VI (1/1)

Богата любовь. Как многогранна она в своих проявлениях, как неоднозначна и противоречива, извечно балансируя между счастьем и болью, между светом и тьмой. Во имя ее затевались войны или строились города, творилось великое или деялось страшное. Ее воспевают, ее пишут, создают в куске глины, желая проникнуть глубже, разгадать все ее тайны. Но в любовь не входят и не вступают - в неё падают. Как в омут - с головой. Стоя над пропастью неизвестности, делают шаг вперёд... и падают вверх.Она безжалостно ломает любые преграды; способна преодолеть непреодолимое и совершить невозможное. Именно так шли в бой, побеждая многократно превосходящего противника. Именно так вселяясь в человека, она начинает менять его изнутри. И чем сильнее разгорается это чувство, тем больше меняется человек. Светлеет темная душа, размягчается черствое сердце, очищаются мысли и помыслы, изгоняются страх, зависть и ненависть. Злые становятся добрыми, жадные - милосердными, несчастные - счастливыми, ведь любовь окрыляет, а горделивые - смиряют гордыню, открывая себя великодушию. ***Каждую минуту скиф мыслил теперь о ней, заветных встреч дожидался. Томительно ждал, когда дотронется до ее руки, обнимет тугое, трепетное тело. Он пьянел, вспоминая бурные струи водопада ее непокорных вороных волос; представлял живые, лучистые глаза, кои являли собой истинное украшение ее лика; чувственные губы - манящие, требующие; рисовал в воображении упругую девичью грудь, бедра, колени, тонкие щиколотки и маленькую аккуратную стопу, припорошенную сырым песком. Так, всякий раз, когда всходила луна, светом своим окатывая рассыпанные по небу звезды; когда затихали дворы и улицы, погружаясь в дремотную тишину; когда заканчивали голосить сторожевые била, оповещая, что кончился день, что зашло весеннее солнце и людям пора спать, а кое-где в оконницах еще пробивался огонек коптившей и потрескивавшей лучины; когда укладывалась приморская весь и всё медленно погружалось в сон - волнительно внимал парень звукам ночной природы, пытаясь угадать в них перестук конских копыт. А уж как девица показывалась, любовался Куница точёной ромейкой, величаво гарцующей на буланой кобыле. И сплетались руки, прижимались друг к другу молодые разгоряченные тела; уста сливались в пылком поцелуе, туманящем разум и забивающем дыхание; скользили пальцы его по хрупкому стану, животу мягкому, окатым бедрам. И забывали они, что есть города и села, что есть люди с их радостями и горестями, и были они в этом мире одни, и все вокруг было ихне. И долго молчали друг с другом. Да и зачем слова тем, кто соприкоснулся душами.- Не надобно, скиф, не вводи во грех. Толь венчаным можно, - опосля смущенно опускала девица глаза долу, но поддавалась вперед навстречу ласкам, дышав чаще прежнего.- Чертовка гречница, бесовская дочь - полнишь меня ты дрожью похоти и нетерпения. Разум мой заняла, все мысли другие вытеснила, - прерывисто выдыхая тягость, что долго владела им, сжимал ее Куница в кольце своих голодных рук, но мало ему того, всю целиком желает, мысли толь вокруг того и ходят - вертятся.- Тебе спочить потребно, - беззвучно шептала Кудряна припухшими, целованными им губами, ускользая из мужских ненасытных объятий.- Ах, девица, искушаешь ты меня и дневно и ночно, на яву и во сне, - усильно топил парень в себе желание плотское, кое отзывалось в нем мучительным напряжением и сладостной болью.***Шел 1___ год. Не было на то время спокойствия на Руси. Изнывала земля от усобиц и растущих крамол княжьих. Из-за их враждования сколь крови христианской рекой полноводной вылилось!Меж многочисленными княжескими родичами велись в те лета постоянные распри за уделы да за земли русские. Обуяла их жадность жгучая, озлобились друг на друга, от того все чаще кровопролитием рассуждалися.Мнили яко бы к своей вотчине припахать еще град да предградие. Вот и метались от одного посада к другому, воев водили с конца в конец: много люду за интересы свои положили. Где кости теперь их белеют, какая трава меж них растет?!Распаленные злобой этой, словно собаки, грызлись они, точно кость поделить не могут. А простому мирянину житья спокойного нету. Иной раз он и сам не ведал, в чьих руках ноне шкура его да клочок землицы родной.Добиваясь своих прав, особо буйные и жестокие нравом князья призывали в пособие себе кто половцев диких, кто берендеев корыстных, торков, ковуев, кто еще кого. Победнее и помельче князьки дружины собирали из беглых и бродников. А еще того хуже: не хватало денег порой и дозволяли князья в уплату долга пограблять осажденные ими города и волости. Особо тяжко было, егда войны затевались летом: гибли хлеба под ногами сапог и копыт. Что же до Гориславича - Олега Святославича - князя Тмутараканского: то не раз сей беспокойный князь в междоусобия половецкую братию на Русь святую приводил, да куски родимой им раздавал. Так вытеснялись многие кочевые народы степей половецкими ханами.***Нахмурилось утро облаками вязкими, ветром стылым на всех обозлилося. Все потому, что день - еще вчера по-летнему знойный - сегодня запамятовал где-то свое тепло, оставшись в прежнем дождливо-весеннем настроении. Низко летали чайки над степью, шкрябали спинами поникший небесный свод, да горланили ему громко: бранились, что не дает им выше подняться, солнцу привет передать. А солнце знай сопит себе в белопушистой своей колыбели, ни один бок румяный земле не кажет - нет ему дела до чужих забот.Всплакнулось природе грустью щемящей, словно беду каку предчуя неизъяснимую, и заломило на погоду старое тело Демьяна, закрутило суставы до рези в глазах. Долго промаялся давний вой, ужом на печи извивался, а как отпустила его боляка - вборзе к боярыне засобирался о решении своем обсказать. Да приближаясь к подворью, сквозь мутную кисею дождя, заслышал староста у огорожи плетёной чертыханья и ругань: то у хаты Лютоборовой рой собралси, каждый глагол свой нес. Толпилась челядь у самой вереи: поочередно прикладывали ухо, вслушивались, о чем там шла речь и, передавая услышанное остальным, тихо высказывали слова нелестные да угрозы робкие.- Чую, снова не буде земле покою, - осмело брякнул старческим, срывающимся голоском пожизненный закуп Еремей, прилипнув к двери всем своим тщедушным телом.- Дай позрить, что тамо деется, - молодой обельный холоп Селифан оттеснил сухопарого старичка могучим своим плечом и приник к щели вострым глазом. - Кто есть сей муж нарочитый? - спросил он, толкая легонько в бок почти прозрачного Ерёму.- Сей скользкий боярин есмь верный княжий бирич Жирослав, - причамкнув иссушенным ртом, ответил старик.- Могучий бирич у князя! - пророкотал бочар Прокоп, занявший свое место у замочной скважины.- Объемный! Твоим кадкам почти ровня, - смешливо дополнил Селифан и широко улыбнулся.В поместительной стравнице за общим столом сидел Жирослав Бойко. Развалясь большим своим телом на лавке и далеко из-под стола отставив ногу в брусничном сапоге из хзы, да примостив ее на липовый чурбан, переводил он дыхание и отдувался.- Кажись, задуха у боярина.- Мнится мне, меду много трескает плут, аж пуп к кафтану воно прилип.- Вести привез - чай не добрые. Гляди, рыло како довольное, побей его гром!Маленькие хитрые глазки бирича норовито сновали по углам клети, проскальзывая домашнюю утварь, стены и то, что на них висело. Сундуки и ларцы, поставцы и пряслицы, убрусы и ширинки, расшитые красными цветами - все пощупал своим пронырливым и любопытным взглядом Жирослав, засим растянул жидкие усы в обильной улыбке, обнажившей его редкие пожелтевшие зубы.Сальное лицо-блин жирными губами жадно припадало к кухлю с пивом. До того жадно, что хмельное пенистое пойло стекало по круглому подбородку на золотую фибулу, коей на груди была застегнута добротная васильковая епанча, огибающая рамены с двух сторон, и весомыми каплями проливалось на медолюбивое пузо боярина.- Ну-кась отсель, - к двери сквозь толпу пробирался припоздалый староста. - Нечего деять вам здеся. Рало, точно бездомный, у стайни брошено, а с рольи вас так и вовсе ветром сдунуло. Зерно само себя сеять будет?, - больше от тупой нощей боли ворчал Демьян, посохом раздвигая скопище ратаев.- Да стоит ли сеять-то?! Думается снова собрать не поспеем: все утопчут, ироды! - надтреснутым басом досадливо ответствовал на поспрашание старосты Прокоп, запустив пятерню в кучерявые свои волосья.- Погодь Демьян, знать хотим о чем речет сей свин обряженный, - подхватился с высоты своего огромного роста детинец Селифан.- О новой воле князя глаголить пришел, шоб нечистая его в море утопла, - в глазах Еремея отразилась безысходная грусть. В груди щуплого, ледащего старика появился болезненный осадок и он приложил к тому месту ладонь.- И шо княже распорядил? - отвлекшись от ломоты, настороженно спросил староста.- А то, шо сия земля под твоими лаптями, отче, ныне хану половецкому дарена, кой теперь собирать с нас будет ужо по своему, - удрученно проронил Селифан. - Даа... худо, - подергивая острый клин бороды, вздохнул Демьян. - Вельми худо, - покачал головой и скрылся за дверью.***На большом дубовом столе стояли свещники, дрожали в них обрубки свечей. Одна свеча мигала и дробилась у образа святого Николая, осиявала его суровый тяжелый лик. И, казалось, будто бы сам святитель был дюже недоволен появлением сего посла в своей обители.Густо набилась клеть стареями рыбацкой веси: все лавки собой заняли, кто был стоймя, но место одесную с Жирославом, по обыкновению принадлежное Лютобору, било в глаза своей пустотой. По другую руку от бирича сидела боярыня Татьяна грозовой тучи мрачнее.- В чем повинны мы перед князем? За что обрекает нас, - ровно отчеканила она.- Прогневал Лютобор князя, горько его изобидел, - возмущенно прозвучал высокий звонкий тенор посла. Его на удивление тонкий бабий голос никак не вязался с внушительной внешностью своего хозяина.- Чем же не угодил Лютобор? Много лет верой и правдой служил ему живота не жалея: на баралище с ним ходил, на сече с погаными рубился..., - не успела Татьяна досказать, как вскинул бирич левую руку и направил к ней вытянутые перста:- Содеянное им мне не ведомо, а знамо лишь, что почасту спорил, своевольничал, не подчиняясь распоряжениям. Но раз под половцем теперь будешь - знать лихо уязвил благоверный твой князя великого.- Великого! - горестно хмыкнула Татьяна. И это "хмы" вывело Жирослава из того равновесия, с которым он вкатился в клеть, и словно укус комара, зудяще застряло в его заду. - Крамола нынче на Руси, усобица средь князей сеяна. Днесь один, заутре другой - все едино. Ожадились князья. Каждый желает по боле кусок у другого оттяпать, а споры свои разрешают животами нашими.- Что-то не разобрать мне тебя голубушка. Глупство речешь, да молвишь так, словно от князя своего отрекаешься! - поправил Бойко почасту падающий на глаза чуб.- Еже желает он кости мои в землю бросить и кровью моей полить - то не мой это князь.- Ээ, боярыня, негоже мыслишь! Такие думы головушку твою черемную в петлю приведут; захлестнет верёва прочная на шее ожерельем конопляным, да узелок на ней потуже затянется, - Жирослав покраснел, руки его задрожали.- В этой земле частицы наших дедов и прадедов! Не твой князь здесь лес жег, не твой князь здесь починки первые ставил, не он за ралом ходил, заборола строил. Нет! Не он обустраивал кусок этой Руси, проливая за нее кровь, да бороня от супостатов!- Как смеешь ты князя хаить?! Он с земли твоей нечисть погнал, - хлопнул бирич об колени руками и глазами оширенными в боярыню впялился.- От татей освободил, да половчанину проклятому продал, - запальчиво обронила Татьяна.Тут Жирослав Бойко стукнул кулаком по столу, да так, что все миски на нем подпрыгнули. Задвигались старцы на лавка, зашептались, в борОдах дремучих своих заковырялися. Было слышно, как зашваркали их посохи об пол, кто-то даже в кулак кашлянул.- Ты и впрямь думай, что сказываешь, ибо недопустимо жене сотского ерничать в отношении старшего, - стал вычитывать Татьяну посол, теряя долгий свой чуб. - Утомился я.Жирослав допил, вытер уголки рта, провел по усам, вздохнул и, наконец, встал, качнув своим огромным телом. Лавка под ним загремела и зашлась ходуном. Он нахлобучил на голову шапку с бобровой опушкой и, пошатываясь, пошел к выходу, но скоро снизив свою поступь, продолжил свои поучения уже на пороге, незамедлительно вздев руку и дрыгнув указательным своим перстом:- Где теперь воевода твой ведаешь? Вот и я не ведаю, и никто не ведает, - недовольно пропыхтел, перешагивая высокий по нему порог, и вышел на свет.Ощутив смурь, Татьяну начали придавливать затемненные углы клети, неумолимо захотелось в поле, на свежий и теплый ветер, позрить красу весеннюю, лицо подставить дождю. Приобнял Демьян туго задышавшую боярыню за плечи и, склонив голову, по отечески прильнул губами к ее виску, точно желал похитить сплин.А княжьему биричу помогли водрузить его размякшее тело в седло и дружина из шести гридней направилась к въездным частокольным воротам.***К вечерне земля чуть обсохла. Заблестела, заиграла роса на колючей молодой траве водяной пылью. Сквозь возрастающие разрывы облаков проглядывало плывущее по ночи ущербное светило, выглядывая мелких буках на дорогах. Наигрался ветер за целый день: то дверьми вздрагивал, то в трубах печных диким зверем выл. Растерял он к сумеркам всю свою силу недюжию. Устал. Заснул. Кому теперь было разогнать тяжелый туман, легший над морем и темной равниной. Все стихло. И в этой пугающей тишине, такой душной, тягучей, лишь изредка раздавалось то уханье совы, то визгливый лай степных собак, затеявших драку.- Ну здравствуй, скиф! Вновь свиделись мы, токмо я ужо над тобой нависаю. Знамо, не меня поджидаешь, - вздев голову и глядя сверху вниз, обратилась к нему Татьяна.Кунице будто луч жаркий солнечный засветил - жечь стало.- Здрава ли? - несмело спросил он.- О здравии такой девицы и спрашивать то грешно. Вон она якая - кровь с молоком! Красивая девка, приметная, да мудреная больно. Гордо голову свою носит. Уноши о стать ее эллинскую все глаза обмозолили, хвостами ходят, подступить боятся. А она с ними вишь: холодная, неласковая - об такую зуб сломишь. Никого не привечает, только кивнет и дальше идет стройная да румяная, сердце свое никому не открывает. Делами я ее заняла - по хозяйству домовничает, - тут Татьяна остановилась, глаз лукаво прищурила и прибавила повелительно: "Ты, скиф, девку-то мою не тронь, не до тебя ращена, не до тебя ее берегу. Юна она, несмышлена, в делах любовных невинна совсем."В стеснении парень очи отвел.- Домой мне надобно воротиться. Вельми долго был в ложе. Не болящий я боле, - и порывчато сев в кибитке, принялся натягивать сапоги.- Успеешь. Да и не дом это никакой. У дома крыша твердая, стены прочные, да очаг ласковый. А в шатре твоем мёрзло и мерзко.- Я пленник?- Нет. Волен ты распоряжаться своей судьбой. Но все ж испей сыты да калача отведай, - протянула ему боярыня глечик и краюху душевную, еще горячую. И повеяло от жита этого добротой и заботою.- Не скрою, в ложнице всяк мягше будет, - отхлебнул воды медовой, да рот набивши Куница изрек.Волк ел теплый хлеб и нутро его удовлетворенно урчало, преисполняясь благоговейности к человеку. А имея в руке последний кус, разглядывая хрустящую ароматную корку, внезапно понял он... теперь, точно прозрев, понял, что боги пожелали его возвращения обратно к живым не потому, что не любят, стыдятся али еще чего. Просто знают они, что сейчас его место, его жизнь должна проходить именно на земле.- Зачем живешь как зверь. К чему месяцами с седла не сходить. Так между войнами и жизнь пройдет. Измотан ты от того, что мало знаешь покоя и благоденствия. А жизнь-то короткая, мало ее для человека отпущено. Что держит тебя в степи?- Племя держит. Не гоже ему без вожака оставаться, - призадумался скиф.Где-то, глубоко, рождалась теперь в нем бодрая готовность презирать ложные кровопролитные дела и помыслы. Не страшился он боле бороться с ними. С удвоенностью усилилось в нем желание убедить и укрепить в соплеменниках стремление к добродетели и труду достойному, да сердца их от действий страшных освободить.- Ох, затравленный ты волк, в земле своей почти чужой, - тихой скорбью наполнились речи Татьяны, точно о своей судьбине голуба печалилась.- Ты-то чай ко мне пробралась? Хочешь чего от меня? Не спроста ведь пришла. Да от чего ж лица на тебе нет? Прихворала али? Умолкла пошто? Иль скрываешь что-то?- Верно все понял, скиф. Не спроста пришла, да не с пустыми руками. Глянь, соколика како тебе привела, - воссев обок парня отогнула боярыня край навеса, а там и вправду конь каурый стоит, копытом бьет, клубы пара из ноздрей пускает.Так и льнул скакун к глазу своей холенностью. Восхитнулся Куница крупом конским, поманился было к нему, схватила Татьяна тут руку скифа, крепко-крепко сжала, в самые ему глаза глядит, где-то там в волчьих зраках душу человечью углядеть пытается.- Желамо мне, чтоб поехал ты в Тмутаракань и выведал где муж мой, - очень тихо, точно опасаясь, кабы соседние травины не разобрали ее слов, чуть слышно дыхнула Татьяна.- Давно ли нет его?- Тако, давно его дожидаемся. Уехал, князем призванный, и пропал. Поезжай, сыщи его, вороти домой живого, али мертвого, - и глас на слове последнем дрогнул, свела она зубы меж собой, губы легохонько затрепетали, а в глубинах очей блеснули крупные, словно вишни, слезы, будто и сама мысль изводила плоть.- Згодно, - отозвался медлительным кивком скиф, приметив ее гнетущее состояние. - Просьбу твою я исполню, но взамен и у тебя кое-что выпрошу - во мне ты не сумлевайся, ибо не только мужа твоего ищу, а брата.Подошел Куница к жеребцу, осторожно, с нежностью, погладил его шкуру бархатную, по гриве провел шелковой, шепнул что-то. Пробежала дрожь волной по коню: навострил уши, фыркнул, втянул воздух ноздрями. Одним махом запрыгнул парень ему на спину и, припав к шее конской, да пришпорив бока, с оглушительным свистом пустился во весь опор, подхлестывая его сыромятным ремнем. Глубоко уходили копыта в разбухшую прошлогоднюю прель.- И зри, скиф, чтоб вборзе возвернулся, - крикнула вослед Татьяна и добавила тихо: "Да хранит тебя Боже от стрелы, от меча, от копья", - едва заметно окрестя ослабшей рукой спину всадника.А полотнища стелющейся мари, разрываясь, мгновенно сворачивались за ним в спирали; непочтительные метёлки типчака задорно сбрасывали на окуренную благовонным дымом почву пригоршни алмазов, заставляя насекомых торопливо вспархивать своими крылышками и взметать ввысь.