6. Стайлз/Митч (1/1)
– Ну здравствуй, братец. Митч – гордый, упрямый, непробиваемый Митч – с трудом заставляет себя поднять на него взгляд. Так боится даже на секунду заглянуть в тёмно-карие радужки напротив. Боится увидеть в них отражение своих – пустых, потрескавшихся, стеклянных. Боится осуждения, отчуждения. Страха, вызванного им самим. Боится ненависти. Господи, нет, пожалуйста, пусть Стайлз его только не ненавидит… ?Не делай это личным. Абстрагируйся!? – голос ментора в голове, но Митч отгоняет его, как назойливую муху. Со Стайлзом это не пройдёт. Стайлз и есть ?личное?. Стайлз смотрит чуть удивлённо, чуть привычно-насмешливо. Слегка вздёрнутыми бровями выражает сразу и растерянность, и радость, и сочувствие, и – капельку – недоверие, но улыбается и молча пропускает в дом. Слишком спокойный и добрый. Митч едва ли это заслужил. Митч заслужил ударов костяшками по скулам – он бы даже не сопротивлялся, серьёзно, – и глухих матов сквозь слезы. Жестких, обидных, режущих выкриков прямо в лицо и захлопнутой перед носом двери. Так происходило в его снах [кошмарах]. Там Стайлз шептал: ?Тебя не было три года?, – и качал головой, а Митч тянул к нему руки и не мог прикоснуться. На рубашке в клетку расплывалось красное пятно, и взгляд цвета корицы становился испуганным, и посеревшие губы выталкивали последние слова: ?Это твоя вина?, – и боль плескалась на дне чернильных зрачков, и он умирал. Его брат умирал. Из-за него. Его брат продолжает светить ямочками на щеках и ставит чайник, убирает со стола и болтает что-то о том, что отец на работе, Скотт в ветеринарной клинике, и вообще сверхъестественные силы, похоже, объявили себе внеплановые каникулы. – Я и забыл, что ты так много разговариваешь, – Митч прочищает горло, опускаясь на стул. Поднимает тоскливый взгляд: – Мне этого не хватало. Стайлз, кажется, тронут. Смущённо пожимает плечами и ставит перед ним чашку кофе с двумя ложками сахара… Митч пил такой в последний раз три года назад. Он тогда уехал в Массачусетс – учиться. Обещал писать, и действительно отправлял письма каждую неделю первые пару месяцев, а потом… Потом встретил девушку. Она казалось Той Самой, которая одна и на всю жизнь, она была милой, веселой, умной, он сделал ей предложение… и она умерла. Погибла во время теракта на побережье Ибицы. Его Катрин. Второй год был годом мести. Он, кажется, забыл вообще обо всём – остались только он и полубезумный план, и шаги на пути к его осуществлению. Куда уж тут до весточек оставшемуся дома братику. Третий год – на побегушках у ЦРУ. Убей того, проследи за этим. Слушайся приказов, служи родине, и никаких связей с внешним миром. Он так отчаянно искал свой смысл. Любовь – развеялась пеплом по ветру, патриотизм – слишком зыбкий и неоправданный… Семья. Брат, который, может быть, ещё ждёт… ещё готов принять обратно. – Слышал насчёт той девушки, по новостям передавали… мне жаль, – тихо произносит Стайлз, присаживаясь рядом. Митч смотрит на него коротко и смаргивает слёзы. Не из-за Катрин. Он давно уже научился вспоминать о ней с тихой грустью, позволяя теплым улыбкам мелькать перед глазами солнечным калейдоскопом… – М-мне… мне страшно, – он выдыхает одними губами и впивается в столешницу дрожащими пальцами. Стайлз легонько трогает за плечо. Такой светлый, Боже. Такой чистый, незапятнанный, родной… – Не прикасайся, – Митч вздрагивает, дергается, отшатываясь. Встаёт, уронив табуретку, и поднимает тяжёлый, чёрный взгляд: – Боюсь тебя запачкать. У меня руки в крови. – Что ж… – Стайлз вымученно улыбается, пряча тягучую горечь за изогнутыми уголками губ, и подходит ближе на шаг. Шепчет устало, болезненно: – Некоторые из нас всего лишь люди. Митч чувствует его руки, тянущие к себе, обнимающие, греющие, и утыкается носом ему в плечо. Плачет взахлёб, скулит, ткань рубашки от слёз становится мокрой за считанные секунды, но Стайлз только хлопает его по лопаткам и бормочет что-то успокаивающее, и не пугается, и не осуждает, и не отталкивает. Понимает. Митчу от этого, кажется, становится немного легче дышать.