Феанаро/Морьо 2 (1/1)

Морьо отпрянул с непониманием, но скоро, ободренный ласковым жестом, послушно приник к нему, и Феанаро мог прочувствовать на себе всю тяжесть его тела, и, прикрыв глаза, вообразить, что оно отлито из металла, — и твёрдые мускулы, и горячая кожа, и строгое лицо. Сын казался бы возмущенным, но он-то знал, что это просто сильно прилипшая к нему гримаса, к которой он привык. Но он оказался не таким уж несообразительным и, похоже, догадался о желаниях отца, и стыдливым прерывающимся голосом спросил:— Ты хочешь впустить меня в себя, атто?Он был даже испуганным — наверное, заметил, насколько превосходит своего атто размерами. Или боялся, что это испытание, или боялся насмешки. Феанаро горячо выдохнул и положил его руку к себе на грудь, просунув под рубаху, раз уж иондо оказался так недогадлив.А потом Феанаро понял, что он не недогадлив, а просто медлителен и хочет обстоятельности и уверенности во всем, чтобы раз и навсегда. Морьо вскинул голову, осматриваясь.— Нас могут заметить, — Морьо приподнял голову, оборачиваясь. — Не лучше ли нам удалиться?И, не отвечая, поднялся и сгреб его медвежьей хваткой; они прошли мимо череды каменных отвалов, спустились ниже, к траве, где он уложил его на подстилку из опавших листьев; всё ещё удивлённый признанием, но совершенно не намеренный отпускать его. И когда Феанаро хотел вывернуться и лечь на него сверху, то не смог, так что теперь ему приходилось любоваться сыном снизу. Кожу грело его горячее дыхание. Они оба с нетерпением стянули с него красную отороченную мехом верхнюю рубаху и белую нижнюю и наконец приникли друг к другу.— Это большой дар, атто, — тихо замер он. Он говорил что-то и дальше, называл его своим мельдо, возлюбленным, говорил, что не посмотрит ни на одну деву, из нолдор или из ваньяр — как будто ему, Феанаро, это было нужно! Но он хотел обойтись с этим порывом бережно и не потушить его, а потому тихо ободрял.— У нас мало времени, иондо.Сын согласился и крепко сжал его талию, удерживая на одном месте: первый миг Феанаро и не думал вырываться, но скоро понял, что эта мера была нелишней, а после — даже и слишком грубой. Он сдавленно простонал сквозь зубы, впервые за сотни лет по-настоящему сдерживаясь. Боль была разрывающей и оставляла после себя жжение — но он жаждал её. Морьо удерживал его за бедра, наверное, до синяков, сам помогая приподняться и отдаться себе поудобнее, разводил ноги до боли широко. Потом Феанаро поднял их почти ему на плечи, раскрываясь полностью, но всё еще не привык и судорожно выдыхал, уговаривая себя справиться с этой неожиданной болью. В ней не было ни тени удовольствия — одна плотская жажда. Она стала втройне сильнее, и воплотилась в новый протяжный стон, когда он ощутил его руку у себя в паху, сперва просто поглаживавшую его собственный член, потом уверенно обхватившую его.В конце концов, он на самом деле не ожидал такого и заранее сочувствовал будущей его нис. Морьо провел пальцем по его щеке, будто лаская, потом прижался губами — Феанаро понял, что он осушает его слёзы. — Прекраснейший, — утешал он его, — ты рыдаешь?Он замер, встревоженно вглядываясь в черты своего атто. Феанаро с трудом нашел в себе силы:— Это ничего, иондо. Продолжай.Сын двигался медленно, размеренными и ровными движениями, что не снимало ни жжения, ни боли, заставляя каждый раз замирать в предчувствии, подчиняясь им, — а потом вдруг отпустил его, укладывая обратно на их лесное ложе, и Феанаро ощутил, как тот выплеснулся в него горячим потоком. Новый обжигающий поцелуй — не в губы, которые он жадно кусал до этого, и не в шею, где он опасался оставить отметины, а ниже, вдоль груди.Затем поднялся, оторвавшись нескоро, и выпрямился. Опустил голову вниз. И, как Феанаро не хотелось бы скрыть это, заметил очевидное и посмотрел с искренним страхом:— Атто, кровь!Он чуть не рыдал, умоляя его простить, — Феанаро даже пришлось прикрикнуть на него, заставляя успокоиться. Тем более, что время и впрямь кончалось.— Отправляйся назад. Амбаруссар вот-вот вернутся.— А вы как же? Вы сможете подняться?"Слабоумный", — проворчал мысленно он, а вслух проворчал, недовольный и на себя, и на него из-за так не к месту возникшего порыва:— Естественно! — и приказал: — Иди!***— Что с ним?Макалаурэ пожал плечами, снова думая про себя, что его совершенно незачем втягивать в эти разборки. Почему они вообще считают его судьёй? Тем более, сам он ничего не видел.— Лежит ничком, насколько я знаю.— Думаешь, он поссорился с отцом?— Ему уже попадало от него.— И что? Что ты от меня хочешь? Я должен утешить его? Или должен пойти к отцу? Я даже не знаю, что там произошло. И, если на то пошло, вы оба...Близнецы переглянулись, точно спрашивая один другого.— Собственно, мы и сами мало что поняли.— Я видел капли крови на камнях, — неуверенно сказал Питьо. — Там, где он мылся. — Ты уверен? — Они были светло-розовыми, и я хорошо разглядел это на белом кварце. — Он мог пораниться и сам, пока перетаскивал камни.— На его теле не было ни царапины, насколько я разглядел.Макалаурэ снова вздохнул.— Мне кажется, мы должны предоставить им самим решить это. Мы ничего не знаем. Если Морьо и в самом деле поднял на него руку, отец вправе заставить его уйти, и мы здесь ничего не сделаем. — "И я даже не могу сказать, что сильно об этом пожалею", — подумал Кано.***Самым сложным для Феанаро было сохранить невозмутимость и самообладание на обратном пути. Он устроился сидя, предоставив править повозкой и ехать верхом остальным, и искренне надеялся, что черный плащ скроет пару пятен. Тряская повозка, каждый скачок которой на очередном камне отзывался болью, не добавляла ему благодушия и расслабленности. Другую тревогу вызывал Морьо: надо будет как-нибудь позже сказать ему, чтобы не винил себя, — но по сравнению с собственной болью это как-то отошло на задний план, а зря. По прибытии он, как обычно, погрузился в кипящую деятельность и подзабыл всё; вспомнил, только когда заметил, как остальные стали сторониться Морифинвэ. Мрачность сына никогда не была в новинку, но теперь тот выглядел совсем потерянным.Он очнулся ночью, услышав тихое прерывистое дыхание и тяжелые шаги, которые, как ни старайся, Морьо было не скрыть. Скрипучие рассохшиеся доски выдавали его походку. Феанаро приподнялся в постели, лениво приоткрыв глаза.— Нет, нет, Морьо. Отправляйся к себе. Дома не место, и потом, я еще не оправился после прошлого раза.Сын упал возле его постели на колени и целовал его руки, схватив и не отпуская.— Простите меня за всё.— Что случилось, иондо?— Они думают, я поднял руку на вас.Феанаро расслабленно выдохнул.— Мы оба знаем, что этого не было. Успокойся. Я скажу им. Тебя не в чем себя винить.— Правда?— Конечно. Это только моя вина. Зря я соблазнил тебя...Последняя фраза была лишней.— О, нет, поверьте, атто! Не зря! Все любят вас, но я буду особенно. И если мне нужно будет взять ради вас меч в руки, я сделаю это раньше всех других.В самом деле, едва всё утихло, и отношения между братьями вновь стали ровными, он начал ощущать на себе его внимание. Стоило остаться наедине — и Морьо не давал ему прохода. Выражалось ли это в ладони, оберегающей его от искр, когда они ковали сталь, или руки, что обвивала его талию, когда Морьо подходил сзади, или в несмелом поцелуе; но неуверенность эта была требовательной, и ему теперь приходилось уделять сыну чуть больше внимания. К счастью, боль скоро прошла, и он смог к нему привыкнуть.