Jane - 1 (1/1)

—?Вы не возражаете, милостивый сударь, если я буду называть вас ?доктор Калигари?? Тот, кто называет меня своей возлюбленной, открыл мне ваше настоящее имя.—?Как скажете, фройляйн Ользен.—?Благодарю. Так о чём вы хотели поговорить на этот раз?—?Расскажите мне о вашем детстве.И без того тихая и спокойная пациентка становится вдруг ещё тише и спокойнее. Доктор даже успевает заподозрить ошибку, смотря, как она сцепляет в замок едва заметно подрагивающие руки, медленно отводя напряжённый взгляд в сторону.—?Расскажите о своей жизни до того момента, как вы оказались здесь,?— спешит исправить свою предположительную ошибку доктор, и, вот ведь удивительное дело, это срабатывает. Видимо, растяжимое ?до того момента? каким-то образом вернуло дезориентированную Ользен.—?Что же, доктор,?— спокойно начинает та своё повествование,?— я поведаю вам эту историю. В конце концов, вы кажетесь мне приличным человеком, не таким грубияном, как остальные обитатели сего заведения.Взгляд Ользен привычно расфокусирован. Она будто смотрит за собеседника. Персонал не раз отмечал, что взгляд у неё отсутствующий, отстранённый… Ользен не просто не выносит зрительного контакта, как значительная часть здешних пациентов, больше того?— порой у встречающих её на своём пути создаётся впечатление, что её глаза… Не работают.—?Видите ли… Моё место не здесь. Вы прекрасно знаете, что прямо сейчас я должна быть в столице, откуда меня выслали. Я должна спасать эту страну, но?— какая жалость! —?я не могу спасти даже себя. Впрочем, вы слышали мою историю не один раз… Вы единственный, кому я могу довериться… Единственный, кто в это смутное время власти помрачившихся разумом остался в своём уме, и потому не смеет ставить слова королевы под сомнение и насмехаться… Нет, постойте, доктор… Я не должна отдаваться на волю чувств, сколь бы сокрушительно не было негодование, какой бы сильной не была моя досада… Клянусь, я верю, верю, что вы не имеете к этому никакого отношения, и что вы здесь, милостивый сударь, лишь затем, чтобы помочь мне, но как же пугает меня одна только мысль об этом варварстве, что убивает меня раз за разом, причиняет столько боли, страха и унижения, низводит до состояния… Состояния…Ользен схватилась за голову, упираясь белыми от напряжения пальцами в небольшие потемневшие участки на висках, обычно прикрытые полураспущенными волосами. Доктор мысленно кивнул своей мысли, узнав по этим следам места для крепления электродов во время шоковой терапии. Видимо, Ользен недавно в очередной раз ?провинилась?, и теперь она вспоминает таких безжалостных варваров-санитаров, не догадываясь,?— или отказываясь признавать? —?что подобное ?варварство??— это вовсе не жестокость грубого и желающего ей зла персонала. Это лечение. Необходимое при её недуге лечение. И, конечно, он, будучи главврачом, не только знает о подобном виде терапии, но и даёт распоряжение проводить её каждый раз, когда фройляйн Ользен становится агрессивной.К сожалению, агрессия для искажённого разума несчастной фройляйн Ользен?— гость нередкий. У пациентки нарушена самокритика, а критика, не говоря уже об откровенных насмешках, и вовсе приводит к срывам, вплоть до рукоприкладства… За что и приходится лечить эту несчастную душу электрическим разрядом.—?Ох, доктор, мои мысли всё ещё скачут… Как не пристало такое серьёзной здравомыслящей даме, от которой, к тому же, зависит судьба страны… Мне никогда не объединить империю обратно, пока… Мне даже не выбраться… Не выйти отсюда, если… До тех пор, как мысли не соберутся воедино… Я даже не могу рассказать историю.—?Всё в порядке, фройляйн Ользен,?— мягко прервал её доктор,?— не беспокойтесь. Если вы не можете говорить сейчас, мы можем перенести нашу встречу на потом.—?Нет-нет-нет! —?вдруг воскликнула обычно тихая пациентка. Так странно было слышать, как её усыпляюще-монотонный голос почти срывается на визг… Впрочем, работая в лечебнице для душевнобольных, насмотришься и не такого.Доктор с отрешённым спокойствием наблюдал, как тихая Ользен с её вечно плавными движениями за несколько секунд меняет положение несколько раз, то трагично всплескивая руками, прикрывая голову от какой-то одной ей известной опасности, то пытается закрыть лицо, останавливаясь на полпути, отчего ладони замирают у её головы, так и не заслоняя лица, искажённого от немыслимой боли, то широко раскрывает свои стеклянные глаза, и на какой-то момент их пустой расфокусированный взгляд наполняется первозданным ужасом, будто она проснулась среди ночи, увидев над собой убийцу, заносящего нож.Видимо, она решила, что отказ от разговора обернётся для неё новым сеансом электротерапии. Если догадка верна, то, получается, Ользен осознаёт, что её ?союзник? доктор всё же имеет некое отношение к такому ненавистному ей лечению током.И всё же… В эти пару коротких мгновений она была такой живой, такой эмоциональной… Будто киноактриса из этого новомодного ?экспрессионизма?. До того не похоже на обычную Ользен… По всей видимости, ключ к её выздоровлению в страхе, но пока что нельзя сказать точно, каким образом страх должен вылечить эту несчастную душу.—?Я скажу всё, что вас интересует,?— продолжает Ользен, уже присмирев. —?В конце концов, вы никогда не спрашиваете меня о государственных тайнах, задавая вопросы лишь о том, что имеет отношение непосредственно к моей персоне. Я уверена, вы не шпион, не враг раздробленной империи… Вы друг, доктор Калигари, и, будьте уверены, я не забуду вашего участия в моей судьбе, когда верну свою законную власть.Итак, вы уже знаете, какие жизненные перепитии привели меня в это заведение. Вы знаете всё о заговоре, обернувшимся для моего отца ссылкой, знаете и о моём пути к короне, о возведении меня, старшей дочери кайзера, на Прусский престол, о том, как враги нашего великого государства пытались стереть моё имя из истории…Но теперь вы спросили меня о детстве… Что же я могу рассказать? Что может заинтересовать вас… Стоит подумать…Полагаю, для начала стоит напомнить, что моя настоящая фамилия?— Гогенцоллерн. Моего отца, как вы, несомненно, помните, зовут Вильгельмом, а мать?— Августой [1]. Они и поныне здравствуют, но, как вы, опять же, помните, жизнь их теперь проходит в ссылке, далеко от дворцовых интриг и мировых судеб.Вы также знаете о судьбах моих дорогих братьях и сестры… И даже о тонкостях дворцовых интриг, что стёрли меня, тогда ещё принцессу Йоханну со страниц истории. Боже, а ведь я была всего лишь младенцем, когда эти бессердечные люди украли меня, отдав на воспитание паре городских бедняков!Ользен вдруг прервалась, трагично уронив лицо на ладони. Она всхлипывала, проклиная жестокую судьбу, а доктор между тем уловил первое несоответствие. Если ему не изменяет память, то рождение первенца императорской четы произошло в начале восьмидесятых годов прошлого века… А на дворе, между тем, двадцатый этого. Ользен называет себя настоящей первеницей, следовательно, ей должно быть около сорока лет, хотя на вид ей не более тридцати… А по документам?— и того меньше.—?Я во многом, доктор, пошла в отца,?— продолжает пациентка, успокоившись,?— ведь именно он привил мне любовь к истории… Я до сих пор с теплотой вспоминаю те славные вечера, когда он, отставив в сторону свои бесконечные дела, сажал меня к себе на колени, прямо напротив большого камина, и читал мне вслух заготовки своей монографии о древней истории[2].Доктор молча кивнул, замечая очередное противоречие, ведь только что больная заявила, будто её выкрали и отдали ?простолюдинам? в годы младенчества. Впрочем, это к лучшему. Бред не систематизирован, болезнь не запущена, следовательно, пациентка ещё не представляет из себя безнадёжный случай.—?На самом деле, мои воспоминания о детстве слишком размыты… Но я помню отцовские речи, полные огня в своей спонтанности и экспрессии… Помню лай его бесчисленных охотничьих псов?— длинных маленьких зверей с короткой шерстью… Впрочем, мне не забыть игр с семью братьями и сестрой. Порой мне так не хватает этого веселья… Мы проводили всё наше время за играми, и я не знала одиночества. Мы пренебрегали учёбой, постоянно получая от матери розгой…[3] Но оно того стоило, ведь, как бы суровы не были эти наказания, они были следствием веселья, скрашивающего мои ранние дни…?Вот оно!??— пронеслось в мыслях доктора. Значит, вот, в чём исток её помешательства… Кто бы мог подумать, что зацепка найдётся так скоро?—?Не сочтите мой вопрос грубостью, фройляйн Ользен,?— аккуратно начал он, стараясь не потерять зацепку, —?но правильно ли понимает ваш верный союзник: мать наказывала вас за то, что вы проводили время в праздности?—?Вы как всегда проницательны, доктор. Вам бы следовало занимать высокий пост, а не проводить свой век в этой глубокой провинции,?— Ользен на момент замолчала, явно что-то обдумывая. Верно опять собралась награждать союзника титулами в будущем…И доктор едва не потерял маску профессионального спокойствия, увидев, как в стеклянных глазах Ользен медленно загораются недобрые огни, пока до сей поры спокойно лежавшие на коленях руки начинают неистово мять ткань белого платья:—?Мать бывала сурова, но её наказания всегда приходили за дело. Она бралась за хлыст, когда думала, что я спутываюсь с кем-то из юнцов, хотя у меня и в мыслях не было, или когда она видела, что я берусь за книги, вместо того чтобы пол мести, или когда я пачкала своё белое платье, но ведь она заставляла меня носить белое платье, это была не моя идея, не моя!Доктор всё же склонил голову на бок, и, судя по всему, на лице его читалось удивление, или что того серьёзнее… Столько лет работы, и вдруг такой непрофессионализм!Впрочем, будь на его месте кто угодно другой, реакция слушателя Ользен была бы того выразительнее. Подумать только, она так резко сменила стиль повествования, полностью выйдя из образа и потеряв контроль. Полная достоинства королева с экспрессией ледяной статуи вдруг превратилась в почти что кабацкую девицу, и не на пару секунд, и не в следствии воспоминаний о физической боли. Она просто взяла и… Вышла из образа полностью.Видимо, удалось задеть за живое.Значит, есть ещё что-то живое в этой умирающей душе.—?Продолжайте, фройляйн,?— проговорил доктор максимально мягко и понимающе, но, вопреки расчёту, Ользен будто опомнилась.—?Королеве не пристало так себя вести,?— вдруг заявила та совершенно ровным тоном. Глаза снова остекленели, руки смирно легли на колени, спина выпрямилась. —?Я прошу прощения за то, что вы только что увидели. Моё сердце полно страстей, но мы, королевы, не можем следовать зову своих сердец… Будь то одолевающая наши души боль, или… Привязанности, что могут помешать исполнению долга… Именно поэтому, доктор, я должна оставаться хладнокровной. Я должна держать себя в руках, не позволяя омуту страстей затянуть меня, увлекая на самое дно.Она повернула голову в сторону и перевела на доктора напряжённый взгляд, смотря на него искоса, пристально, с тем самым выражением, с каким может смотреть только пациент лечебницы.—?Я понимаю вас, фройляйн Ользен,?— спокойно ответил доктор, про себя удивляясь свойству пациентов моментально переключаться с мысли на мысль. Вот она вспоминала полное боли детство, вот она рассуждает о том, как пристало вести себя настоящей королеве… А вот она внезапно озвучивает причину, по которой раз за разом отвергает ?любовь? Франсиса, самого буйного параноика в этом заведении. Между прочим, та ещё пара: он живёт мыслью спасти её от фантастического и всесильного зла, а она даже не реагирует на его появление. Он бросается на врага с её именем вместо боевого клича,?— пусть даже враг?— самый безобидный пациент, а имя ?возлюбленной? Франсис произносит на свой лад,?— а она понятия не имеет, как его зовут и что ему нужно. Он бросает миру вызов, а она пытается взять над миром контроль…—?А теперь, если вы простите меня… —?вдруг прерывает Ользен его поток внезапных и не вполне уместных мыслей. —?Мне пора вернуться к своим обязанностям. Подданные ждут меня, доктор Калигари.—?Да, конечно, фройляйн Ользен,?— поспешно отвечает тот, не видя больше причин задерживать пациентку. Сегодня она рассказала достаточно, это можно даже считать прогрессом.Ользен кивнула,?— вновь эта маска отрешённого спокойствия на лице,?— и поднялась с места, сразу же выплывая из кабинета призрачной фигурой. Белое платье, до неуместного старомодное, будто сшитое по средневековым эскизам, оставалось неподвижным от её крохотных, осторожных шагов, пока она не вышла в коридор, держа путь к своему импровизированному трону. Доктор смотрел сквозь оставшуюся открытой дверь, как она идёт, рассеянно смотря куда-то вверх, трогая предметы попадающиеся на пути, будто её глаза не видят, и Ользен идёт на ощупь.Она тут же скрылась за поворотом, и взгляд доктора упал на записи, что лежали прямо перед ним всю беседу с пациенткой. ?Прогрессирующий экспансивный бред?,?— гласила смазанная карандашная заметка.