Бутон. (1/1)

- Так а от меня ты что хочешь в итоге, Джордж? - Ничего. Уже ничего не хочу. Не сказать, что ему приятны эти вечера. Будет вернее сказать, что он вообще не имеет права так проводить свободные от дел часы – мало того, что подвергает риску всех окружающих людей, так еще и своих друзей губит в попытке залить собственное горе. И подумаешь, что градус ничтожно низкий. Ему важна сама суть, сама атмосфера происходящего. Этот бар, в который он приходит каждое двенадцатое число месяца, - день, когда он осознал, что болен, по уши болен, - который уже пропитан болью, который помечен на дверях маленькой предупреждающей наклейкой как место, безопасное для таких, как он. Специальные люди с иммунитетом в качестве обслуживающего персонала. Толпа убитых морально, истощенных от этой постоянной борьбы людей. Пропахшее алкоголем дерево, местами успешно сгнившее. Безусловно, маленькие соцветия, выглядывающие из разных уголков заведения, придавали большей атмосферы. Но ровно до той поры, пока не вспоминаешь о их природе, о том, откуда же среди столь шумного, забитого и загрязненного города взялось буйство растительности, прямо в помещении. Джорджа уже тошнило от этого места. Вилбура тоже. Но, тем не менее, они раз за разом приходили сюда, пили, рассказывали друг другу о делах насущных, пытаясь отыскать хоть каплю надежды, хотя бы крупицу понимания. - Так, а…ты как? Как Ники? - Прекрасно. Как видишь, цвету себе потихоньку. Ничерта не поменялось с прошлого месяца. Ни хуже, ни лучше не становится. - Всяко лучше, чем если бы тебе с каждым днем плохело. - Проживу немногим больше и не особо мучительно сдохну. Стоило бы ей за это спасибо сказать, знаешь. У Вилба тяжелая история. Такая, после которой перестаешь сокрушаться над своей, целиком погружаясь в его горе, испытывая и прекрасно понимая каждую крупицу, каждую мелочь, потому что сам проходишь через подобное. Ники прекрасна, безусловно. Олицетворение всего волшебного в этом мире, легкости и невинности, искренности и честности. Джорджа не особо интересовали девушки, его никто в принципе более не интересовал, но с ней он был рад переговорить в общем голосовом чате, или же просто тихо посидеть на ее стримах, вслушиваясь в мягкий голос. Относился к ней скорее как к сестре, как к близкой подруге, хотя в жизни своей никогда не общался с ней больше часа за раз, но чувствовал словно ментальную связь. Словно их объединяло что-то очень сильное, ему непонятное. Она знала о его недуге. Она была тем самым человеком, чья привязанность к больному только выросла, и не ведомая чувством вины или сострадания, а искренним желанием помочь близкому, стать чуть большей частью его жизни, чем до этого. Вилбур поворачивается к нему, опирается головой на руку, помешивает в стакане вязкую жидкость. Там градус определенно больше, чем у Джорджа. - То есть Ник знает? - Ага. - И Дрим собирается к тебе? - Ага. - Не думаешь, что это как-то связано? Голд – тот еще любитель поиздеваться, часто делая очень больно своими словами. Но чаще его слова наталкивают на весьма интересные мысли с не очень приятными вытекающими выводами.Что если он действительно уже знает? Знает, купил билеты, приедет и будет разыгрывать этот никому ненужный спектакль, от которого веет за километром фальшью и жалостью? Чтобы немного продлить ему существование жалкими попытками утешить, подарить любовь, которой между ними не бывать никогда? - Ник предлагал…операцию. - Не думай даже.Джордж дергается от того, насколько холодно звучал Вилбур сейчас. Сколько горечи проскользнуло в голосе, насколько сломленным он выглядел. Словно когда-то в один момент лишился абсолютно всего. А так и было, собственно. - Ты даже представить не можешь, насколько ужасна жизнь после операции. Из его руки проклевывается маленький цветочек. Незабудки такие яркие, по сравнению с его белыми пушками на запястьях. У него-то уже все усеяно соцветиями, и на шее, скрытой обычно шарфом и открытой в такие вечера, все абсолютно в них, маленькие стебельки проклевываются сквозь бледную кожу, обкручены вокруг его сонной артерии, пульсируют, заставляют дрожать от вида общей картины. Так выглядело отчаяние. Человек, искренне хотящий просто творить, просто принести хорошее в эту жизнь, ухватившийся за единственный шанс. Но даже он никак не помог.Вилбур Голд был действительно интересной личностью. Джордж же был бесполезен. - Весь мир становится черным. Не серым даже, а просто черным. Абсолютно ничего не испытываешь, только и можешь, что пялится в стену сутками напролет, и тебя не хватает даже на просто дышать, не говоря уже о какой-либо деятельности. Все становится бессмысленным. Ему больно, ужасно больно. Это замечает даже бармен, с сожалением смотря на кудрявого и прикрывая воротником белые бутоны пионов. Все вокруг страдают. Вилб хватает Дэвидсона за руки, оглаживает пальцами одуванчики, прикладывает руку к пульсу. Смотрит на чужие цветы как на благодать божью. Как на собственное сокровище.- Не смей, слышишь? Лучше смерть, чем то, через что прошел я. Зачем жизнь без эмоций, Гоги? Зачем тебе обычное существование, которое превращается в один сплошной временной поток, и ты его уже не ощущаешь, потому что тебе плевать, плевать на все на свете. На друзей, на семью, на кота на своего будет плевать. На твои любимые игрушки компьютерные, на прогулки перед сном, на велосипед. На этот чертов бар, в конце концов! Переходит на крик, но Джордж понимает. Он понимает, каждое его слово, он прекрасно осознает, как работает его сознание сейчас и как будет работать после. Как его любовь к одуванчикам на грани с помешательством превратиться в бесконечную тоску и апатию, и все в мире потеряет смысл, и на все станет слишком даже все равно. На Дрима, на его родного. На его милую хвостатую подругу, ожидающую его в одиночестве дома. На любимые шторы с желтыми пятнами. На зеленый чай с апельсином. На все, что когда-то так любил.Действительно, а смерть уже и не такой плохой вариант. Он заходится кашлем, страшным кашлем. Носители роз даже так не надрываются, как Голд сейчас. Падает на пол, к нему подбегают работники, что-то наперебой говоря, расспрашивая его о происходящем. А у Дэвидсона только отвратительный писк в ушах, когда в происходящий вокруг хаос вклиниваются работники местного госпиталя для таких, как он. Иногда возникает ощущение, что они – отбросы. Такая иррациональная мысль, если быть честным. Это же элементарный вопрос о общей безопасности, простой кашель кого-нибудь из них может повлечь страшный хаос, просто мучительные последствия для всех. Поэтому и госпитали отдельные, и работа на дому. И добровольно-принудительная изоляция с доставкой всего необходимого на дом по нужде. Все ради людей. Только вот у него самого чувство, будто от его смерти только легче бы стало. Будто его жизнь – жалкая, ничтожная, вообще ничего не стоящая, словно бы умри он и все возрадуются только. От таких рассуждений выть хотелось, хотелось вскрыть себе вены самостоятельно, чтобы куст внутри пророс, выпустил пух, чтобы семена уплыли по вентиляции по всему дому, чтобы все, кому было плевать, пережили эту боль тоже. Мысль эгоистична, но таковы последствия недуга. Эмоции в разы сильнее подавляют логику, и с этим процессом абсолютно ничего не сделать. Вспоминает Дрима. Он давно ассоциируется со светом, может, не таким невинным, как Ники, но все еще наполняющим жизненным смыслом. Был тем самым светом от далекой звезды, столь далекой, которую порой даже не видно. Но такой яркой, с которой может вспоминаться давно почивший родственник – мать, отец, брат или сестра, дедушка или бабушка, тетя, не имеет смысла. Память о них печалит, но в то же время дает сил продолжать, делать то, что делаешь. Не останавливаться.Джордж и подумать не мог, что на закате своей жизни так близко будет к своей собственной звезде. Писк аппарата, гудение приборов, мирное дыхание человека с кудрями в крови. Врачи обещают, что жить он будет, но если что пойдет не так – срочное хирургическое вмешательство. Вилбур так долго бегал от этой апатии, а она все равно так глупо настигла его, прижав к углу. Его добили алкоголь, музыка, тяга к жизни и Она. Джордж просто хочет верить в то, что Вилб выживет. Цветущие должны держаться вместе.