2. (1/1)

Я сидел в отцовском кресле и перебирал бумаги, пытаясь найти одно из писем, которые прислала ему мать. В конверт должны были быть вложены три маленьких ажурных салфетки, которые я просил прислать: они должны были стать отличными ковриками в моем кукольном домике.Нет, нет, я не играл в куклы даже в детстве. Гораздо приятнее мне было руководить крестьянскими детьми, словно они были куклами. Но в семь лет моей сестре подарили огромный кукольный дом, совершенно пустой внутри. Через год она уехала с матерью в Париж, а я остался здесь с отцом. Я так и не понял, из-за чего они расстались. У отца в доме не было ни одной женщины, к кому она могла так яростно приревновать? В любом случае, она решила, что ей с отцом пока лучше пожить отдельно, чтобы понять кое-что, в чем у меня не было желания разбираться.

Они с Маргаритой уехали в скором времени после ссоры, и с тех пор я ни разу не видел мать. Меня почти не интересовало, какая она стала, но мне хотелось снова пощупать ее руки. Мать с сестрой почти ничего не взяли с собой. Только деньги и пару простеньких платьев. Кукольный домик остался здесь, и отец разрешил мне забрать его. С тех пор я покупал по одному предмету мебели, тратя на них деньги, которые отец давал мне "на всякий случай". К моим двадцати трем домик был уже почти заполнен, и не хватало только трех этих ковриков. Всего трех...

- Дмитрий! - раздался из прихожей строгий отцовский голос. Я вздрогнул. На скорую руку прибравшись на столе, я выбежал в коридор и, перевесившись через перила, уставился на отца.- Что, папенька? - спросил я с невинным видом.- Где этот оболтус? - сморщившись, осведомился отец.- Какой оболтус? - мой тон был легким и непринужденным, но с каким усилием мне давалось это. У меня стыло в жилах от одной мысли, что отец может что-нибудь заподозрить.

- Да этот твой... Гриша!

- Что ты, папенька, он вовсе не мой. Он общий, - захохотал я.

Отец недоверчиво покосился на меня. Я осекся. В каждом своем действии я видел роковую ошибку, которая могла указать отцу на мое недавнее приключение. Он никогда не наказывал меня строго. Сколько я себя помню, он только кричал на меня. Но отчего-то я очень боялся, когда он начинал сердиться хотя бы малость... В те моменты моя жизнь казалась мне каким-то театром комедии, который должен был вот-вот обанкротиться. Наверно, не было вещи страшнее для меня, чем отцовский гнев, даже такой мирный.- Общий, - вздохнул отец, - И где твой общий?

- А зачем тебе?- Мне нужно телеграмму отправить. Матери твоей... Тут.. - отец замялся. Я сорвался с места и в несколько широких шагов преодолел лестницу.

Выхватив телеграмму из рук отца, я, улыбаясь, воскликнул:- Так ведь я отправлю, папенька! Нечего и волноваться. И Гришу нашего найду!

- Пусть так... - пробормотал отец. Кажется, ему было уже все равно. Погрузившись в свои мысли, он пошел в сторону внутреннего двора, миновав и сарай, в котором все случилось. Я выдохнул от облегчения.

***Отправив телеграмму, я принялся за поиски Гриши. Как назло, его не было даже там, где он бывал практически каждый день и где я так некстати сталкивался с ним порой. Мое легкое раздражение постепенно переходило в крайнюю стадию. Опять его не было на месте тогда, когда он был так нужен.Услышав шорох в нашем сарае я замер. Подойдя к двери, я долго не решался открыть ее. Наконец, моя рука сама потянулась в ручке, и я толкнул дверь от себя. Она скрипнула. В кромешной темноте образовался огромный прямоугольник света. На долю секунды худощавый силуэт задержался в поле моего зрения, после чего юркнул в темноту. Я перевел дыхание, дождался, пока мои поднявшиеся чувства улягутся, и позвал:- Гриша, это ты?Он узнал меня по голосу. Напоминавший какое-то жалкое чудовище, пародия на человека, худой, бледный, осунувшийся, с больным взглядом огромных, горящих глаз, мой мальчик вышел на свет и несмело встал передо мной.- И где же ты был, отрепье? - огрызнулся я. Его вид подхлестнул меня.- Я.. Барин, так ведь я кровь оттереть пытался! - промямлил он, перебирая в тонких белых пальцах серую тряпицу.- Тебя отец ищет. Ты понимаешь ли..? - я бросил ему многозначительный взгляд, под ударом которого он согнулся, как травинка, и упал на колени.- Простите, барин! - зарыдал он, - Ведь я не знал.. Не знал! Боялся, что увидят барин старший, что б мы с вами делали тогда! Ай, ай!

Я некоторое время с нескрываемым отвращением смотрел на него, после чего мое сердце екнуло, и мне стало немыслимо жалкого этого крестьянского сыночка. Сколько он отмучился? Всего-то семнадцать? В свои семнадцать он имел уже больные руки, которые по ночам не давали ему спать. И как только ему удалось сохранить в такой нежности пальцы...

Наверно, ему они от матери достались... Поразительная женщина. Изнасилованная служителем божьим, она одна воспитала этого полу-ангела, полу-человека, одна прокормила... Когда она умерла, он достался нам. Чистый, невинный и очень работящий, овеянный аурой светлой таинственности он привлекал меня с первого дня... И вот теперь он был моим... Из ангела он превратился для меня в человека, но ангельской осталась его внешность, пленившая меня своей поразительной, несвойственной крестьянину красотой.

Воспоминание о том, как его пальцы касались моей кожи, растопило меня. Я подошел к нему и подал ему руку.- Встань с колен, Гриша, - произнес я тихо, не меняя интонации, как будто все мои фразы были одним гигантским словом, - Негоже любимцу барскому на колена падать. Расшибешь, кровью зальешь. Еще труднее справиться будет...Гриша поцеловал мне руку и поднялся.- Любимцу, говорите? Барин мой.. Барин! - казалось, он хотел сказать что-то еще, но у него не хватило духу на слова. Он прижался к моей груди головой и часто задышал. Слезы струились по его щекам. Он целовал мне руки, тяжело вздыхал, стараясь что-то сказать, но снова ему не хватило на это сил.- Ну, чего ты, право слово! - захохотал я, когда он зарылся в мои волосы головой и коснулся носом кончика уха. Я легонько оттолкнул его. Он встал передо мной, поникший, и уставился на меня огромными, полными страха и отчаяния глазами. Сколько в них можно прочитать тогда, но я не рискнул и отвел взгляд. Мне стало очень жаль его. Я приподнял руку, и он юркнул мне подмышку.И вдруг я почувствовал, как мои щеки заливаются румянцем, горят, а сердце начинает биться чуть быстрее. Мне были приятны его прикосновения, хотя сексуального возбуждения я не испытывал. Что-то изменило во мне в ту божественную ночь, но я никак не мог понять, что... Я любил анализировать себя длинными осенними вечерами, но сейчас мне стало страшно делать это. Я застыл, отслеживая, как быстро бегают мурашки по коже в том месте, где он ко мне прикоснулся. И мне стало жутко от одной только мысли, что он снова отойдет от меня, что я снова не буду чувствовать его... Я знал, что это принесет мне боль... Он был нужен мне. Мне было необходимо, как воздух, позаботиться о нем сейчас, не дать его в обиду...

Я прижал его к себе и стал медленно покачиваться из стороны в сторону, напевая песню, которую отец когда-то сочинил для матери. Однажды в детстве я услышал ее и запомнил на всю жизнь.

"Маленький месяц ночной

Ты мне с неба свети.

Чтобы чрез бурю и знойЯ к тебе мог прийти.

Маленький месяц святойТы мне счастье сули.

Чтобы в пучине густойМы друг друга нашли...

Он был для меня не куклой, не ангелом, подобным тем глиняным фигурками, которые мать гроздьями развешивала над моей детской кроваткой. Он был человеком.