День... Погодите, как ?день??! (1/1)

Ханнес сделал над собой огромное усилие, чтобы разлепить глаза. Ему казалось, что он проспал несколько часов всего, но сон был тяжёлым, глубоким. Тело безумно болело, конечности затекли от того, что он с Андреасом уснул на лестнице, прямо на ступенях — и как они тут оказались вообще, почему спят тут? В голове только какая-то каша. А это что за чудовищный звук? Шаги? Ну почему нужно дышать так громко, идти с грохотом и…— Просыпайся, Андреас. Давай, ну! – хрипло выдавил из себя де Бюр, тормоша полулежащего на нём парня. Тот, проснувшись наконец, выглядел крайне недовольным и, видимо, страдал от того же, от чего и Ханнес.— У, как всё болит… Помоги мне встать, а? — Андреас нахмурился, приподнимаясь на локте. Его позвонки оглушительно хрустнули. По крайней мере, так показалось Хансу.Борясь со слабостью, чувствуя, что всё тело движется, как на плохо смазанных шарнирах, де Бюр схватился за перила, занозив палец и шикнув. Оказавшись в положении, далёком от вертикального, но встав-таки на ноги, гитарист поднял Андреаса. Тот завалился на него, едва не отправив себя и де Бюра в увлекательную, но короткую и травматичную поездку по ступеням вниз.Что-то бормоча, Ханнес заставил Анди обнять себя одной рукой за шею и начал спускаться, придерживая Худека за талию. Когда они преодолели первое испытание, де Бюру вдруг стало ясно, что его ?ношу? потряхивает и, вполне вероятно, тошнит. Тогда он поспешил на улицу: первое, что пришло в голову — подвести Андреаса к раковине.К счастью, все обошлось. Солист лишь прополоскал свой рот водой и умылся, пытаясь прийти в себя, а потом мокрой рукой провёл по лицу Ханнеса, слабо усмехаясь.— Хреново выглядишь, де Бюр.— Ты себя не видел, Худек. Но я тебя всё равно люблю. Пусть у меня от твоего голоса ещё сильнее голова разболелась.— Как трогательно,— протянул Андреас, обнимая де Бюра за шею и приблизившись к его лицу. Он коснулся губ Ханнеса своими... И отпрянул, едва не подпрыгнув от неожиданности. Появление деда оказалось слишком неожиданным.— Что, дойчен, оклемались уже? Али просто милуетесь? Нет, не оклемалися. По лицам вижу. Вы это, полежите, а сначала рассольчику откушайте.— Никанор Сергеевич постучал пальцем по банке с мутноватой зелёной жидкостью, в которой плавали маленькие зубчики чеснока, веточки укропа и лавровый лист. На дне лежал одинокий огурец. Андреас и Ханнес недоверчиво посмотрели на содержимое банки. Ханнес, который понимал хуже речь старика, вдруг испугался, что их сейчас собираются обвинить в том, что они все огурцы из банки съели, кроме одного.— Мы не…— Да лучше средства нет! — во второй руке деда обнаружилась жестяная кружка. Спустя минуту немцы, всё ещё опасаясь, поочерёдно испили мутного рассола и были отправлены в дом. Дед посоветовал им обратиться к Нине, но как только пара оказалась внутри, Андреас настоял на том, что они делать этого не будут. Ханс особо возражать по этому поводу не стал. Ни к чему это было.Подниматься к себе они не стали — устроились недалеко от печки на скамье, присев у окна. Де Бюру заныть хотелось от того, как болело всё тело, все мышцы. В последний раз он так чувствовал себя, когда перезанимался в тренажёрном зале перед одним из концертов. Ох и пожалел он об этом после… Единственным плюсом этого было то, что Андреас попытался помочь ему с помощью массажа. От боли полностью это не избавило, но даже такая помощь — лучше, чем ничего. Он бы и сейчас не отказался…— Слушай-ка, а сколько мы, получается, спали? — сидящий рядом Анди вдруг встрепенулся.— Когда мы выпили, уже темнело, а сейчас... Слишком светло как-то, тебе не кажется? Гитарист обернулся, смотря в окно за спиной. Он даже внимания не обратил, когда на улицу вышел, насколько было светло. По ощущениям ему казалось, что прошло максимум несколько часов, но после такого поворота событий сообразно было бы подумать, что спали они практически сутки. Нет, может, это преувеличение. Или преуменьшение.Последняя мысль почему-то въелась в мозг и, вопреки своей невероятности, всё больше и больше пугала его.К моменту, когда испуг де Бюра достиг апогея, спустилась со второго этажа внучка Никанора Сергеевича. Ханнес, развернувшись к ней, по-немецки выпалил вопрос:— Какой сейчас год?!Нина, которую застали врасплох, сначала не нашлась, что ответить. Потом, озираясь в поисках наиболее удобного предмета защиты от очевидно обезумевшего немца, она назвала год. Тот удовлетворился её ответом и отвернулся к окну.Андреас всё это время сидел, сначала ощутив, что растущая в Ханнесе паника как-то передаётся и ему, но он даже не думал, что они могли так долго проспать на лестнице. Поэтому, услышав вопрос, он едва сдержал смех, а потом, когда Нина ушла, взял Ханса за руку.— Ты действительно думал, что мы могли столько времени пролежать под действием этого зелья? Голова ещё не прояснилась? — де Бюр лишь неопределённо повёл плечами,— Может, мне аптечку принести из машины? Вдруг там что-то найдётся подходящее?— Вряд ли. Я не планировал надираться до такого состояния. Чёрт меня дёрнул согласиться на десятую порцию...— Что?!— Когда ты был почти в отрубе, мы с этим русским выпили за прекрасных дам. Кажется, это был десятый раз, но, может, и одиннадцатый…— Вот поэтому ты и не знаешь, какой год. Ты бы ещё поспорил с ним, кто больше выпьет.— Я больше к этой дряни не притронусь. Разве что… В небольших количествах, редко…— И с соком и закуской.— Точно. Ладно, раз мы не перенеслись в будущее, надо бы понемногу собираться… Как думаешь? Вещи, всё остальное… Сегодня мы не поедем, конечно, но вот завтра или послезавтра можно.— Уже? — Андреас заглянул в глаза де Бюру.— Ты не хочешь?— Очень хочу. Правда. Но знаешь, тут тоже здорово. Конечно, не как дома, а по-другому. И это круто. Мне сначала казалось, что это самая идиотская идея, которая пришла в твою голову, но теперь мне кажется, что самой идиотской была мысль о путешествии во времени с помощью водки.Ханс легко толкнул Андреаса в плечо.— Ну спасибо.— Для тебя — что угодно.— Раз ты так говоришь, Анди, приберись-ка в спальне. Больше пользы будет, чем от анализа глупости моих идей.— Какие мы ранимые. И кстати, как насчёт помощи мне?— Обойдёшься.— Ханнес, ухмыльнувшись, поднялся и направился к выходу на улицу.— Шучу. Я быстро. Машину проверю и место под кое-какие вещи освобожу.И Ханнес скрылся за дверью, а Анди, чувствуя до сих пор неприятную пульсацию в виске, поднялся по лестнице. Он свернул тепличную плёнку, замызганную высохшей побелкой, принёс то, что полегче, обратно в спальню и открыл окно. Посмотрев вниз, он увидел Ханнеса и Нину, которые разговаривали, видимо, о том, когда она собирается ехать. Она ведь попросила их довезти её до станции. Ехать с ней... Нет, пожалуй, совершенно не соблазнительная перспектива. Худек до сих пор испытывал неприязнь, от которой никак не мог избавиться. Даже зная наверняка, что Ханнесу эта дама совершенно не интересна в том плане, в котором ему интересен Анди. Надо бы перешагнуть через это. Как-нибудь.Ханнес посмотрел наверх, в оконный проём, из которого высунулся Андреас, и улыбнулся ему. Худек, махнув ему рукой, улыбнулся тоже немного вымученной улыбкой из-за головной боли. Потом он увидел, как к стоящим внизу приближается дед, и решил не смотреть дальше — вряд ли предвиделось что-то интересное. Ему вдруг захотелось есть. Так что он занял себя приготовлением пищи, пока Ханс не мог ему помочь перетащить кровать и другие тяжёлые предметы мебели. И готовить он решил на четверых, думая, что это, возможно, последний совместный приём еды в такой компании.После сытного обеда-ужина — для обеда уже было поздно, для ужина же — рановато,— Андреас и Ханнес вернули мебель в выделенной им комнате на свои места и какое-то время сидели, оба задумавшись о чём-то, плечом к плечу сидя на кровати. Андреас взял плюшевого Чебурашку, ставшего менее пыльным, подумывая, не попросить ли хозяина дома, чтобы он разрешил забрать игрушку с собой на память. Так и не решив, нужно ли ему это, он лёг вместе с Ханнесом спать, вспомнив вдруг, что они забыли закрыть окно. Исправив это, он снова забрался под одеяло, и после сквозь полудрёму различил назойливое тонкое жужжание.