Часть 1. Предсказание (1/1)

Агнар взял в жёны Мьёдвейг.Соседи косо смотрели на этот брак. Надо же?— пришелица с того берега!.. А с того берега, известно, хорошего ждать не приходится.Разделённые незамерзающей Ивинг-рекой*, два мира?— Ледяной и Золотой?— друг друга недолюбливали. Дурным тоном считалось и вовсе подходить к реке, не то что попытаться искупаться или перебраться вплавь. Впрочем, хоть йотуны и не боятся мороза, купаться их особо не тянуло. Обтёрся снегом?— и готово. Их пугала незастывшая, неспокойная вода. А более всего пугало племя асов, светлых богов, обитавших по другую сторону реки.Говорили, там солнце не только светит, но и?— о ужас! —?греет. Там растут цветы и поют на деревьях птицы. Сами же асы ростом куда ниже и светлы кожей. Цвет их очей поражает разнообразием: голубые, зелёные, чёрные… Говорили, оттого это, что нет им нужды вглядываться друг в друга: пленился цветом?— и довольно. Йотуны же, алоглазые от мала до велика, всматривались в любимые очи, изучая неповторимый их блеск, выражение и оттенок, различая малейшие перемены настроения…Асы редко заходили в Ледяной мир. Тем более йотуны не рвались в Золотой город, в губительную для них жару. Где умудрились познакомиться Агнар из йотунов и Мьёдвейг из асов?— оставалось загадкой для всех, кроме влюблённой пары. На свадьбу вместо подарков и здравиц они получили ледяное молчание, после разразившееся мрачными предсказаниями: и о бесплодности, и о недолговечности брака, и о неведомых опасностях…По крайней мере одно из предсказаний точно не сбылось: Мьёдвейг понесла. Агнар разрывался между желанием не оставлять жену одну и необходимостью усиленного пропитания. Он часто уходил на промысел к морю: бил моржей и тюленей, ловил в дымящейся полынье рыбу.Скрепя сердце он и в этот раз отправился на охоту.—?Скоро вернусь,?— сказал он, чмокнул жену в лоб. И ушёл.?Скоро? затянулось на целую луну. Когда же вернулся Агнар с добычей, еле неся её на плечах?— чтоб не ходить потом часто?— не встретила его, как обычно, Мьёдвейг у порога, взволнованная и стремительная, словно бурный поток водопадов у себя на родине.?Может, сложно ей сейчас ходить?,?— подумал Агнар и ступил в дом.Мьёдвейг он не увидел. Увидел соседку?— пожилую йотуншу, качавшую наспех сделанную колыбельную и что-то напевавшую на гортанном, полузабытом ныне языке.—?Где Мьёдвейг? —?глухо спросил Агнар.Йотунша обернулась. Поджала губы.—?А говорили, что от брака того добра не жди,?— с упрёком молвила. —?Мьёдвейг твоя всё глаза мозолила: не идёшь ли ты? Да всё норовила во двор выскочить в шубке распахнутой. Привыкла там, в Золотом своём Городе… Простуда её и скоси. Вот… еле разродиться успела.Агнар сел прямо на ледяной пол. Тушки животных медленно сползли с его плеч.—?Я подмогну немного, пока на ноги не встанет,?— добавила йотунша. —?Свои-то выросли давно…Она говорила что-то ещё, но Агнар не слышал. Слёзы бежали из его глаз, застывали корочкой на синих щеках, но он не стыдился своего горя. Лишь много позже он, не сразу поднявшись, подошёл к колыбельке. Крохотное синекожее существо взирало на него сосредоточенными алыми глазками.?Девочка?,?— с горькой нежностью подумал Агнар. Она была маленькой, куда меньше, чем обычные новорождённые дети йотунов. Нестерпимо захотелось укутать её, такую маленькую, защитить от невзгод и горя… Понимая всю бесполезность этого желания, Агнар всё же поднял шубу Мьёдвейг и бережно укрыл ею ребёнка.И в алых его глазах впервые за многие часы появилось удивление. Цвет кожи девочки, свернувшейся мирным калачиком под шубой матери, стал белым. Девочка взяла наследство от обоих родителей.…Агнар принялся растить малютку, в заботах о ней и неизменных детских шалостях находя утешение израненному сердцу. Соседка сдержала своё слово: помогала с девочкой, пока та не обучилась твёрдо стоять на ножках. Она была не против и дальнейшей помощи, а может, ожидала и большего?— Агнар был смел и хорош собой. Только, поулыбавшись первым шагам дочери, он сердечно поблагодарил соседку, но решительно объявил, что далее они справятся сами. И зажил одинокой жизнью вдовца, сосредоточив все помыслы, надежды, любовь и воспоминания на маленьком существе.И прежде упёртый, после женитьбы на чужачке Агнар окончательно испортил отношения с селением. Малообщительный по натуре, он, после смерти жены, стал еще замкнутее. Гостей он у себя не принимал, сам же не желал наносить визиты кому бы то ни было. Меж ним и земляками легло холодное отчуждение. Агнар занимался, как и прежде, охотой, тем и обеспечивал пропитание себе и маленькой Сигюн. Он делал также сам всю домашнюю работу и терпеливо проходил несвойственное мужчине сложное искусство ращения девочки.Была у него одна страсть: в редкие дни ясной погоды, когда солнце сверкало на снегу ярче, чем сокровищница самого богатого из царей, выходил он к холму, с которого виднелась незамерзающая Ивинг. И долго стоял, всматриваясь?— то ли в невидимый отсюда берег, то ли в сверкающую до рези в глазах водную синеву рядом с молочной белизной снега. Никогда он не спускался к самой реке. Сверкающая та синь напоминала о минувшем счастье и милом друге, пришедшем с той стороны. Измученная его душа в такие дни будто бы наполнялась некоей притупленностью, которая, низводя горе к смутной печали, равна действием глубокому сну.Девочка росла без подруг. Два-три десятка детей ее возраста, живших в селении, предпочитали грубые забавы, подсмотренные у родителей. Дать внезапного и сильного пинка, от которого можно было вспахать носом сугроб до крови, считалось милой шуткой. Маленькая Сигюн, пару раз едва не покалечившаяся от подобных забав, после опасалась приближаться к стайке детей. Да и те не горели желанием общаться с ?малявкой?.К тому же замкнутый образ жизни Агнара освободил сплетникам язык. Про него ходили рассказы, что страшен он в гневе, а то и похуже?— что убил он кого, оттого и сторонится сородичей. Тень отца падала и на подрастающую дочь.В такой обстановке одиночества, дорогих минут общения с отцом да нехитрых хлопотах по хозяйству и прошло детство Сигюн. Она так и осталась маленькой. О второй её сущности мало кто догадывался, а если и так, никто не желал связываться с Агнаром. Понимали, что за единственную дочь он будет биться насмерть.На совершеннолетие её отец подарил ей чудную игрушку: самодельный, искусно вырезанный из дерева драккар. Всё бы ничего, только паруса его были не белые и даже, как обычно бывает в походе, не серые. Агнар поставил паруса из обрезков красного шёлка, и Сигюн пришла в совершеннейший восторг.Она ходила его пускать обычно к морю, в большой полынье с острыми краями. Эта нехитрая забава доставляла ей столько удовольствия, что всегда грустный взгляд Агнара начинал теплеть.Но однажды отец ушёл на охоту надолго. Агнар запрещал дочери ходить одной к морю?— то было хоть и не слишком далёко, но опасался он за единственную дочь. Переделав все дела, Сигюн уселась передохнуть. Но долго не усидела. Игрушка так и притягивала взгляд.—?Море далеко,?— вздохнула она, любовно оглаживая бока драккара. —?Но почему бы не сходить к реке? Папа ведь часто туда ходит, значит, ничего дурного там нет. Решено: быстро схожу, запущу пару раз и вернусь обратно.Подхватив корабль, она поспешила сквозь снега и холмы к Ивинг. Очень быстро идти стало тяжело: проторенной дороги к реке не было, йотуны предпочитали туда не ходить. Сигюн думала уже повернуть обратно, но алые паруса полыхали в руках так призывно…Добравшись до реки, она в изумлении остановилась. Вода, не скованная льдом, текла легко и покойно, вовсе не обращая внимания на маленькую, застывшую в восхищении йотуншу.Спустившись к берегу, Сигюн с наслаждением спустила драккар на воду. Но она не учла того, что полынья была ограничена льдом, Ивинг же полноводна?— и к тому же обладала быстрым течением. Оно подхватило игрушечный кораблик и резво понесло?— всё дальше, дальше…Сигюн бросилась бежать за ним, но никак не могла достать игрушку из быстрой реки. Ступать в воду она боялась, впервые ту видя. И вот, когда река сделала неожиданный поворот, девочка увидела свой драккар в руках незнакомца.Это был не йотун. Сгорбленный летами старик, однако кожа его, морщинистая, словно печёное яблоко, была светла. Лёгкая, не по сезону, голубая шляпа острым концом устремлялась ввысь, сливаясь с голубыми же снегами вокруг. Наброшенная шуба смыкалась едва ли на две пуговицы, и Сигюн подивилась, как это он ещё не замёрз. Она знала, что нежная кожа асов чувствительная к холоду. Лицо неизвестного, обрамлённое густой бородой, обычно носило печать строгости; но сейчас, когда он вертел в руках мокрую игрушку, глаза его блестели лукавыми искорками.Глаз. Второй глаз закрывали густые седые кудри, и Сигюн не сразу поняла, что правая глазница старика пуста, как выпитая бочка.—?Теперь отдай мне,?— несмело сказала девочка. —?Ты уже поиграл. Ты как поймал его?В морозном воздухе голосок её прозвучал звонко и неожиданно. Старик с минуту разглядывал её, улыбаясь и медленно пропуская бороду в большой, жилистой горсти. Маленькая?— слишком маленькая?— для йотунши, хрупкая, с гладкой блестящей кожей. Юбка на бёдрах да скромный, явно не раз латанный лиф?— вся одежда. Но внимание привлекали глаза. Алые, как у всех йотунов, они будто бы несли на себе отблеск вечернего заката, сумеречной глубины и мягкой задумчивости… Полураскрытый маленький рот блестел кроткой улыбкой.—?Клянусь корнями Иггдрасиля,?— произнёс старик, посматривая то на девочку, то на драккар. —?Это что-то особенное. Слушай-ка ты, птаха! Это твоя штука?—?Да, он выскользнул у меня из рук, я думала, что больше его не увижу. Он был тут?—?Его унесло бы течением, но мой посох помешал,?— неторопливо кивнул он на незамеченный ранее Сигюн основательный, с навершием в виде оскаленной головы волка, посох. Он не выглядел обледенелым.—?Торжественно вручаю,?— пробасил хозяин посоха, вручая находку хозяйке. —?Как зовут тебя, птаха?—?Сигюн,?— сказала девочка, прижимая к груди мокрую игрушку.—?Хорошо,?— продолжал непонятную речь старик, не сводя с неё единственного глаза, в глубине которого поблескивала усмешка дружелюбного расположения духа. —?Мне, собственно, не надо было спрашивать твое имя. Хорошо, что оно звучит так протяжно, будто рог в утренних лучах: Си-гюуунн… Что бы я стал делать, называйся ты одним из нестерпимо привычных имён, навевающих лишь скуку?.. Тем более я не спрашиваю, кто ты, кто твои родители и как ты живёшь. —?Усмешка тронула бледные губы: вместо привычного йотунским женщинам ряда украшений на груди, на запястьях и щиколотках на груди девочки болталась единственная цепочка. Крайняя степень бедности…Такая живость, очарование, сама полнота жизни, глубина чувств в беспокойных очах?— и острая нужда!.. Что за несправедливая судьба! Вмешаться? Богатство не по его части, но можно даровать удачу, и в скором времени эта крошка не будет знать отказа ни в одной из прихотей…?Есть вещи дороже трона и золота?,?— эхом прозвучал знакомый голос. Старик усмехнулся в бороду?— и улыбнулся пришедшей из ниоткуда идее.—?Послушай, что я скажу тебе, Сигюн,?— нараспев заговорил он, будто заводя древний напев. —?Я хорошо знаю Ледяной мир. Знаю ваши обычаи и сказки. Мало кто сейчас даже верит в то, что по другую сторону реки Ивинг есть другой мир. Полный тепла и света, и зелени, и цветов, прелестных, как ты, но всё же, пожалуй, менее прелестных. —?Девочка смутилась при этих словах, став будто ещё очаровательнее, и с воодушевлением странник продолжал плести то ли предсказание, то ли сказку:?— Пройдёт век, или полтора, только в Ледяном мире сложат новую сказку. Ты будешь большой, Сигюн. Не такой большой, как твои сородичи?— чужая кровь не даст.Сигюн смутилась ещё сильнее, и испугалась: когда он успел понять, что она не совсем йотунша? Здесь привычный холод, и она давно научилась контролировать свой облик… Но старик, будто не замечая её смятения, продолжал:—?По незамерзающей глади реки сюда подойдёт драккар. Солнце осветит его, заснеженные берега будут нипочём ему. Паруса его будут алыми, как горячая кровь, как доброе вино, как пылающее любовью к жизни сердце. Драккар причалит у снежного берега тихо, без гомонов и криков. Лишь тихая музыка будет доноситься с него, наигрывая неведомые напевы. И спустится оттуда красавец ас, сильный телом и духом. ?Кого ищете вы? Зачем пристали к нашему берегу???— спросят йотуны, что сбегутся на берег посмотреть на неведомое чудо. Но он не ответит, а направится прямиком к тебе. ?Здравствуй, Сигюн!??— скажет он негромко, взглянет в очи твои?— и прочтёт в них разом всю твою душу. И пленит его глубина и тайна твоя. Спросит: ?Поедешь ли ты со мной в прекрасный тёплый мир, где греет ласковое солнце, где зима лишь три месяца, а не двенадцать. Где в струях водопадов играет серебряная форель, а птицы поют такие песни, что, право, не грешно в утренний час расстаться с негой сна, лишь бы услыхать их. Но прелестнее всех красот того мира?— ты, Сигюн, твоё живое сердце. Поедешь ли со мной??. Что бы ты ответила, моя дорогая?—?Это будет… для меня? —?тихо спросила девочка. Серьёзные её глаза были полны восхищения. —?Он придёт за мной? А как он узнает, что я… ну…—?Поверь, внимательному взгляду видно и не такое,?— молвил странник. Подмигнул здоровым глазом:?— Так и будет, попомни мои слова! Ну, а сейчас?— иди, верно, тебя уж заждались.Агнар едва вернулся с промысла, когда увидел стремглав бежавшую к нему Сигюн. Встревоженный, шагнул он навстречу дочери. Но та резко остановилась прямо перед ним и, взволнованная не менее, ухватила его за огромные?— по сравнению с её так и вовсе?— ладони.—?Ну, вот… —?сказала она, силясь овладеть дыханием. —?Слушай, что я тебе скажу. На берегу Ивинг был старик… он с той стороны, не наш… он сказал…Агнар выслушал девочку без улыбки. Мало ли кто с другого берега забресть может!.. Но дочь?— вот она, в порядке. Агнар присмотрелся?— чар он не чувствовал. Кажется, над ней и впрямь только пошутили.—?Не ходи ты так близко к реке,?— проворчал он наконец. —?Опасное это место.—?А как же… алые паруса?И столько умоляющей тревоги было в голосе, что Агнар не сумел ей отказать. Улыбнулся:—?Будут тебе алые твои паруса. Раз твой старик сказал?— значит, будут.—?Так ты тоже в это веришь? —?сияя от счастья, задала она вопрос.—?Конечно. Верю,?— твёрдо ответил Агнар, и более они о том не говорили.