Том 4, 10-15 дни месяца Восхода солнца, 4Э 190 (2/2)

Цицерону пришлось прозябать в ожидании немного-немало — два часа. Он ютился возле могил у собора, перебирая в руках цветы паслёна. На уме крутился только один вопрос: что можно делать в церкви так долго?

Солнце слабо светило сквозь тяжёлые тучи, и небо готовилось вот-вот разразиться дождём. Воздух тяжёлый, придавленный к земле грядущей непогодой. Всё будто замерло в немом ожидании. Или ему так казалось? У соседних домов ребятня играла в салочки, но их визг и крики были едва слышны, блуждая где-то на заднем фоне. Весь гомон города для него исчез, потонув в глубинах сознания.

Скрип тяжёлой двери привёл в чувство, заставив Хранителя вздрогнуть всем телом. Здесь и сейчас должно решиться будущее Тёмного Братства. Справится ли он с этой задачей?

«К чему вопросы? Я должен. Просто обязан. Братья верят в меня. Матушка…»

Тихие шаги были едва слышны, виконт не торопясь спускался по лестнице. В этот миг Цицерон побоялся даже поднять голову, будто этим движением мог случайно спугнуть Илета.

А ещё… У врат стояли стражники, и он чувствовал на себе их взгляды. Это настораживало. С чего бы вдруг такое внимание? Но просто так идти на попятную Хранитель не мог. Нет. Он не Раша, он попытается, и сделает всё возможное. За ним стоит Мать Ночи, её благословение и удача.

Когда Илет повернул за угол собора, Цицерон поспешил за ним. Но чувство, что с него не сводят глаз преследовало, будто хвост. Краем уха он услышал знакомый звук натягивающейся тетивы. Всё внутри в мгновение похолодело, ему не могло показаться, за его спиной смерть. Посему…

— Ваша милость! Пожалуйста, подождите! — выкрикнул Хранитель, не узнав своего голоса, до того он был сиплым.

Цицерон уже не осознавал, что делает, им овладела лишь одна мысль — использовать виконта как щит. Они должны поговорить! От этого зависит судьба Тёмного Братства!

— Это я, Цицерон… Я безоружен… — задыхаясь от переполнявших эмоций, уже тише произнёс Цицерон, преграждая виконту дорогу. Взгляд быстро метнулся за плечо Илета — чутьё не обмануло. Один из стражников действительно целился в него, второй же двинулся в их сторону, обнажив меч.

— Ах… Это ты… — удивился виконт, смерив настороженным взглядом человека напротив. А после поднял руку, видимо, давая сигнал ложной тревоги, и стражники, увидев знак, убрали оружие и вернулись на дежурство. — Зачем же так трепать им нервы? Они сейчас и так пребывают в глубоком смятении.

— Что… Что это значит? — Цицерон ощутил то, что обычно испытывали его жертвы — страх. Страх за свою жизнь, что могла так легко оборваться. Оказывается за ним следили всё это время. И могли схватить в любой момент, но почему-то этого не сделали. Давно по его спине не пробегала дрожь, сладкой болью звеня в голове. Он вздохнул полной грудью, так как от резких перепадов чувств ноги едва держали его. Но это было даже приятно… Почему? Хранитель и сам не знал. Губы непроизвольно растянулись в улыбке, эта игра забавляла, как же он соскучился.

— Это я должен спрашивать, а не ты. Надеюсь, вы ничего не задумали? Это дорого обойдётся для вашей секты, — как-то чересчур сурово ответил Илет Индарис, что было на него совсем не похоже.

Усилился ветер, сквозь листву деревьев, растущих возле собора, начал накрапывать дождь. Эхом со стороны дороги доносились детские визги, ребятня разбегалась по домам.

— Ваша милость, я… — Цицерон ощутил в своём голосе нотки оправдания, и этот факт смутил не на шутку. Хотелось смеяться, ибо происходящее напоминало абсурд. Если бы это увидел Раша, он бы прибил Цицерона на месте. — Мы ничего не затеваем, Ваша милость, мы просим у Вас покровительства… — не медля, сказал Цицерон прямо в лоб. Он несколько дней сряду мысленно прокручивал эти слова в уме, но вот ответ представить себе не мог. Тот рассыпался, стоило только подумать.

Для полной ясности Хранитель рухнул на землю перед виконтом, стараясь не думать о том, что сейчас вытворяет. Ироничная улыбка застыла на лице, словно маска. О, Ситис… Раша бы избил его за такое падение, моральное и фигуральное, до смерти. А меж тем сам на такое унижение не пошёл! Хитрый каджит… И теперь ему, Цицерону, приходится краснеть, уперев взгляд в чужие башмаки.

— Встань, нас могут увидеть и неправильно понять, — Хранитель ощутил на плече прикосновение и поднял голову. Дождь усилился, и одежда скоро промокла, но он этого не чувствовал. — Сейчас же.

В голове стоял серый шум от притока крови к вискам. Это было намного тяжелее, чем он себе представлял. Поднявшись с колен, Цицерон попытался обуздать гуляющие эмоции на своём лице, задавив волнение и тревогу долгом перед семьёй.

— Мы просим вашей защиты, — повторил он чуть ли не шёпотом уже сказанное, только другими словами. Будто Илет Индарис мог не расслышать с первого раза из-за сильного ветра и шума крон деревьев. — Ваша милость…

— Боюсь, я ничем не могу вам помочь, — отведя взгляд в сторону, наконец, ответил виконт.

— Но ваш покойный отец… — не веря услышанному, попытался возразить Цицерон, но был прерван на полуслове.

— Я не могу затевать за спиной брата подобные связи, Его сиятельство этого мне не простит. Моя боль ещё остра. Я не хочу верить… — на лице данмера изобразилось странное замешательство.

— Но… Неужели никак нельзя восстановить нарушенную связь?

— Нет. Сейчас вам лучше не попадаться моему брату на глаза.

— Его сиятельство чем-то недоволен? — Хранитель пытался зацепиться за любой маломальский предлог, но уже ощущал, как под ногами разверзается бездна. Его план провалился? Нет! Этого не может быть!

— Я не должен этого говорить, но из уважения к отцу, скажу. Его сиятельство на семейном совете обвинил вас в убийстве Фарвила Индариса. Не надо… Не смотри на меня так…

Дождь шёл прямой стеной, заглушая все звуки. Одежда промокла насквозь, но Цицерон уже ничего не понимал. В глазах потемнело, а мир сузился вокруг них двоих.

«Час от часу не легче! Когда такое успело произойти? Как давно? Знал ли об этом Раша? И если знал, то почему не сказал?» — бушевало градом в голове.

— Твой приход меня совсем смутил. Не понимаю. Нет. Я не хочу верить, — Илет посмотрел вверх. — Небо плачет, — ни к кому не обращаясь, сказал он. Его красные глаза были пусты, Цицерон заметил это, когда съехавший на затылок капюшон открыл лицо виконта.

— Мы не имеем никакого отношения к его смерти, Ваша милость… — еле дыша, произнёс Цицерон.

— Я знаю… — спокойно ответил Илет, но его глаза оставались всё такими же чудовищно пустыми. Словно он был чем-то поражён до глубины души, и это ввергло его в пучину самокопаний.

— Стражники. Почему они не схватили меня? — в голове Хранителя творился сумбур. Он совершенно потерялся.

— Цицерон, мой отец мёртв, но его власть ещё жива в этом городе, и она движет многими. Пока что… Но когда-нибудь и ей придёт конец, — Илет понуро спрятал руки в широкие рукава своего тёмного одеяния. — Ваша чёрная слава защитит вас, не беспокойся. Никто в здравом уме не станет переходить дорогу Тёмному Братству. Просто впредь будьте осторожней и не верьте ни единому слову Его сиятельства…

Больше ничего не говоря, Илет ушёл, оставив Хранителя в полном одиночестве с ворохом вопросов, что остались без ответа. Мысли будто наполнились свинцом — стали тяжелы и неповоротливы. От холода зубы непроизвольно застучали друг о друга.

Возвращаться в Убежище к братьям совсем не хотелось. Как он будет смотреть им в глаза, не было ни малейшего понятия.

Он просидел в таверне несколько часов, с ужасом заглядывая в будущее и не видя там ничего. Только хаос и пустота.

К вечеру за ним пришёл Гарнаг, но увидев серое и омрачённое лицо брата, ничего спрашивать не стал.

Уже под утро, не в силах заснуть от не покидающей его тревоги, Цицерон записал в своём дневнике следующее:

«Мать Ночи по-прежнему молчит. Я по-прежнему не достоин. Убежище по-прежнему обречено».