V (1/1)

Утро, раннее, дышащее свободой, как и положено, все же заглянуло на мансарду. Окна жилых комнат в квартире Овечкина выходили на другую сторону, нежели кухонные, потому утро пришло сюда несколько позже, робко, несмело. Вороватый солнечный луч, перебравшись с подоконника на кадку с полуживым кактусом (выживавшим не иначе как вопреки всему, больно побитый у того был вид), прочертил пунктирную линию по полу и неуверенно коснулся Валеркиной ладони, будто не имел на то права. Но если кто здесь и не имел никаких прав, так это сам Валера.Он продремал не так уж и долго, с час или немногим больше. До этого, несмотря на ранний час, Валерке было… совсем не до сна. Он, приподнявшись на локтях, смущенно бросил короткий взгляд на лежавшего рядом человека и предсказуемо покраснел: как-то в привычках не водилось просыпаться рядом с кем-то, и Валера искренне полагал, что просто еще не время. И вот, он – в чужой постели. Рядом с мужчиной. Который, на минуточку, является классовым врагом. "Да, Валерий Михайлович, – мысленно покачал головой Валерка, – совсем не такое поведение приличествует сознательному советскому человеку!". Покачать-то покачал, вот только самому стало смешно. Ведь абсолютно никаких угрызений совести он не испытывал. Более того, интуитивно чувствовал другое, не обоснованное ничем, кроме безусловности знания: так у него больше не будет ни с кем и никогда. Довольно печальное понимание для того, кто навряд ли вновь прибудет в Париж (разве что еще один заговор нарисуется, впрочем, пока Валерка не раскрыл и этот). А уж о том, чтобы Овечкин когда-либо вернулся в Россию, не могло быть и речи. Пат. Тупик. Но вместо детального обдумывания безвыходного положения, в голове всплывали иные детали, словно в самом деле в шахматах, когда есть и время, и возможность продумать следующий ход. Всплывали спешно, урывками, короткими эпизодами. И Валера хаотично цеплялся за них, будто закольцованная память могла отодвинуть наметившийся тупик подальше, и думал о том, что…...Что его понимали без слов или легко угадывали, чего ему хотелось, и хорошо, что молча. И стучало за ребрами так, что слышно должно было быть даже на улице. Что от простых жестов вроде как одним непрерывным движением от груди до бедра или вовсе мимолетных (шрам этот на щеке, который меж ними был почище любого клейма), выламывало так, что не описать. И еще это тихое ?Валерочка?, удивленное такое, не овечкиновское совсем, как штыком под лопатку. Штабс-капитан ведь всегда уверенный был, язвительный, иной раз смотрел так, что от макушки до пяток простреливало, но он не знал тогда, почему. И тут это ?Валерочка? выползло, оголенное, беззащитное, неверящее. И захотелось как-то сразу: услышать это еще раз, еще раз увидеть лицо Овечкина таким, потерявшим былую строгость, с нежно-страдальческим выражением. Лицо это, обращенное именно на него, было так близко, что об отсутствующих очках Валера и не вспомнил ни разу. …Что со словами, в отличие от жестов, у штабс-капитана оказалось все не так разнообразно: слово у того было одно и склонялось на все лады перебором интонаций, проседавшим голосом. И прошивало от этого сладкой дрожью. Но Валерка всегда подспудно на тембр голоса обращал внимание больше, чем на слова, а потому был совершенно не против. …Что ответные жесты, пусть угловатые и неумелые, выходили искренне: руки, прежде уверенно державшие маузер, путались пальцами в пуговицах чужой рубашки и трепетали над посеребренными висками, особенно дорогими причиной этой седины. Что тянулся сам – к вискам, к шрамам на левом плече и боку... Нетрудно было догадаться, откуда те взялись: Ялта, все та же Ялта. Называть никак не называл – по имени-отчеству было глупо, Петром – язык бы не повернулся, с французским вариантом имени и вовсе не сложилось – не Овечкина оно было, ненастоящее, а Валерке не хотелось фальши меж ними ни в чем, даже в мелочах.Валера вообще как-то не задумывался до того, как правильно: что там можно, чего нельзя. Не до этого было. Как вчера сказал Петр Сергеевич, ему изначально выдали смутное военное время, а оно диктовало совсем другие приоритеты, и ни хождение за ручку, ни тихие вечера в парке в них не значились. Да Валерка и не стремился: были, всегда были дела поважнее. Откладывал это до мирного времени, которое никак не наступало. Кто ж знал, что судьба так отыграется на нем Парижем за все ожидание лучшей жизни. Если бы это был книжный роман о каких-то посторонних героях, Валера бы поставил на то, что роковая встреча двух былых противников положит начало цепочке предстоящих событий и уж конечно не окажется случайной. К сожалению, то была не книга, и героем был он сам. Однако на единоразовый эпизод все, начавшееся на предрассветной кухне, не тянуло тоже: слишком все было правильно и, как нетипично для них, честно. Полюс неопределенности завертелся вокруг сбитой стрелкой компаса, и уравновесить его было нечему. Слова, прежние, привычные, стали отныне чужими, но новых у него не было тоже. ?Попался ты, комиссар Мещеряков, бегал-бегал, добегался. Думать не думал, а оно вот само пришло. И что ты будешь делать??Валерка невольно обернулся к человеку, из-за которого вообще задавался такими вопросами, будто надеялся, что ответы придут сами. Не приходили. Во сне лицо Овечкина разгладилось и приобрело необыкновенное выражение, ранее Валерой видимое только мельком: человечность на нем проступала, простая такая человечность, в которой классовым врагам обычно отказывают, они же нелюди.Валера понял, что если останется рядом еще хотя бы на минуту, то распирающая грудную клетку нежность, непривычная в таком количестве, его просто сломает. Потому спешно оделся, стараясь не шуметь, чтобы ненароком не разбудить, и ретировался в направлении кухни. Но был остановлен открытой дверью другой комнаты: не то рабочий кабинет, не то гостиная, столь же чинно прибранная, как и все в этой квартире. Взгляд сам собой остановился на секретере с неплотно прикрытым верхним ящиком: там, высунувшись на четверть, белел прижатый шкафчиком лист, будто королевское знамя на еще не взятой крепости. Он машинально прошел внутрь и остановился уже в нескольких шагах от секретера, так и не отведя взгляд от манившего листа. Интуиция говорила Валерке, что он не должен упустить шанс. Что только сейчас, наконец, у него появилась единственная возможность узнать, действительно ли у Петра Сергеевича есть эти бумаги. Хорошо бы у того их не оказалось, это бы изрядно упростило ситуацию. Потому что как быть, если главой заговорщиков окажется все же Овечкин, Валера не знал. Так он убеждал себя, а руки знали свое дело и уже вдумчиво изучали первый ящик, тот самый, приоткрытый. Это было меньшим ударом по гордости, чем признание в том, что Валерка несколько… увлекся их славным общим прошлым и практически забыл, зачем прибыл во Францию. В ящике лежали письма. Писем было много, примерно поровну – на французском и на русском, если судить по надписям на конвертах, они же были педантично помещены в разные стопки с маркировками. Маркировки, разумеется, были в сокращенных шифровках: аббревиатуры на латинице, какой-то Тенар, Malboro*… Импортные сигареты-то здесь при чем, Овечкин же всегда сигары курил? Это могло бы быть интересным несколько лет назад, но не сейчас. Сейчас Валеру не интересовали личные письма, неприглядные тайны и разрозненная информация не о деле. Его интересовали документы – и только. Валерка, аккуратно перекладывая письма, старался возвращать взятое на то же место, откуда брал, хотя чутье подсказывало, что зряшная это затея: Петр Сергеевич поймет, кто сунул нос в секретер, едва его увидев. Меж тем Валерой овладело какое-то безбашенное отчаяние: что ж, он уже поступил непорядочно, так почему бы не довести до конца это печальное начинание? Какая, в сущности, разница, сколько ящиков секретера он просмотрит или сколько упустит, остановившись сейчас? Никакой. …Еще через пять минут он понял, что документов здесь нет. А прочие находки внимания не заслуживали, разве что фотография, затесавшаяся среди писем, а потому ревизии не избежавшая. Фотография была старой, но незатасканной. Даже углы ее, и те были незагнуты, видимо, этот снимок на белый свет извлекался нечасто. А жаль: посмотреть, на взгляд Валеры, здесь было на что. Юный Овечкин, которому на снимке, наверное, немногим больше двадцати, стоял среди таких же молодых юнкеров и, какая неожиданность, не улыбался в камеру. Просто выпускник с погонами подпоручика на плечах, видимо, закончил училище по первому разряду. Прямая спина, уверенный, в меру спокойный взгляд, хотя и мальчишеской задиристости место вполне нашлось: вон как подбородок задрал, чтобы казаться то ли выше, то ли взрослее. Валерка невольно вспомнил собственные гимназические снимки. То, как стеснялся очков, как вечно поправлял их на переносице и как точно так же задирал подбородок едва ли не до потолка, что на деле не принесло ему желаемой весомости, зато на несколько лет обернулось насмешливым прозвищем ?профе-еессор?. Совпадение было любопытным.Но не было еще у Петра Сергеевича с фотографии ни этой его всезнающей ухмылки на лице, ни выдержанной горечи в жестах, ни уж конечно контузии. Две войны и две революции терпеливо дожидались человека со снимка, чтобы штрихами привнести свое: сделать Овечкина не последней фигурой нескольких военных операций, равно как и главным звеном в одной судьбе – но тот об этом еще не знал. Валера перевернул фотокарточку и задумчиво уставился на пометку: 1913 год. Выпуск, наверное, сколько там сейчас штабс-капитану, тридцать шесть-тридцать семь? Логично, в двадцать три закончил училище, а там и германская наступила. Присутствовавшие на снимке также были подписаны слева направо: Тавастшерна Г.А., Ярцов Г. В.. Овечкин П.С., Скородумов М.Ф., Манштейн В.В., Румянцев Н.К., неожиданно – хорошо знакомый Валере Армадеров Г.А, нач. штаба ВОХР, выглядевший куда старше остальных, Казанский Е.С., Черемисинов Г.М., Караев Г.Н., Крылов В.А., Попов В.В **. Последними, чуть позади, подписанные отдельно, стояли куда более взрослые Крисанов Н.В., Шулькевич Б.А., непонятно как затесавшийся на этот выпускной снимок, и Искрицкий Е.А., которого в советском обществе иначе как дезертиром в штатскую преподавательскую жизнь не называли. И, Валерка поморщился, иногда, язвительно, ?профессором? ***, но уже совсем не с такой детской насмешкой, как когда-то его самого.Валера посмотрел на порядок фамилий, повернул карточку лицевой стороной, напряг память. Первый, положим, был дениковцем. Ярцов… что-то там было про офицерскую пятерку, пытавшуюся спасти царскую семью. Монархист недобитый. С Овечкиным все понятно, как и со Скородумовым – врангелевские. Манштейн, кто ж его ни помнил, ?однорукий истребитель комиссаров?, а по лицу не скажешь, что такая жестокосердная дрянь из человека вырастет. Румянцев – корниловец, у которого Перекопская операция была последней, а дальше – только Констанца и Галлиполь, где тот и пребывал по сей день. Удивили Валерку другие фамилии, притом изрядно: Казанский, Черемисинов, Караев, Крылов и Попов числились в РККА. Те же, что стояли чуть в сторонке, вторым рядом, тоже оказались личностями весьма занятными. Крисанов вот был перебежчиком от Колчака и довоевывал гражданскую в составе РККА против своего бывшего командира и Врангеля, что характеризовало его как человека сознательного и лояльного советской власти, вот только все равно предателя. Шулькевич, напротив, начинал войну в РККА, а в восемнадцатом переметнулся к белякам, дворянские гнилые пережитки не обманешь. Искрицкий... здесь было сложно сказать однозначно, но в компании подлецов и предателей тот оказался не зря, со своим-то нежеланием продолжать бороться на фронте за мировую революцию и стремлением по-интеллигентски отойти в сторонку. Валера посмотрел на фотографию вторично, про себя удивляясь, как так точно получилось-то, будто заранее. Будто знали. И стояли они на снимке, юные, еще не знавшие войны, судьбоносно разделенные Румянцевым и Армадеровым на два лагеря: будущие белогвардейцы – слева, их апологеты – справа. Линию раздела, кажется, провела и оборона Перекопа: оба невольных делителя в ней оказались по разную сторону баррикад. Крисанов, Искрицкий и Шулькевич маячили чуть позади, как совершенно ненадежные товарищи, которым доверия нет, готовые ускользнуть со снимка, сменить сторону, ибо предавший своих так же легко предаст и чужих.Да, это была во всех отношениях интересная фотокарточка, еще в тринадцатом, казалось, определившая роли всех запечатленных на снимке участников. Валерка вперился недоверчивым взглядом в своеобразный ?второй ряд?. Перебежчиков он никогда не уважал безотносительно того, на какую сторону те в итоге переходили: выбирать правильно стоило изначально. Мысль о предателях закономерно всколыхнула в памяти Ялту, где он, как последний идиот, предлагал вот это вот все Овечкину, который для себя давно выбрал и сторону, и приоритеты. И выбору, в отличие от Валеры, следовал неукоснительно, не колеблясь. Так ошибиться в человеке мог только или полный дурак, или слепец. Дурак Валерка и был, как есть дурак. Он задумался, если это выпускной снимок, интересно, что стало с теми, кто стоял рядом с Петром Сергеевичем? Разметало, подсказало чутье. Кого по Югославии, кого по Турции и Румынии, и не надо так хмуриться, Валерочка, да, по Румынии с ее Констанцей. Кого-то, вполне может статься, что и по Парижу.В коридоре послышались шаги, но все, на что Валере хватило времени – это машинально сунуть снимок во внутренний карман пиджака и, споткнувшись от слишком резкого движения, дернуть на себя первый попавшийся ящик секретера, который он еще не исследовал. Оказалось, что тот доверху набит фотографиями. Пускай. – Однако вы, Валерий, просто находка для шпиона, – мягко заметили за спиной, и этот уравновешенный тон с обманчивой теплотой ударил больнее, чем если бы Овечкин орал или по давней привычке язвительно отчитывал за промахи. – Ну-с, сами скажете, что искали? Вы ящик-то закройте, там юнкерские снимки времен училища, они вам точно ни к чему. Отпираться было глупо. Валерка со злостью захлопнул ящик, впрочем, злился он только и исключительно на себя. Обреченно повернулся к штабс-капитану и споткнулся вторично. Знакомая разочарованная пустота, глубокая, безотменная, смотрела на него без осуждения, спокойно и уверенно. Будто Петр Сергеевич и не сомневался, что так и будет. Будто проверял. И проверку Валера не прошел, завалив экзамен, о котором и сам не знал. – Бумаги времен гражданской, – выдал он вполне нейтрально, хотя внутри все клокотало от желания объясниться. Сказать, что на самом деле искал, чтобы не найти. Но кто бы в это поверил? – Полагают, они у вас. – По-тря-са-ю-ще, – с расстановкой выдохнул Овечкин, вальяжно привалившись к стене. Но этой нарочито расслабленной позой, он уже не мог обмануть собеседника, безошибочно ощущавшего готовность противника к выпаду. – Всем от меня нужны только бумаги. Так вот зачем вы в Париже… А я уж думал, вас минула чаша сея: гоняться за химерой. Неблагодарное это занятие, скажу я вам. И суетное. У стены штабс-капитан смотрелся весьма органично. Не как человек, искавший внешней опоры, и уж конечно не как тот, кто безмерно устал. Петр Сергеевич вообще вел себя так, будто подпирал собой стены постоянно, и не он в них, а они в нем нуждались. Он даже не был растрепанным со сна. Вертел портсигар в руках и внимательнейшим образом взирал на Валеру. Валерке же сказать было нечего. Ни в оправдание, ни в обвинение, да и пустое все, когда дальше ему должны просто и без затей указать на дверь. Потому с дилетантской робостью оттягивал неизбежное, нервно приглаживая вихры, потому что куда еще девать руки, не знал. Фотография выпуска Павловского училища царапнула уголком, будто рвалась из кармана пиджака на законное место – или просила дополнить изображение на ней еще одним вполне конкретным лицом, которому в ряду предателей и перебежчиков было самое место.– А меж тем вы, Валерий, были к ним однажды близки, как никогда, – смерив его долгим взглядом, негромко процедил штабс-капитан, так и не дождавшись какой бы то ни было вменяемой реакции, и каждое слово ощущалось как точный укол остриём шпаги: не убьет, но покалечит. – Они ведь лежали в том же самом сейфе, вам следовало лишь основательно там покопаться, прошерстить повнимательнее, прежде чем улепетывать со схемой. Ошибки молодости, господин мститель, роковые ошибки. Разговор приобретал знакомое направление, в равной мере сочетающее дельный совет и провокацию. Во всяком случае, отповедь о проявленных недочетах, совсем как когда-то в Крыму, повторялась достаточно точно. Со всей очевидностью Валерка понял, что из ялтинской бильярдной штабс-капитан так и не вышел. – Вынужден разочаровать, Валерий Михайлович – у меня их нет: не ко всем желанным тайнам я могу указать вам ключ. Вспомните, в чьем сейфе они находились, и адресуйте свои пламенные обвинения другому лицу, – припечатал Петр Сергеевич, наконец, закурив. – Полковник и прежде вел странные политические игры. Чего стоит одно только хранение подлинной схемы в сейфе, когда было доподлинно известно, что кто-то из красных за ней да прибудет. Не думаю, что он с тех пор изменил своим привычкам. Поэтому, если эти бумаги и существуют, то только у Кудасова. Уставший взгляд Овечкина снова поднялся от портсигара на Валеру. Холодный, разом отбивший охоту к спорам: непрошибаемая пустота ее бы просто поглотила, причем вовсе того не заметив. – Работайте, комиссар Мещеряков. Пока что вы ловите воздух, и ловите вы его не там, юноша бледный да со взором горящим. Валерка вспыхнул как от пощечины, но она была заслужена. И вылетел на лестницу, не дожидаясь прощальных слов. Ему было о чем задуматься и без взаимных упреков, счет которым не обнулился за давностью лет. Мир Валеры до Ялты составляли бильярд и революционное будущее, которое требовалось построить. После Ялты же что-то в отлаженном механизме дало сбой, и прежние ориентиры потеряли былые краски. За минувшие четыре года привык, что ни одна прежняя жизненная ценность не платила ему ни отдачей, ни взаимностью. Бильярд был давно и прочно под запретом, да и не тянуло даже попробовать подойти к столу, будущее же стало священным долгом, отдачи от которого не предполагалось по определению. Новыми ценностями он так и не оброс, а потому спрашивать было не с чего. Валерку не покидала мысль, что что-то очень важное, что могло бы такой ценностью стать, он только что самонадеянно упустил. А отдача там была, еще какая. Запоздало подумалось и о том, что разочарование Овечкина, столь явно читаемое у штабс-капитана на лице, могло иметь под собой и другое основание кроме как подтвержденная способность товарища Мещерякова к подлости. Что люди, подобные Петру Сергеевичу, вообще чужды случайных порывов. И что сбылось то дежурное ?вы об этом пожалеете?, вот только не применительно к совершенному тогда, а к сделанному сейчас. Уже пройдя несколько улиц в совершенно раздраенном состоянии, Валерка понял одну оглушающую вещь, непозволительную для работников управления, какая бы печаль их ни снедала: служебное оружие так и осталось на кухонном столе. Если быть честным, вначале оно просто… мешалось, а потом Валере было слегка не до того. И стало вовсе не до того, когда штабс-капитан поймал его на рытье в бумагах. Ну а про бегство из квартиры и говорить не хотелось, там он вообще не думал. Пока брел обратно, не думал тоже: просто вернуться и забрать маузер, ничего такого. Спросит Овечкин – надо будет сымпровизировать что-нибудь, но вернее всего, он не спросит.По лестнице добравшись до мансарды, Валерка на пробу толкнул дверь, уверенный, что стучать все же придется, но та неожиданно поддалась. У Петра Сергеевича, видимо, военные инстинкты совсем пришли в негодность. Или же тот полагал, что безбожно ранние семь утра так же не подходят для квартирных краж, как и для светских визитов. Валера просочился внутрь, минул короткий коридорчик – и остановился, так и не дойдя до кухни.Картина, развернувшаяся перед ним, была поистине потрясающей. Возможно, она могла бы претендовать на целый эпизод, достойный увековечивания на холсте, если бы Валерка был художником, и рука знала кисть, а не маузер. Хотя, нет, здесь больше подошла бы шпага, сподручнее выйдет. В уже печально знакомом Валере кабинете штабс-капитан Овечкин, сидя на корточках перед печным стояком, неспешно ворошил в огне листы бумаги, чтобы те лучше горели, и выводил себе под нос незнакомый текст. Причем гитара ему для этого была не нужна: весь мотив формировали паузы и интонации, ну и голос, что греха таить, исполненный глухой, неместной такой тоски. Валерка вспомнил, как давно, в Ялте, все хотел поймать Петра Сергеевича на музицировании, но ему так и не довелось. Зато вот получилось сейчас. Скоро осень, за окнами август,от дождя потемнели кусты,и я знаю, что я тебе нравлюсь,как когда-то мне нравился ты. Бумаги горели хорошо: резво занимались по краям, а там уже огонь жадно догладывал середину, сполна получив свое. Примерно также вспыхнула в душе досада, когда Валера увидел среди листов папки. Обычные такие папки, в которых чаще всего хранились документы… или метрики. И как-то сразу стало понятно, что именно уничтожал штабс-капитан. Видимо, Овечкину была близка позиция ?если не по моему замыслу, то никак и никому?. Разумеется, у него не было бумаг – теперь не было, и уже не предъявишь. А для этого наивного Валерку надо было отправить следить за Кудасовым, чтобы тем временем самому оперативно избавиться от архива. Прибить штабс-капитана хотелось неимоверно. Останавливало только то, что сейчас это уже не имело никакого смысла.Отчего же тоска тебя гложет,отчего ты так грустен со мной?Разве в августе сбыться не может,что сбывается ранней весной?Что сбывается ранней весной… – Что это вы сжигаете, Петр Сергеевич? – мягко поинтересовался Валерка, наконец, отмерев, хотя мальчишеская натура в нем бурлила, подталкивая к действию: вырвать из рук то, что осталось, спасти хоть что-то, не стоять бестолковым памятником самому себе. Но спасать было нечего, только пепел и золу, непригодную даже для лучших криминалистов: он опоздал. Очевидно, идея проредить бумаги в секретере посетила Овечкина сразу же с поспешным уходом ночного гостя. Какая досада, что собственная Валерина забывчивость не дала знать о себе раньше. – Бумаги, сударь, бумаги, – не поворачиваясь, ответил штабс-капитан, особенно резво забросив прожорливому огню последнюю папку, до того находившуюся в руках. – Нет предмета – нет и повода задерживаться во Франции, не так ли. Кудасов виртуозно подставился сам, как не всякий и нарочно сумеет. Защищать его я не намерен, об остальных умолчу, никого, кого следовало бы опасаться вам или советской власти, там нет. Так, круги по интересам и сплетни со склоками, уж можете мне поверить, – Петр Сергеевич круто развернулся, прищурившись: язвительный, привычный. – Нужно же людям время от времени говорить о несбыточном: когда отечества нет, о нем, знаете ли, остается только мечтать. Можете и не верить, право ваше. Да, Перова не трогайте – он вообще давно далек от политики.– Откуда тогда вы знаете, что я был у Пале Рояль, если не от поручика? – подозрительно смерил Валера взглядом Овечкина. Еще хотелось спросить о том, почему штабс-капитан так рьяно защищает адъютанта Кудасова, но это уж точно было лишним. – Да потому что я сам там был, – все так же убийственно спокойно заметил Петр Сергеевич. – И следил за вами тоже я: и тогда, и позже. Не одного вас посетила в тот вечер тоска по прошлому.Тоска, отстраненно подумал Валера, это слишком мало. То была не тоска, а насущная потребность разобраться, почему, казалось бы, знакомый только по картинкам Париж упрямо тянул его в свои улицы и переулки, как давнего знакомого, дорогого гостя и заплутавшего путника в одном лице. Но это прекрасно объясняло Валеркину тягу к ночным прогулкам со странными маршрутами и неожиданными тупиками там, где их быть не должно, и совершенно не объясняло то же у Овечкина – штабс-капитан-то давно все вспомнил. – Чтобы вас совсем уж не распяли в управлении, возьмите, что ли, со столешницы папку, черную, – неожиданно предложил Петр Сергеевич. Валера как зачарованный подошел к секретеру, но потом оробел. Как-то рыться в бумагах при хозяине кабинета было еще большей дикостью, чем до того. – Ну? – подстегнул Овечкин, сделав приглашающий жест. – Да не эту. И уж точно не эту, здесь хозяйственные счета, правее. Смелее, Валерий Михайлович, вы прекрасно ориентировались здесь не дольше часа назад. У Валерки от этой колкости дрогнула рука, и нужная папка, до того прикрытая ?хозяйственной?, обнаружилась сама. – Да, теперь верно. Здесь бумаги на Кудасова, изучите на досуге. Ничего особенного, но советской власти будет приятно. Думаю, на этом нам стоит распрощаться: за неприглядную перестрелку, в которой вам пришлось поучаствовать, я с вами этими бумажками расплатился сполна. Вы же, как я успел понять, вообще очень любите считаться: уважаете конкретику и не выносите долгов, – ехидная усмешка, которой при этом наградил Валеру Петр Сергеевич, говорила куда больше, чем могли бы слова. – Отныне у вас есть первое и напрочь отсутствует второе, с чем вас и поздравляю. Да, и маузер ваш заберите. На кухне. Вы же за ним вернулись. Валера почувствовал себя опустошенным, будто из него разом вынули остов и предложили идти себе дальше: экие пустяки, проживешь и так. Еще навалилась смертельная усталость, та, что сродни безразличию. Вроде бы дело было сделано: архива больше нет, господам заговорщикам придется придумать новый план, Кудасов как был, так и останется в разработке… И все же было пусто, будто все эмоции поглощались чем-то, чему не было названия. Он и порадоваться-то толком не мог. Папка с документами на полковника оттягивала ладонь, словно там скопились не невесомые листы, а вся вина человечества с сотворения времен. Рассчитался? Это и близко не было правдой, потому что с Овечкиным он не рассчитается никогда, даже если тот и вытаскивал заплутавшего во временах Валерку по собственному почину. Цапнув оружие с кухонного стола, вернулся в комнату. Казалось, между тем, как он покинул эту мансарду часом ранее, и сейчас прошла вечность. В первом случае Валера выходил из нее пристыженным, но решительным. Во втором он выйдет проигравшим. Победителей здесь нет. Жизнь оказалась той еще серией испытаний на прочность. Было даже немножко глупо и весьма досадно выдержать первые и так банально срезаться на последних.Петр Сергеевич на его появление никак не отреагировал. Штабс-капитан вообще стоял к Валере спиной, с преувеличенным вниманием смотря в окно. Но, Валерка не обманывался, определенно его слышал.Читать по лицам так же хорошо, как Овечкин, он не умел. С чтением по спине обстояло иначе: принявшие решение люди не застывают в позе показной обреченности. К тому же, штабс-капитана выдавали руки. Валера не привык видеть эти руки неподвижными: в них обыкновенно предполагался кий, наган или хотя бы портсигар, как утром. Сейчас же они лежали на подоконнике подбитыми птицами, в них не было жизни. У Валеры к Овечкину оставался еще один вопрос, который пока так и не был задан. Другой возможности, наверное, и не представится. – Петр Сергеевич, – негромко позвал Валерка, припомнив в той лавине воспоминаний, настигшей его в бильярдной, эпизод, в который как-то не верилось: все же странный это был разговор. – Когда-то я спросил вас, почему, зная методы, которыми действовала Миледи и которых любой разумный человек бы опасался, вы, тем не менее, никогда не пытались от нее избавиться, хотя вся ее ловкость и весь ее гений легко могли бы обратиться против вас. Он недоговорил, не зная, как бы выразиться поделикатнее, и вопрос повис в воздухе, но Овечкин понял. Развернулся корпусом, руки дрогнули и потянулись к воротничку рубашки, поправить, хотя, на взгляд Валеры, все там и так было в порядке. – Потому что зло, Валерий, уничтожает само себя, – размеренно проговорил Петр Сергеевич тоном человека, который тем, что озвучивал, делиться как-то не привык. – Этому можно содействовать, а можно не препятствовать. Вопрос гордыни мы уже… обсудили. То, что она граничит с самоуверенностью, очевидно. Тогда, – подчеркнул он, – я был склонен не препятствовать.– Поэтому вы и не считали правильным то, как мы поступили, – понятливо пробормотал Валерка, но ошибся. – Нет, не поэтому.Валера вопросительно взглянул на Овечкина и встретил ответный взгляд, испытующий, терпеливо ищущий что-то:– Мне, видите ли, не хотелось видеть в вас убийцу. Не мушкетера, заколовшего гвардейца в честной дуэли или подстрелившего противника при осаде крепости, а палача, самовольно присвоившего себе это право и поверившего в то, что он вправе судить. Ни тогда, ни сейчас. Валера прекрасно уловил то, что штабс-капитан подразумевал. Стычки с гвардейцами были нормой того времени, про осаду голландской крепости, как и прочие военные операции, даже говорить нечего: сопутствующие потери, равно как и убитый казачок в Збруевке или даже сам Петр Сергеевич – в Крыму. А вот Миледи они приговорили сознательно. И суд вершили тоже сами, какое там ?перед Богом и людьми?…– Пусть она заслуживала наказания, – эхом его мыслям негромко вторил Овечкин, – но меру пресечения должны были определять не вы. Дело даже не в моральной стороне вопроса, а в той ответственности, которую это решение собой налагает. Вы к ней не готовы, это не упрек. А неподготовленный человек встает перед непростой дилеммой: всю оставшуюся жизнь искупать один неблаговидный поступок или продолжать в том же ключе, раз счет уже открыт. Громкие слова не делают убийство оправданнее, зато порождают безнаказанность, в итоге все идет по кругу, и палач становится жертвой нового палача. Та жизнь, к счастью, не успела вытравить из вас человека, – острый взгляд остановился на лице Валеры, не давящий, просто слишком проницательный. – Надеюсь, с этой будет также. Иначе я лишь напрасно вам помешал, выторговав время, которое ничему в итоге не научит. Намек был прозрачен. Валерка понял, что аудиенция окончена. Он узнал все, что хотел, и даже несколько больше желаемого. Покинув мансарду во второй раз, он не пересчитывал ступеньки и не проигрывал в голове этот слишком честный разговор, бредя в направлении гостиницы: зачем, когда и без того помнил каждое слово. Валера думал о том, что, в целом, та, первая жизнь, у него была интересной: лучше, чем у многих, но хуже, чем, пожалуй, мечталось. Текущая прежней ничем не уступала, разве что ненужным знанием, сколько в ней правды оставил другой человек ****. __________________________________________________________________________________________* Тенар и Мальборо – отсылки к историческим реалиям о Николае Николаевиче Младшем. С 1922 года он проживал во Франции под фамилией Борисов на вилле ?Тенар? в Антибе, с ним же жил его младший брат Петр Николаевич, вместе с остальными Романовыми покинувший Крым в апреле 1919 года на британском крейсере ?Мальборо?. С июля 1923 года Николай Николаевич и его жена Анастасия поселились в загородном доме в Валь-де-Марн, в замке Шуаньи в двадцати километрах от Парижа. Среди белоэмигрантов считался претендентом на российский престол как старший по возрасту и самый известный член династии. Логично, что шифровка вопросов, относящихся к наследнику российского престола, осталась прежней – и по названию виллы, и по крейсеру. ** Первая пятерка (за исключением Овечкина, разумеется) – выпускники Павловского военного училища 1913 года, участники Белого движения. Несколько вольное обращение с датами на грани допущений: по Манштейну нет более точных данных, чем период 1912-1915, у будущего красноармейца Крылова выбран тот же год выпуска. Казанский, как и Крисанов, на деле оканчивал ускоренные курсы в 1914. Караев, наоборот, выпустился годом ранее – в 1912, как и Попов, а вот Черемисинов – в 1913-1914. Шулькевич закончил Павловку в 1906 году, Армадеров также закончил раньше, в 1909, но уж больно интересные личности. ВОХР (войска внутренней охраны республики) — войска ВЧК, ОГПУ, НКВД, в задачи которых входила охрана и оборона особо важных объектов, сопровождение грузов и охрана мест лишения свободы.*** Искрицкий, окончивший Павловку в 1892 году, был назначен начальником Военно-ученого архива и библиотеки ГУГШ как раз в 1913, поэтому вполне мог фигурировать на снимке в Петербурге. Что касается дезертирства, Искрицкий – пример того, что вариант ?отойти в сторонку, промолчать многозначительно и поглядеть, чем все кончится? был неверным и от репрессий все равно не спас: в 1918 году он добровольно вступил в РККА, чтобы продолжить сражаться с немцами. После капитуляции Германии, не желая участвовать в гражданской войне против армии независимой Эстонии и русских белогвардейских полков, оставил руководство войсками и перешел на преподавательскую научную работу, за что позже ?награжден? двумя десятилетними сроками ИТЛ и ограничением проживания, когда Искрицкому припомнили службу в Русской императорской армии. Он же является фигурантом репрессий ОГПУ по печально известному делу ?Весна?. **** Отсылка к песне, не подходящей по таймлайну, но подходящей по отголоскам эмоций – Вольта ?Не спрашивай?.