал, как же он скучал! До боли, до слёз, до отсутствия ощущения сердца. Конечно, Корон чувствовал это. Ему было тоскливо и горько от состояния хозяина, которое он не мог исправить. Чих и сам скучал по охотнику. Он с ним играл, гулял, подкармливал со стола, пока Таканори не видел. Снова чувствовать его грубоватые подушечки пальцев на шёрстке было так приятно! А главное, хозяин снова был счастлив. Много ли нужно было Корону, который родился с единственной мыслью?— ?Хозяин, не грусти?.Мелкая тревога?— а почему он пахнет той белой собакой? А почему та собака пахла, как Акира? Не неприятно, просто непонятно. Корон топтался и кружился, тыкался мокрым носом в ладонь под смех охотника, пока его не спустили на пол.Матсумото поставил Корона вниз, посмотрел на охотника робко. Сначала помялся, подтянул под себя ноги, смял полы рубашки, подтягивая её до середины бёдер, закусил губу, а потом сделал выпад в сторону охотника. Сидели так близко, что ударились носами и щёлкнули резцами. Акира опешил сначала, но почувствовав лёгкую дрожь, аккуратно притянул к себе. Погладил по плечам, лопаткам. Таканори буквально лёг затылком в подставленную сзади ладонь. Большим пальцем охотник мазнул по выступающей косточке за ухом, потом надавил под линией челюсти, вынуждая еще больше откинуть голову.—?Не бойся меня,?— Акира говорил в щёку, жмурясь, и осторожно надавливал второй рукой на грудь мага, опуская его спиной на матрац.Пуговицы на своей хлопковой рубашке Таканори успел расстегнуть где-то до середины, потом руки дёрнулись верх, обнимая Акиру за шею. Сцепленные пальцы впутались во взлохмаченные волосы на затылке. Повороты головы, мазки губ по коже щек и челюсти?— всё было так знакомо и приятно, что грудь снова невыносимо сдавливало.Влажными губами по шее и груди?— это были щемящие сердце поцелуи, а не клейма и не укусы. Акира ласкался, не захватывая кожи, лишь касаясь, примыкая на пару секунд. Время от времени лисьи зрачки смотрели выше?— на открытую шею, приоткрытые губы и безумные кошачьи глаза. Таканори смотрел на него, как одуревшая кошка, спятившая от вкусной сладкой мяты. И нежные ладони прижимал к себе, лишь бы охотник трогал его и трогал, лишь бы был рядом. Сузуки же просто млел от этого жеста, ведь он был такой детский, он только Нори. Притянуть его и спрятаться в тепле и ласке, Акира был не против, всё, чего он хотел?— защищать этого обиженного на всех котёнка.—?Ву? —?чих сделал оборот вокруг себя, посмотрел наверх и тактично отвернулся. Получив по голове упавшей с кровати шёлковой рубашкой, обиженно тявкнул и с тканью на себе, скрылся за дверь, как какой-то карликовый полтергейст.***Весь мирок звуков сузился до снежного шума и высокого писка насекомого. Такой мощный и пульсирующий, он режет мне голову и дробит получившиеся куски. Пожалуйста, прекратите, это невыносимо, этот звук ужасен! Он все бьёт по оголенным нервам, так больно, пожалуйста, хватит, я не могу больше…Он рвётся, я упустил момент, когда он стал таким надрывным, и будто грозился перестать издеваться надо мной. Струны шумов натягиваются. Я будто, вижу, как эти нейроны ужасной мелодии деревенеют, ужасно. И больно, всё-таки больно, когда же это прекратится?! Я не чувствую тела, оно даже не слушается, его просто нет. Я не задыхаюсь. Я просто умираю от этого ужасного звука.Хочу обнять колени и смотреть в пол, раскачиваясь на месте. Вроде так справляются со стрессом. А стресс от боли можно так вылечить? Боль душевную подавляют физической, а наоборот можно? Дайте угрызение совести или разрыв сердца от расставания, оно не такое больное, вроде… Не знаю, никогда не любил. Я вообще что-то испытывал кроме боли? Господи…Черно-белое, растекающийся монохром. Как если бы две банки с этими красками по очереди выплеснули на однотонную стену. Два цвета, но они не смешиваются в свои отдельные тональности. Ничего, пустота, только частое дыхание и трель насекомого. Стоп, дыхание? Оно не моё.Щёлкает совсем рядом. Как скольжение сухих пальцев или суставов. Мерзкая трель становится тише на йоту. Но приходит пульсация?— такая неприятная и монотонная. Как круги на воде?— один поток, второй. Они скользят по всему, что я чувствую, но я не чувствую ничего кроме нервов. Это обволакивает, обнимает, а потом уносится до следующего.Шум перетекает в шёпот, такой быстрый и всё равно неразборчивый. Я не вижу цветов, только бесцветную и одновременно яркую белизну с чёрными кляксами. Ничего не понимаю, но мне не страшно, мне отвратительно. Если бы я чувствовал что-то кроме шума, наверняка, тело сковали бы ужасные судороги. Но меня будто душат, но не за горло, а за всё сразу. Прекратите! Этот шёпот, он такой тихий и умирающий, но он так резко отличается от ужасного завывания членистоногого, что мне так и хочется слышать только этот лёгкий гомон.Ну же, говори ещё, я тебя не знаю, но твой голос такой красивый и тёплый, пусть я его почти не слышу.Наконец чувствую лицо. И холодную влагу. Это слёзы? Такие неприятные, но хотя бы не мои. Или это я плачу? Странно, глаз тоже пока не ощущаю. А влага всё стекает. Она приятная, потому что я чувствую её, но мне не нравится, что она есть. И шёпот вдруг стал чётче.Мне всё ещё сложно понять, где и что я вообще такое. Но в этой грязной белизне я вижу ярко-тёплое, почти золотое. Оно похоже на солнце, такое расплывчатое пятно без одной формы, всё время куда-то мельтешит, а то и пропадает. Не режет зрение, оно успокаивает и даже волнует? Писк пропал вовсе, но его заменил гулкий ритм. Он лихорадочен, похож на пульс. Он заволакивает меня, и я задыхаюсь. И ритм?— это сердце. Не моё.Я повторяюсь. Все повторяется. Фантомы шумов и невыносимой боли от звуковых волн.Рыжее пятно имеет черты?— это волосы, они прячут лицо. А слёзы все холодят щёку, теперь точно чувствую. Чувствую дыхание, оно тоже не моё. Может, я не жив вовсе? Ласково касаются глаз и лба. Наконец в это мир врываются запахи. Такие уютные. Нежные и знакомые. Чьи они? Ничего в мире так приятно не пахнет, уверен. Неужели этот запах исходит от этих рыжих волос? И слёзы, и ритм сердца?— они тоже принадлежат золотому пятну?Визуально и на слух очень приятно, а какое оно, интересно, наощупь? Наверное, в нём, в этом золоте можно раствориться. Тепло не изменяет себе, оно растёт, распространяется, почти неслышный шёпот понемногу убивает трель мошкары. Затмевай его, спаси меня, да, чтобы больше не слышать предшественника расставания.Что за мысли? С ума схожу уже, но вроде должен возвращать рассудок, а не терять его окончательно.Наконец могу различить отдельные слова. Точнее звуки без их понимания. Я медленно растворяюсь в них, в словах, чей смысл не могу понять. В голосе и в мутном свете. Кажется, я видел улыбку, так, плавная прозрачная линия тени на губах. Она кажется родной и близкой, но вымученной. Она растворяется в моей памяти, и в следующие секунду я вижу две блестящие дорожки и тепло. Чувствую себя легче и податливее, тело совсем не слушается.Отзвуки сердца теперь слышу отчетливее, они проходят сквозь меня, заменяя моё собственное. И шум насекомого окончательно уходит. Меня будто спрятали от внешнего мира и других раздражителей. Боли нет. Но и радости тоже. В этой костяной клетке начинается плач?— истерика. Но тихая, усыпляющая, будто нет сил рыдать, хочется лишь закрыть веки, и пусть вода и дальше стекает.Я заперт в этом сгустке тепла и боли, но не своей, и от этого мне становится дрянно и пакостно. Когда я говорил, что хочу другой боли, я не думал, что меня начнет распирать и душить от слез. Это терпимо и невыносимо, так странно, будто причина этого всего?— я сам. Закрываю глаза и уши?— наконец чувствую всё тело, пусть и через пушистое и тяжёлое облако неопознанности?— чтобы не слышать этой грусти. Ломаюсь окончательно, когда последние крохи сознания греются голубым свечением перед глазами. И их прячет золото. Успокаивает, наконец, могу уснуть, боль утомляет. Надеюсь, этот кошмар я не вспомню на утро…Хозяин, почему ты плачешь?Однажды ты сказал мне: ?Кажется, я видел свою смерть?