VII (1/1)

Едва заря занялась, вышел пахарь в широко поле неоглядное. И стоит посреди оного чахлый Еремей, в руках трясучих соху держит: мнёт ее, теребит - рукояти пальцами перебирает, а руки сами так и опускаются. Как ни бился с собой мужичонка, рало к земле тяготит безрадостно, словно пуд медяный тянет, и в душе горемычного щЕмит что-то. Чует старое сердце, что беда надвигается неминучая. Только делать нечего: невзгодье общее и стар и млад гонит на сеево, да батрачить заставляет пуще прежнего. Еле тащила дышло кляча дряхлючая, выщербленный лемех по кочкам-каменьям скрежещет звончато. У Ерёмы по лбу пот градом скатывает, точно в полдень июльский знойный. А на дворе-то мелкий холодный дождик моросит, даль морскую мглой затянуло, как по осени бывает.Пашет закуп. Умаялся. Брюхо совсем его подвело. Отдохнуть бы да хлебушка пожевать, что за пазухой спрятан: "Нееет, поработаю до полудня, опосля полакомлюсь", - думает.Обаче работа спорится, егда сила есть, а у бедного крестьянина сил мало и голод его донимает. Куст боярышника отдохнуть манит, от дождя укрыться влечет. Остановился Ерёма, краюшку из-за пазухи вынул, обозрел, понюхал: "Съесть может? Добрый хлебушек, из ржи чистой, хоть и черствый, а корочка вкусно пахнет... Токмо до обедника еще ой далеко... Ах, умну сейчас - авось, не дотяну... Нет, обождать надо. Положу-ка я лучше хлеб под куст: пущай не соблазняет".Обернул краюху льняной тряпицей, чтоб сырость весенняя не пропитала, засим опустил на межу и сызнова хребтину свою гнет, по бокам не зракает. Да скакнул всадник перед мордой конской косматой; шарахнулась кобыла в сторону - упряжь порвалась, плуг изломался. То кыпчак окаянный завидел, как мужик бережно сокровенный кус прячет, а сам опять за соху берется - тут половец поразвлечь себя и надумал.А измученный, перепуганный ратай уставился со слезою на краюху свою растоптанную, в грязь и сырь вогнанную: потешил себя тать, ай потешил, да к прибрежью коня навострил.- Боже праведный, - воздев руки, мучительно выдохнул Еремей. - Пошто допускаешь, шоб русские князья половцев на Русь водили? За какие грехи караешь так? - подслеповато вглядываясь в тяжелые небеса, простонал длинноволосый седой старец. Никто не ответил ему. Вокруг царило безмолвие. Из последней силушки крепко старче сжал кулаки. Он ощутил, как пламя гнева стремительно распространяется по его существу и разгорается там все сильней; как вскипает кровь, выжигая его изнутри. Мгновение сердяга стоял будто вкопанный. Воздух дрожал. С каждой секундой росло в нем желание неумолимое бить, топтать, ничтожить, крушить - себе Ерёма больше не принадлежал. Но что мог сделать ОН против такой мощи?! В коне концов он просто старик.И надломилось в нем что-то. Губы дрогнули. Лицо скривилось и стало больше походить на печёное яблоко. Не в мочи издать хоть какой-либо звук - изо рта его вырвался страшный утробный всхлип и слюна брызнула на черновую рубаху.Согнувшись, осел мужик: рухнул на колени, уперся челом в землю и повалился на бок. Стиснучие легкие с трудом позволяли вздохнуть: "Стар ты и слаб Еремей"...Ополоумев от невыносимой боли, но боли не плотской - душевной, принялся старик по земле кататься, траву деснами неистово драть. Потом, лежал он на брюхе и глухо рычал, ногтями рыл комья, терзая себя в исступлении. А после, затрясся в рыданиях, выкричивая из себя всю кручину свою многолетнюю, да выливая ее в горючих слезах. Плакал оброчник навзрыд, взахлеб.Вот, плечи его стали все меньше вздрагивать. Изнурив себя плачем и утираясь грязным рукавом, размазывая по лицу тусклый вязкий песок, он шевелил разорванными губами и просил у родимой земли прощения. Его последнее "прости" одним пыхом разнеслось над всей необъятью и долго еще летало над просторами вольными тогда, как волны шипящие безжалостно били тело Ерёмы о скалистый утёс.***Исправно рыскал волк в нерадушной всхолмлёной степи. К самому солнцу ходил - туда, где ежевЕчерне на ночлег оно спочить укладывалось. То ведь всюду коло ясное светит: и все ему ведомо, все видимо. Полысевшая, вытоптанная луговина была густо усеяна трупами, над коими неумолчно гудели серые мухи, а под самым сводом лазурным воронье громко граяло, поживу меж собой остервенело деля. Едкий смрад гниющей плоти нестерпимо вонял, забивая нос и помрачая сознание. По пологой плешине, посреди жатвы кровавой бродил скиф угрюмый стараясь не наступать на мертвые, скорчившиеся клубками и подтянувшие колени к животу, останки. Он жадно глазами впивался в лежавших людей: яд в себе скапливал.Лохматый подол редких туч угрожающе пурпуром красился от луча красного солнца закатного. Ровно само оно сполна кровью насытилось.Внезапно, средь тлетворной, чадившей массы, углядел Куница смутно знакомое ему лицо. Красивое, младое - оно теперь невозвратно застыло в мучильной гримасе.- Белава...- Оле тебе, шакал, - зашелестела девка губами синюшными. - Пришел твой черед из купели судьбы испить, - сверкнула в глазу ее искра недобрая и в миг парень обнаружил себя в ряду своих, покамест живующих.И узрел он, как под стрелами, в сумяти, разбегается племя его врагом окруженное. Как скифы врасплох засталые, устрашенные, обозы бросая свои, кидались к закраине беспорядочной тесной толпой. Да настигали отсталых половцы и нещадно добивали их. Клинки впивались в спины степняков, отсекали им ноги и руки, и головы.И познал скиф, как безжалостен супостат, копытами зверя взбешённого вдавливая в землю человеческие тела; как под тяжестью крупов конских хрустят кости и черепа; как уходят они под напором все глубже, скрываясь в траве-ковыле; как взрытая сотнями ног и копыт изведённая стонет матушка степь.- Довольно! Довольно, - рвался из горла крик без удержу, перешедший в сухой хрип и проклятия.Изможденный, посрамленный, низал Куница на ливень вражьих игл жалящих и душила его злоба лютая:"Вот каково это: терять то, что так дорого... Но зазорно тебе, подбери возгри свои, ведь волки не плачут, не к лицу им людьми притворствовать... Ничего, время придет - поквитаюсь, сочтусь, дай только срок", - шипел парень возле бренного в кольчугу воина облаченного. То на скифа провалами черными пустых глазниц Лютобор взирал пристально. Под кожей его копошились черви белёсые, кое-где из открытых гниющих ран вылезая наружу гадостно.***ВысОко поднялся день погожий над весью. Позолотило солнце крыши рыбацкие, а как перекатило оно зенит свой полуденный - нервно заголосил в башне колокол. Вот, звук его последний ввысь ушёл; ударился о купол небесный, где курились облачка прозрачные; разлетелся, превращаясь в брызги, прямо в сердце Татьяны вонзившиеся; и затих. Прозвучала и оборвалась мелодия, и в сердце что-то оборвалось. От чего-то грустно ей стало, засосало под ложечкой. Обернулась она, взгляд полный тревоги из-под ладони в дол бросила и побледнела лицом.Замаячил на лошади всадник понурый, а позади его мешок с боков конских свешенный. Не торопко едет он: знает, что весть везет скорбную. Ему б коня развернуть и в галоп обратить, да боярина хозяйке надлежит воротить. ***Высыпал люд к распахнутым створам парадных ворот, протяжно завыла голытьба. В один невыносимый хор смешались и вопли, и рев, и стенания.- Пусти, - повелевает Татьяна, подойти хочет - не пущает скиф.- Нечего там смотреть, - молвит Куница ей.- Открой саван, покажи мужа! Як не он, - взмолилась баба не своим голосом.- Он, боярыня, он голубушка.- Так не кажешь пошто?- Не я первым нашел...- Покажи, инак, сама поглядеть хочу!- Сердце не выдержит: лик его почти склеванный.- За меня не реши, - ошалелая, порывается к мужу Татьяна.- Ослабь хватку, скиф: женское сердце не остановишь. Уж коли решило что, так ничему не встать на его пути, - кивнул парню Демьян утвердительно.И сметая с ног всех и вся, не обращая на слезы внимания, что застилали ей взор растерянный, не смахивая их рукой, Татьяна бросилась к Лютобору. Обмякла фигура - осутулилась; опустились руки - обессилили; склонилась к нему боярыня и зашептала над ним, что толь двоим им ведомо."Ты покричи, Танюша, оно может легше будет, ибо слеза - есть благо язвленной душе" (от автора).***Во степи, во долине мертвых, что легла недалече селянщины погребальный курган замышляли для боярина Лютобора славного. Желая, как можно лучше снарядить его в свой последний и долгий путь, други и братья в яму складывали: кто утварь нехитрую, кто меч, кто шелом и червленый щит. Женщины к тризне готовились, возмужалые парубки к шутовскому ристалищу, коль усопший при жизни воеводою был.***- Не верую своему оку, пошто поганый в хоромах святых наших? - взбеленился преподобный отец Аксён.В ветхой часовенке в одну клеть у гроба с покойным стоял невысокий коренастый попик с брюшком. В руках своих он держал кадило с тлеющим ладаном, угли в котором уже порядком остыли и фимиам перестал возноситься к потолочине. Святе отчаянно старался раздуть их, до предела надувая свои немалые щеки, но угасший огонек не поддавался ему.- Погодь, отче, дай хлопцу проститься, - беспечно отмахнулся от черноризника староста.- Запомни тебе мой глагол, Демьян: зверь остается зверем. Где-то внутри у него теплится искра, коя вспыхнет одначе ярым пламенем. Ты на него лучше узду понадень, - изрек свою хулу поп.- Значит Куницей вещают? Даа... трудно небось с именем таким по христианской земле ходить, покрестить тебя надо бы, - так, сам с собой рассуждаясь и пялясь в гвоздевое распятие, отец Аксён, подошедши к скифу и покопавшись в дебрях своей черноризни, извлек оттуда маленький золочённый крест, желая осенить им язычника. И едва успел протянуть поп: "Господи по-о-о...", - как парень перехватил руку дьякона и резко отбросил ее в сторону.- Не згодно, чернец! Убери чертогон, - Куница перед священником аки ёж вздыбился.- От ты охальник! Яко у тебя язык поворачивается такое ректи?! Да в божьем доме-то! - у дьячка с этих слов аж дыхание сперло. Он захлопал глазами и на парня уставился.- Холодно в твоей церкви, поп, словно то холод смерти. Верно нет здесь никакого бога - безысходность одна, - испытывая чувство какого-то угнетения Куница овел взглядом сие вместилище: со всех сторон его кололи немигающие холодные лики христианских святых, строго блюдящие за молящимися с икон. Даже запах свечи и ладана заглушался запахом этого холода.- Ээ, поглянь, как на Руси процветает иноверие! Дерзок без меры ты, грешник! Вместо того, шоб в церквах молиться о спасении души своей - ты костры дьяволу жжёшь, вокруг них беснуешься, - прогудел задетый Аксён.- Не тебе корить меня! Сам когда-то язычником был, русич, помнишь ли? То была твоя истинная вера и вера предков твоих, и их предков! Да позабыта она теперь, на чужую променяна - на заморскую. А на кой она тебе? Своя не гожа почему стала? Я веру родную берегу, хоть и не дельна она тебе, не вкусна многим. Мои корни - где вера зачалась моя. А у тебя корни здесь, а вера оттудова пришла. Нелепость, заковырина получается, - бесстрашно перечил попу непокорный скиф.- Много ж тебе молиться теперь, свинья грязная, - брюзжал по стариковски еще не старый дьяк. - Каяться много, шоб вакханалий опосля, да распутства и блядства было тебе место в раю.- Мне милее кипучую, полнокровную жизнь прожить меж морем бескрайним и степью привольной, чем в храме твоем безвылазно челом полы отбивать, - цедил сквозь зубы Куница, стоя перед попом и выслушивая его монотню.- Прости, Господи, заблудшего раба твоего, - закрестился Аксён, тряся своим брюхом, а распятие так и подпрыгивало у него на груди.- Тьфу, - от обоюдного непонимания плюнул скиф. - Нет больше мочи внимать тебя, дьяк. Ты свои грехи сребролюбия и чревоугодия посчитай, - парень поправил белый холст, коим покрывался усопший; чуть дотронулся скрещенных на груди рук, проступавших сквозь ткань, и заспЕшил к выходу.- Недопущаю, шоб во церкви богохульствовали! Изыди бес! - допечённый поп пуще закрестился и вдогон обмахнул язычника мокрой крапильной метелкой.*** Вне часовни солнце уже задевало далекие верхушки курганов. Тянуло сырой землей распаханного под жито поля. Да знаешь ли ты, чем пахнет земля? А пахнет она влажной душистой прелью, вспоенной прошедшим дождем; клубящимся предвечерним жемчужным туманом и свежестью. Земля пахнет так, как может пахнуть только земля! Куница страстно вдохнул этот сладкий ядовитый дурман, этот блаженный живой запах, которым захотелось дышать вечно.У старого погнившего возка, одним колесом завалившегося на стену кошары, дымил трубкой высокий темнокудрый вой. То был воевода Порфирий Свист, как и многие приедший к поминам.Горбатый костистый нос, длинный ус под ним и тяжелая нижняя челюсть выдавали в Порфирии его сильный характер идущего напролом. На целый локоть возвышался он над сгорбленным тяжким бременем дум старостой и что-то гласно толковал ему.- Да что ты! Прям так и некому дом родный отстоять?- Была бы дружина - крови меньше б было, но взять ее негде. Вот и мОлю тебя о помощи.- Буде тебе помощь, отче. Невелика, правда, но буде. А ты у себя пошерсти, авось наскребется вой пособить згодный. Да хоть вон тот, - кивнул Свист широким своим подбородком в сторону пригожего молодца и сщурился, стараясь издали рассмотреть его. - Эй, ты! - Порфирий негромко присвистнул, - иди вборзе сюды!Приметив, кого покликал Свист, Демьян закашлялся. Опершись спиной о мокрые набухшие бревна городьбы и наблюдая, как к ним приближается Куница, староста вдруг замолчал, а на скулах его задвигались желваки.- Как звать тебя, удалец? - справился Свист, воззрясь на хлопца.- Куница.- Имя како у тебя чудно! - поширше растопырив доселе свой узкий прищур, подивился Порфирий. - И чай-то рожа мне твоя знакома?!- Я скиф, - ни сколь не смутившись ответил парень.- Ты, что же, со зверем теперь якшаешься, Никанорыч?, - в раз посуровев, серчало обратился к старосте Свист и замахнулся было вожжами на язычника.- Негоже, Порфирий, людей без повода бити, - на пол пути пристановил его руку Демьян. - Негоже, еже человека, а шакала поганого выпороть надобно, чтоб шкура клочьями с него свисала.- Не все люди одинаковы, яко и звери. Свой он, - впритрудь выдавил из себя старик и чуть тише присовокупил: "Теперь, почти, что свой". - Назвал его Лютобор "верным другом". Свела их судьба в не добрый час: испытания и трудности породнили, днесь душа у них одна на двоих.- Оле, Демьян, пес тебя изгрызи, - громогласно выпалил Свист и нехотя уронил руку с вожжами.- Прости прегрешения мои, старче. Многое переосмыслил я, переобдумал. Благодарствую тебе, что попрощаться дозволил с боярином. Но боле оставаться здесь не стерпимо мне и в глаза твои смотреть еще совестно. Пора в степи раствориться, чтоб людей не пугать, - Куница покосился на воеводу, смерил не малый его рост и усмехнулся.- В стаю воротишься? - спросил Демьян.- Так нет больше стаи! И того, что домом зовется. И семьи моей волчьей нет. Всех половцы перебили. Отошла братия к праотцам, терять мне уж нечего. Не сдержать боле груз ненависти, слепит сердце желание мстить.- Хо-хо-хо, - рассмеялся Порфирий во всю свою глоть. - Это сколь же ты нагреховил, абы всё потерять!?- Полно гневаться, утихомирься, - мягко выразил староста, желая сгладить повисшее в воздухе неудобствО?- Утихомириться меня просишь? - взревел тут воевода и суетно расстегнул боевое оплечье. Развязав рубаху и стянув ее через голову, Порфирий оголился, показывая могучую свою спину. Наличествовали раны на ней и от меча, и от стрел, и от акинаков скифских рваные раны имелися. - Зыркай, инак, собратом твоим вельми язвлен я был, - и одним рывком Свист вырос перед скифом. Он мигом схватил его за шею и прижал к стайне так, что ни пошевелиться, ни дохнуть парень не мог.- Не содей глупость, Порфуша! - перепуганный таким пылом Свиста надрывался Демьян, краснея шеей. - Взываю к тебе, Порфирий! Намедни другая беда на нас движется. Не остановим ее - и ты свою семью потеряешь, - староста, стремясь унять такую медвежью свирепость, лишь повис на толстой заскорузлой руке, подобной ветке огромного дуба.Но гудела, ныла воспоминаниями встревоженная душа воя. Обезумленный Свист метался в сомнениях то послабляя, то сжимая сильнее свою пяту на горле скифа, точно аркан. - Опомнись, Порфирий! Да, негоже он деял, но деяния каждого из нас бывают худые и добрые. А коли проснулась в звере совесть - то не зверь он больше. И, вскорости, человек дремлющий в нем от забвенья очнется: ибо совесть предостерегает нас от зла и направляет на путь добра.Стоит скиф в стальные пальцы закованный, глаза выпучены, ноздри раздувает, вот уж лицом белеет, но взгляд выдержанный, полный решимости не сводит с противника.- Ты, боярин, в праве сердце держать на меня, - сипел Куница. - Таче ворог у нас теперь общий. Знамы хитрости мне его и слабости. Дозволь к плечу твоему обок встать, меч вместе поднять - изготовиться к бите. Лучше здесь с честью умру, еже Арес не дарует победу.В глазах Порфирия застыло безграничное удивление.- ... и велика ли сила у них? - подкручивая ус, густо пробасил Свист.- Велика аль нет, да без зиждителя сражаться не станет. Отрубишь змее голову и перестанет хвост ее извиваться.- А ты, сучий сын, смелый, одначе! Много в тебе буести! По душе мне таки, - осклабился Свист, восхитнувшись бесстрашием скифа, и перста мозолистые свои разжал. - Но вот что: ведаю я, как волк разъяренный умирает сомкнув челюсти на горле врага своего. Гляжу в глаза твои, боль и ярость в них вижу и мнится мне, что в битве таков и ты. С малой кровью, с большой ли, но очаг родной отстоять придется. Дай-ка, Демьян, ему рубаху чистую и мечь, что поострей, дабы было чем защищать землю русскую.