Феанаро/Кано (1/1)

Кано он всегда опасался трогать. Чувствовал во втором сыне недоступную себе тонкость чувств и понимал, что не предугадает, как отзовется в его душе несвоевременное или слишком строгое наказание. Но Феанаро ждал от него проницательности — а тот оставался отстранен от общей бурное жизни и предпочитал наблюдать со стороны. Странное и дивное это было дитя.А когда он вырос, Феанаро однажды понял, что напрасно считает его неудачей или позором. Он полюбил наблюдать за ним, как остальные смотрели за вдохновленной работой в кузне самого Феанаро; и то, что делал он, оставалось непостижимым, магией. Отец вслушивался в отзвуки струн и не понимал, как известные и привычные переборы превращаются в долгую, щемящую сердце песнь, как умеет он сделать их такими, чтобы трогали? Теорию он понимал хорошо и сам умел касаться струн, но оживить лютню или арфу, так, чтобы говорила в них, умел один Кано. Он вслушивался в песнь, которой его сын приветствовал Индис, в золотые переливы его голоса, созвучные инструменту, и ощущал укол ревности в сердце. Отчего Кано славил ее, когда должен был бы — его, отца, во всем блеске его ума и таланта? Но сам он от гордости ни за что не попросил бы, а Кано не предлагал; оттого же, из ревности, он поспешил увести сына раньше, отняв у него кубок с вином.Они шли вдоль аллеи сада, что вела от палат Финвэ к чертогам Феанора, и он с прискорбием ощущал, что до сих пор боится даже коснуться сына.— Не считай меня хуже, чем я есть. Иногда мне и самому кажется странным, что я произвёл на свет тебя, настолько возвышенного и утонченного.— Это не так, атто, — и сын улыбнулся как бы сам себе. Феанаро притянул его к себе, так же властно, как до этого приказал оставить праздничный стол, и вжался, вдыхая слабый влажный запах его волос. Сын замер, как Феанаро показалось, настолько пугливо, что один стук сердца и собственное дыхание прерывали установившуюся в саду тишину. "Вправе я делать это? Вправе овладеть тем, что мое по праву?" — и Пламенный, не терпевший трусливых сомнений и редко когда задававшийся этим вопросом, вдруг отступил, чувствуя, что не вправе и понимая, что рискует сломать прекрасный цветок, обжечь его своим огненным дыханием. Он как наяву увидел рыдавшего Кано, сжавшегося в постели и обнимающего себя самого за плечи, только чтобы больше не допустить чужих касаний, и не решился.Только и выдохнул негромко:— Береги себя.Кано вновь улыбнулся задумчиво и непонятно. Не знай Феанор его, сказал бы, что улыбка нолдорски насмешлива, но без ума считавший сына тонкой натурой, он ни за что бы не согласился с такой трактовкой. Поэтому ему хотелось уберечь сына ото всего, где тот мог испытать риск; не хотел воспитать изнеженным, а сильней всего боялся зло сорваться, и потому остальные сыновья нередко видели его в гневе, а Кано — никогда. Может, увидев ярость Пламенного, он выслушал бы его со всем смирением, терпеливо принимая любой наказ, но Феанаро не хотел падать в его глазах, выставляя себя несдержанным и порывистым. Как будто что-то могло спрятать его натуру!— Куда ты? — тревожился он, видя, как рано утром седлают лошадей. На собиравшегося тут же Турко он и внимания не обратил, но Кано тут же хотел удержать.— На охоту, атто.Феанаро повернулся к среднему:— Ты, охотник! Не завези его в болото!— Атто, да ведь я старше, — тоскливо и с еле скрытым раздражением простонал Кано.— Ничего, ничего. Когда вы вернётесь?— Потом! — нагло прокричал сын, не давая Турко и рта открыть, запрыгнул на коня и вылетел со двора, как стрела, пущенная из лука. "Что на него нашло?" — ответа не было. Феанаро прошёлся по опустевшим покоям, мимоходом оценив, что сборы велись тщательно, и походная лютня с собой, и подаренный им же серебряный венец, и смена одежды... кажется, сын решился покинуть его надолго. Он представил, о чем Тьелко мог ему поведать, и похолодел. Сон его в эту ночь был беспокойным. Феанаро охотно бросился бы выслеживать его по свежим следам; по счастью, сия светлая мысль пришла ему на ум лишь к часу смешения света древ, а плутать в лесу усталым ему не хотелось. Он свалился в постель с твёрдым намерением отыскать его, чего бы то ни стоило.Поздний час света тельпериона встретил его росой и прохладой. Конь пугливо ржал, переступая в глухих зарослях. Звать сына через осанвэ не хотелось. Феанаро ведь жаждал не встречи, а только посмотреть. Таланта находить звериные тропы в лесах ему недоставало, зато с лихвой было желания разыскать их. Да и конь, очевидно, почуяв собратьев, негромко приветственно заржал. На счастье, шум реки заглушил его, и никто не обернулся. Феанаро остановил его у густых кустов и спешился, приглядываясь: оба сына то ли просто соревновались в скачке, заставляя своих коней брать высоту, перепрыгивая стволы поваленных деревьев вдоль водоема, то ли впрямь преследовали небольшого зверя — его видно не было. — Кано, на спор! Я его первым...— Ха! — и Кано пришпорил коня, не давая Тьелко спуску.Его обычно такой тихий и скромный Кано обогнал брата, бесцеремонно оттолкнул, оттеснив в сторону плечом; лицо его было измазано не то илом, не то пылью, глаза горели, и Феанаро не узнавал своего Песнопевца. Надо думать, он даже ошарашенно приоткрыл рот и еле успел отступить в сторону, когда оба наследника чуть его не сбили. Погружённые в скачку, они его не заметили продолжили увлечённо бороться; ставший предметом преследования неприметный серебристо-серый зверёк тем временем выскользнул и добрался-таки до своей норы. Феанаро ждал большего — но, вопреки всему, сыновья бросили бороться и начали готовить привал и ночлег, изредка переругиваясь; после Кано и вовсе исчез, приказав Тьелко готовить шатёр и отправившись за добычей. Феанаро отступил в лес, отойдя для верности шагов на сто вглубь, и сам удобно устроился у раскидистого дуба. Он вымотался, и теперь заснул бы крепко, если бы...Сквозь похожий на тяжкий морок сон пробивался чей-то мелодичный голос. Прохладные ладони касались его горячих плеч.— Атто, очнись. Не ко времени ты прилёг здесь.Феанаро недоуменно приоткрыл глаза, увидев, как нависает над ним лицо второго сына. Глаза, такие же, как у него самого, чуть раскосые, но светлее, без угольной черноты, блестели, будто даже улыбались, и вообще в свете Тельпериона Кано был чудо как хорош: словно жидкий мифрил струился по его длинным прядям и одеждам, стирая следы грязи и маскируя неприглядную черноту.— Отчего, — еле выдавил Пламенный. — Отчего... не ко времени?— Оттого, что сегодня я побуду охотником, — и Кано, его стыдливый Кано, медленно и неожиданно откровенно провёл узкой холодной ладонью вдоль горячей груди отца, сразу проникая под одежду и бесстыдно задирая ее, осторожно лаская соски, спускаясь вдоль живота вниз к паху, медленно и мелодично уговаривая послушать и покориться, — смотри, атто, кажется, я поймал крупную дичь.С этими словами ладонь его накрыла крепко стоявший бугор у него в паху. Кано коротко расхохотался, но тут же оборвал собственный смех долгим поцелуем, кусая губы отца, а потом и вовсе оседлал его, придавив к земле, долго гладя и повторяя, как отец дивно хорош собой. Феанаро от неожиданности и сам замер и не противился:— Ты так утонченно красив... я... всегда боялся сломать...— Можешь отдаться мне сам, — ласково и своевольно предложил тот, прикусывая кожу до боли, так что приходилось сдерживать не то чувственный стон, не то вскрик.И сын снова коротким смехом оборвал его.— Разве может быть Тельперион ярче Лаурелина?— Они равно хороши, — признал Феанаро. — Но ты... Тьелко услышит, тише...— Он крепко спит.— Правда? И ты меня не боишься?— Да нет же, — негромко прошелестел его смех. — Я уже видел, как Морьо входил к тебе. Иначе бы не решился.Феанор без злости, но крепко шлепнул его по заднице, а сын расхохотался еще громче, спрятав лицо в его одеждах.***С этого дня Феанаро узнал сына совсем иным и признал в нем свою кровь; но он все равно ставил его выше остальных, и мысли его оставались тайной.— Кано, ты бы мне не помог? Скоро третья сотня лет, как я узнал твою мать, и я хотел бы... — и Феанаро замолчал, опустив взор вниз и разыскивая запропастившийся невесть куда листок. Кано понятливо поднял на него глаза:— Спеть ей песнь, атто? — Да нет же! А, вот он. Я уже сам сложил ее: на, погляди, — и он протянул сыну череду криво и, как видно, торопливо записанных строчек на квенья. Сын склонился над ними, вчитываясь и разбирая сплетения отцовской мысли, иногда хмурился, иногда широко улыбался, а под конец и вовсе смешливо расхохотался.Феанаро недоуменно вскинул брови:— Осмелись спросить, что вызвало твой смех? Я до последнего не решался показать тебе ее — вещь достаточно откровенно повествует о моих чувствах, и, кажется, ничего забавного...Кано оборвал его:— Атто! Что это за косноязычные строки: "...я сжимал твои полушария?" Впечатление создаётся, что ты пишешь трактат о сопротивлении материалов или твердении бетона, а не ласках с любимой девой. Честное слово, только ты, да ещё, наверное, Атаринкэ могли сказать так! На щеках Феанаро выступили яркие пятна, свидетельствующие о подступившем гневе, но столь неожиданного нападения на свою поэму он не ожидал и потому едва смог выдавить:— А... как надо?— Песнь, помимо образности, должна иметь и связность, и созвучие, и ритм. Ну, разве стоит описывать близость так механистически? Ну и, чтоб угодить матери, атто, ты бы лучше взял с собой на неделю-другую близнецов и съездил с ними куда-нибудь. Поверь, не только она, но и все мы будем благодарны.