Kink (1/1)

?…Шлюха…?Дэд прошипел это Ойстейну в ухо, наматывая на кулак тёмные волосы. Он слышал, как тот тихо и сдавленно скулил от боли, чувствовал, как его слабое тело била дрожь,?— и почти выл от удовольствия.Быть внутри этого дрожащего тела было приятно.Чувствовать его жар, истязать его?— бить лицом о стол, на котором он Ойстейна нагнул, вдалбливаться в него раз за разом, всё быстрее и глубже?— теперь в этом наконец-то был смысл.И плевать, что ему самому было больно и что он устал, плевать, что Ойстейну это не нравилось, что этот жалкий демон его ненавидел.Плевать.На всё плевать.Ему было хорошо.Ему хотелось выть на луну.И чем сильнее ?всесильный Евронимус? бился под ним, чем жалобнее становились хрипы, чем ярче синяки на заломленных запястьях, тем больше Дэд хотел его трахать. Хотел быть внутри, хотел слышать крики, хотел представлять, какой Ойстейн там сейчас и каким изодранным он будет после?— когда его бросят вот так, на столе, с кровью, текущей по бедрам…О, смерть!Теперь это было не просто так.Теперь это была не игра.Наконец-то.?Опустишь голову?— сдохнешь?.От собственного голоса,?— мёртвого и злого,?— у Дэда потянуло в груди.Ответом был рваный, дрожащий вдох. Пусть Ойстейн и лежал животом на столе, не показывая лица, но Дэд по одному этому вдоху знал, что всё оно во влажных разводах, и глаза у того алые, как у повешенного.Таким Ойстейн ему нравился.Даже после того, что сделал…А он точно сделал.Дэд это знал.Он видел это в норвежце не раз?— его шлюшью натуру. Видел, как тот,?— при всей своей жестокости, со всем своим желанием издеваться и подавлять,?— охотно поддавался сам.И отдавался.И не только ему одному.Это для него, Мертвеца, которого он считал своим, Ойстейн был Ойстейном и отдавал себя искренне.Ни за что.Просто так.Потому что сам хотел отдаваться и брать, и потому что отдаваться и брать хотел Дэд. Потому что они так договорились?— без пошлого объявления любви и прочей херни, просто так.Потому что это было только про них и только для них.Как Mayhem.И никого, кроме них самих, их боли и их желания, это не касалось.Потому что?— они договорились, поклялись на крови, принесли молчаливую жертву тьме.Одну на двоих.Ойстейн не мог этого не понимать и не мог это предать.Но,?— Дэд знал,?— Ойстейн это предал.Потому что любил отдаваться?— желательно за что-нибудь.?Я знаю, как ты решаешь дела, как договариваешься?.Дэд потянул чужие волосы ещё сильнее, вывернул шею до всхлипа,?— и тут же отпустил. Ойстейн дёрнулся, зашипел от боли, странно выгнулся?— но так и не упал. Замер над столом, дрожа от боли и напряжения, впишись в собственные губы до крови.Дэд почувствовал, как улыбается, как просто не может не улыбаться.Ну да.Если этот демон упадет?— то прямо на лежащую на столе пилу. Так, что цепь зубцами вонзится в горло.Как зубы упыря.И кровь потечёт на стол пульсирующими толчками, зальет губы, подбородок, всё его лицо.О, смерть.Как он будет стонать и хрипеть, захлёбываясь этой кровью.Как он будет в этой агонии совершенен.Почти как на той фотографии?— с лицом, покрытым дурацкой красной краской. Он красивый, но…С настоящей кровью его лицо было бы ещё лучше. Даже лучше, чем когда он отказался глотать, и…?Им ты тоже отказывал? Или глотал??Ойстейн не ответил, только выплюнул какое-то проклятие и дёрнул руки, пытаясь вырваться.Как жалко. Просто низко для демона. Такой, как Евронимус, должен уметь терпеть боль, презрев своё тело.Как на том концерте, где он показывал всем свой зад.Как на том фото, где он стоял на коленях, и Йорн держал пилу у его шеи, словно собирался казнить…Всё началось с той концертной записи и с тех фотографий. После этого Дэд стал замечать, как сильно Ойстейн этого хочет?— подчиняться. А он ведь никогда не подавал виду. Приходилось брать самому: он очень хорошо чувствовал, когда это ойстейновское ?нет? означало ?да?.Интересно.А Йорн его тоже брал? Он тоже понимал эту игру в ?нет???Первый раз с пилой тебе понравился??Дэд почувствовал, как Ойстейн сжался внутри, замер в судороге,?— и дёрнул его бедра на себя.Чёрт.Так глубоко, так сильно ещё не было.Казнь, значит. Нужно казнить его чаще?— если его так от этого ведёт, что он и слова не может сказать от возбуждения.Похотливая тварь.Предатель.?Я знаю, ты с ним был. С Йорном. Я знаю, что Necrolust написана про тебя. Я сразу это понял. Это ты?— труп монашки, который он трахает. И на каждом концерте…?Дэд снова наклонился к самому уху, влажно лизнул мочку?— и схватил Ойстейна за шею, приподнимая к себе.?На каждом… грёбаном… концерте… я пою про то, как кто-то другой берёт тебя. Не я. Знаешь, как это отвратительно??Он сжал чужую шею ещё крепче, надавил. Ойстейн слабо дёрнулся, попытался поднять голову, но Дэд оказался сильнее. Его ногти впились в кожу,?— и норвежец взвыл от боли, сдался,?— и его горло коснулось цепи. Зубья царапнули горло. Пока?— едва до крови, но…Голодный мертвец внутри Дэда облизнулся, и в груди снова что-то задрожало и приятно потянуло. Он остановился, полностью замер внутри затраханного тела,?— и снова лизнул чужое ухо, зарылся носом в чёрные волосы, вдохнул запах Ойстейна.Что-то живое, смешанное с мёртвым.И живого здесь было слишком много.Ну да.Он же ?договаривался?.Опять.Прямо сегодня, когда уезжал в Осло один…Просил что-то, предлагал себя, раздвигал перед кем-то ноги, вставал на колени.О, да.Он это мог.Успеха и известности он добивался всеми возможными способами. Да он пошёл бы на панель, если бы с этого был хоть какой-то толк…?Почему ты не сказал мне, какая ты шлюха? Лучше бы ты признался сразу, а не лгал перед лицом тьмы. Не лгал мне… Давай, расскажи, как Йорн это с тобой делал? Сколько тебе было лет? Ты поддавался ему, как и мне, умолял его тебя поиметь… и стонал, как последняя шваль, когда он поднимал твои руки, когда лапал тебя, когда укладывал на капот… А ты хотел его, когда эта пила была у твоего горла? Ты хотел ему отсосать??Дэд резко поднялся и дёрнул Ойстейна за волосы, поднимая и его, прижимая к себе, насаживая на себя.Он слышал, как тот снова всхлипнул.?Чтоб ты… сдох… вот так… Пер…??А я уже сдох. А ты?— нет. Ты жив и это?— твоё проклятие. Если ты и умрешь, то как шлюха. Скажи: ты хотел, чтобы он казнил тебя тогда? Ты хотел умереть от его руки? Ты хотел, я знаю?.Дэд начал покачиваться, едва двигая бёдрами?— в такт жалобным вдохам. Медленно. Плавно. Издевательски. Это больно. И это надолго. А ещё?— это не даст Ойстейну кончить. Заставит умолять. Как он умолял всех, с кем ?договаривался?…?Каким он был сегодня, Ойстейн? Кто трахал тебя? Какой-нибудь продюсер, который брал тебя на столе, как я сейчас? Может, это какое-то твоё… жалкое… извращение??Дэд обнял Ойстейна поперёк груди, сжал с силой?— так, чтобы вытолкнуть воздух из лёгких,?— и изогнулся, наклонился к самому горлу, слизнул кровь с царапин, прижался щекой к щеке.Щека у норвежца была влажной.От этого его захотелось обнять ещё сильнее. Вжать в себя. Слиться с ним. Сделать своим больше, чем…Дьявол. Больше уже некуда.Больше?— нельзя, потому что просто не выйдет.Потому что чёртов Ошет всегда будет принадлежать ещё кому-то…Картинка мерзотной вспышкой возникла перед глазами.Ойстейн, с его светлыми волосами, детской фигурой и каким-то пошло-испуганным взглядом; долбанный стол, на котором он распят, и все эти люди вокруг него.В нём.В глотке.Между разведённых ног, закинутых на чьи-то плечи.И он, в каждом своём стоне, всхлипе, крике боли, принадлежит им. И кончать в него и на него тоже будут они?— не Дэд. Потому что Дэду он не принадлежит. Он принадлежит всем.Предатель.Чёртова шлюха от Сатаны.От этой картинки Дэда мутит. От картинки, от запаха Ойстейна, от его стонов, от проклятий, от собственного имени на его губах, от его дрожи внутри, от того, как он сжался…?Я прирежу тебя. А ты меня застрелишь. Вместе. Навсегда. Во смерти…?Ойстейн кричит, и у Дэда темнеет в глазах.Он ничего не видит, не слышит от звона в ушах, только?— чувствует. Как кончает сквозь боль, как легко высказывает наружу?— и как тут же погружает пальцы в чужое тело, чтобы почувствовать собственную влагу, то, как она жжет его там, изнутри, как вытекает наружу, то, как… то, как… то…как…то…***—?Я даже не прикасался к тебе снаружи, а ты… так быстро… я настолько хорош?Евронимус шептал ему в шею?— низко, жарко, бархатно,?— и Пелле била дрожь. Открывать глаза не хотелось.Хотелось стоять, как и прежде,?— прижавшись лицом и грудью к холодной стене, царапая об неё щеку.Обнаженным, в одной чёрной мантии,?— она пахла Евронимусом, его вещами и гримом, его волосами, и чердачной пылью.Придушенным,?— цепью его распятия.С его руками,?— сжавшими бёдра до синяков.С ним самим,?— внутри.Хотелось исчезнуть.Вот так.Будь это его последним моментом, он был бы рад.О, смерть. О, смерть. О, смерть…Пелле не выдержал, застонал?— и тут же обмяк, осел Евронимусу на руки.Тот обнял его со спины, усмехнулся по-демонически,?— всё ещё не вышел из образа,?— и уткнулся ему в макушку.—?Что тебя так завело, Мертвец? Концерт? Боль? Наши песни, твоя кровь? Мой голос сейчас?..—?Нет… —?швед попытался выровнять дыхание и не упасть окончательно. —?Те фото. Мы нашли их утром, с мантией. Там пила у твоего горла, ты на коленях перед Йороном и…—?И словно он меня казнит,?— Евронимус кивнул, мягко развернул шведа к себе лицом. —?Вот о чём ты думал. Дрочишь на мою смерть? От твоей руки?Пелле не ответил, только закрыл глаза и отстранился. Концерт и Евронимус его измотали. От мыслей было… возбужденно и мерзко. Чёрт бы его побрал. Чёрт бы побрал их обоих.—?Нет. На тебя. На пилу у твоей шеи и на то, как он берёт тебя, мне назло. На то, что ты меня предал. На то, что ты всем даёшь…Евронимус склонил голову набок и потянулся поправить несуществующие очки. Разозлился?..Его взгляд был внимательным и строгим, а сам он словно смотрел на Пелле сверху вниз.—?Ты ведь не хотел меня сейчас? И ты думал об этом, чтобы захотеть. И вот что вышло,?— норвежец вздохнул.—?Да. Но мне всё равно. Я тоже брал тебя, когда ты не хотел.Жар и дрожь спадали, становилось холодно. Пелле плотнее закутался в мантию и осторожно шагнул ближе, коснулся плечом плеча.Почти обнял. Евронимус не шелохнулся.—?Что ещё ты видел?Он прикрыл глаза и Пелле сделал то же самое.Стало тихо, холодно и колюче.—?Я трахал тебя на столе, представляя, как ты продаёшь себя. И резал твоё горло пилой. Когда я представил, как мы друг друга убиваем, я…—?А я представлял, как повесил тебя и трахаю твой труп. Пока ты пел Necrolust. Ничего нового, если честно,?— Евронимус прислонился головой к чужому плечу, и Дэд сам положил голову ему на макушку.—?Ты даже на каблуках ниже.—?Заткнись, Олин.—?Не называй меня так, чёртов Ошет.—?Блин, Дэд… будет тебе пила. Только не убей меня по-настоящему, окей? —?Евронимус сжал его ладонь в своей и отлепился от стены. —?Пошли уже. Только оденься. Я как-то не готов объяснять нашим фанам, что мы трахаемся во имя Сатаны.—?Это не их дело. Они должны бояться, а не лезть к нам в постель.Пелле отпустил мантию, и она чёрной волной соскользнула с плеч. Хотелось сказать много чего. Говорить и говорить про пилу. Про то, что он мог бы немного побыть трупом. И что Евронимус мог бы?— раз уж не хочет на самом деле им стать. И что…—?Дэд,?— норвежец больно ткнул его в плечо. —?Молча. Валим. Здесь чужие.Евронимус схватил его руку?— и Пелле первым рванул куда-то вперёд. В рваных брюках, в мантии на голое тело, с крестом, который бил по груди,?— под стук чужих каблуков Ойстейна.Они бежали, беззвучно смеясь.И впереди была тьма.