You're not safe here anymore (1/1)

Дорогой Холмс!Когда Вам доставят это письмо, меня, возможно, уже не будет в живых. Сегодня наши враги вновь применили фосген. Это ужасное оружие, мой друг. Оно действует не сразу, но убивает постепенно и жестоко. Мне всегда казалось, что мгновенная смерть куда милосерднее той, что наступает медленно, и только сейчас я в полной мере осознаю это.Вначале газ душил, не давал сделать ни единого глотка воздуха, однако теперь последствия его применения практически нельзя почувствовать. Стоило мне покинуть поле боя, как всё вернулось на свои места. Остался лишь искажённый вкус. Я не могу курить сигарет, они кажутся мне отвратительными... И больше я не ощущаю ничего. Кроме одного.Данное мне время — лишь шанс что-то исправить перед смертью, увы. Но я очень хочу им воспользоваться. Помнится, Вы говорили, что чувства отравляют разум... Холмс, Вы стали моим ядом. Я писал об этом и раньше, но Вы, стало быть, не видели моего послания. А если видели и решили умолчать, чтобы не рушить дружбы... Простите мне мою глупость.Я думал, что уйду на фронт и смогу исправиться от мыслей. Не смог. Мне не хватило сил, и я с позором это признаю.Остаётся не больше суток, и я хочу сказать, что самым большим счастьем в этой жизни мне было повстречать Вас. Правда. Дело не в Ваших способностях или талантах... Для меня было радостью даже просто находиться рядом с Вами. А в итоге я всё испортил своими чувствами. Пойму, если Вы не простите меня. И всё же я посчитал нужным написать это письмо, чтобы поставить в наших отношениях точку, которой никогда не суждено будет стать запятой.Искренне Ваш,Джон УотсонЯ не помнил, как выбежал из почтового отделения. Не успел. Какой же я идиот! И почему всё в моей жизни складывалось именно так?Мысли вихрем вились в моей голове, но из них нельзя было выхватить ни одной. Признаться честно, я растерялся. Если письмо пришло достаточно быстро, в запасе у меня было меньше суток. Вот только что теперь делать? Как поступить?..Никогда бы не подумал, что скажу это, но я не знал никого, кроме Майкрофта, кто мог бы мне помочь. Говорить с Мэри о случившемся было бы невыносимо для меня. И я ни в коем случае не хотел быть тем человеком, который сообщил бы ей правду о судьбе мужа.Уже через час я бесцеремонно ворвался в приёмную брата, помешав важному совещанию. Меня это совершенно не волновало. Я готов был лично разогнать всех его министров, потому что в тот момент для меня не было никого важнее Уотсона.Брат согласился выделить мне пару минут, но вот когда он стал спрашивать, что случилось... Я понял, что не знаю, как всё ему объяснить. Конечно, я не рассчитывал на поддержку. Нет, нет и ещё раз нет. Открыться кому-то для меня было слишком рискованно. Даже если этот "кто-то" был родным братом. А вот помощь мне была просто необходима.Майкрофт молча выслушал мой сбивчивый рассказ. Я запинался, многократно повторял одно и то же, так что вряд ли мою речь вообще можно было адекватно воспринимать. Однако он слушал, за что я был ему невероятно благодарен.Именно брат был тем человеком, который сказал мне ехать. Без промедления. Я не ответил ему, почему мне так срочно нужно было увидеть своего друга, но этого и не требовалось. Он предложил помощь в том, чтобы попасть на поезд, идущий на фронт. Моё желание объяснить Уотсону, что всё не так, как он думает, было слишком сильно, поэтому я согласился.Наверное, Майкрофт понимал, что я могу не вернуться. Но у нас не было принято как-то выражать свои эмоции. Наше прощание было таким же безмолвным, как и обычно, хотя в душе мне казалось, что брат всё же не хотел меня отпускать.***Утро выдалось холодным, несмотря на то, что на календаре было лето. Стоял густой туман. Я вспоминал отправление Уотсона. Всё было точно так же. Тот же вокзал и то же место... Даже туман. Он, словно верный спутник смерти, провожал солдат в опасный путь.Стоя в их рядах, я вглядывался в пустоту. Из-за тумана мало что было видно, но мне и не хотелось ничего рассматривать. Я не хотел запоминать Лондон таким. Угрюмым, холодным и невероятно одиноким. В моей памяти этот город навсегда остался тем суетливым местом, где повсюду снуют люди, ездят экипажи... И где-то среди них обязательно есть мы с Уотсоном. На очередном деле или же просто у камина в гостиной... Неважно. Мы просто есть, и это главное.Я помотал головой, стремясь избавится от воспоминаний, так навязчиво лезших ко мне. Нужно было думать о дороге. В моих планах было доехать на поезде до места, где сейчас мог быть Уотсон, сойти с состава и... любым способом добраться до госпиталя. Хоть я и понятия не имел, каким.Главная проблема заключалась, пожалуй, в том, что я не имел точной информации о том, где мог находиться сам госпиталь. Ведь после отравления Уотсон должен был прибыть туда, не так ли? Я знал лишь примерное расположение, и это мне нисколько не помогало.В привычном шуме просыпающихся улиц раздался громкий гудок паровоза. Пришло время отправляться...***Состав несся вперёд по полям и лесам... Природа в этих местах была необычайно красива, она завораживала. Я не понимал, как люди могли воевать на такой земле.До перегона, где поезд должен был сбавить скорость, оставалось совсем немного. Трудно описать, что я испытывал в тот момент, когда приготовился сойти. Твёрдое намерение сделать всё по плану и в то же время какой-то необъяснимый страх быть пойманным. Наверное, было ещё что-то третье. Что-то вроде чувства ответственности за свой уход, ведь я бросал отряд... Но всё это заглушало сильнейшее желание успеть увидеть Уотсона.Мне удалось спрыгнуть с состава незамеченным. Теперь я мог поближе разглядеть поле, до этого казавшееся мне воплощением чего-то совершенного. Повсюду таились следы недавно прошедших боёв. Воронки от упавших снарядов и выгоревшие участки травы омрачали прекраснейший вид. Однако я дал себе обещание не давать волю чувствам.На этой испещрённой шрамами земле не было ни одной души. Я шёл прочь от железной дороги, прислушиваясь к каждому шороху. Поначалу всё было тихо, и лишь отойдя на приличное расстояние я услышал тихий голос, чем-то больше напоминавший жалобный зов.Я обернулся. Светло-серая лошадь галопом неслась по полю, нарушая спокойствие высоких трав. Лишь когда она приблизилась ко мне, я смог разглядеть всадника. Это был юноша, лет двадцати, не более того. Он с силой сжимал в руках походную сумку и пристально смотрел на меня, будто силился понять, кто перед ним, друг или враг.Полностью забыв про осторожность, я замер. Словно не знал, что теперь я был не дома, а на войне, где никому не стоило так доверять. И всё же я позволил незнакомцу приблизиться.Судя по всему, солдат признал во мне союзника. Или ему просто было всё равно, кто окажет помощь. Я заметил ярко-алую кровь, что стекала по шее лошади, пачкая белоснежную шерсть. Всадник, оказавшийся посыльным, был серьёзно ранен и едва мог держаться верхом. Он уже захлёбывался собственной кровью, когда судорожно пытался объяснить мне, что было целью его поездки.Наверное, нельзя радоваться такому, однако в тот момент мне всё-таки повезло. Как я понял из его слов, солдат должен был передать срочное послание кому-то в госпитале, но по дороге оказался ранен. Он успел объяснить мне, куда нужно ехать... И с хрипом повалился на холодную землю рядом с лошадью.Серебристая кобыла отшатнулась от тела, но я успел поймать её под уздцы. Немного поколебавшись, я забрал и сумку из рук воина. Лошадь оставалась моим единственным шансом, а не доставить письмо я теперь просто не мог. Вдруг кто-нибудь ждал его так же, как я — писем от своего друга?Вынужден признать, давние уроки верховой езды всё же не прошли даром. Я вскочил в седло и сразу же поднял уставшую лошадь в галоп. Времени на то, чтобы оказать хоть какую-то честь погибшему солдату, у меня просто не оставалось.Перед нами расстилались бескрайние просторы. На них цвели маки, эти алые сокровища полей и лугов. Близился вечер, но солнце не спешило садиться за горизонт: его лучи продолжали освещать наш нелёгкий путь.Не знаю, сколько времени прошло до того момента, когда я искалечил ещё одну судьбу. В отчаянной попытке не опоздать я загнал и без того измученную лошадь. Мне удалось спешиться, а несчастное животное тут же повалилось с пеной у рта, на последнем издыхании касаясь земли испачканными копытами.Её агония вскоре прекратилась. С тихим ржанием лошадь опустила голову на подмятую траву, и всё вновь стихло. Мне было жаль её, несчастную жертву человеческой глупости, именуемой войной. Но я не мог останавливаться. Сняв сумку с седла, я рванул в путь пешком. Большую часть дороги мне уже удалось преодолеть, и это вселяло какую-то надежду.Я бежал, останавливался, переводил дух и с новой силой двигался к госпиталю. Но, несмотря на все мои усилия, первые силуэты палаток на горизонте показались лишь ближе к закату...