В тоске (Ennui (In), 1918) (1/1)
В алькове, чьи крепящиеся на опорах рифленого сапфира пологи оторочены золотом, на своём ложе чёрного дерева, инкрустированном опалами и рубинами и заложенном покрытыми мехом невиданных прекрасных зверей подушками, возлежит император Чан. Беспокойным утомлённым взором из-под недвижных, будто высеченных из фиолетовожильного оникса век он проникает за хрустальные окна, отдаваясь без остатка безбрежности пламенеющей лазури тропических небес и моря. Гнетущая, словно ночной кошмар, аморфная безымянная тягость, тяжче любого бремени, что ложится на плечи рабов в копях, навек залегла в его сердце; все безумства любви и вина, экстатическая агония наркотиков, даже самый отдалённый глубинный импульс наслаждения или боли?— всё испробовано, и всё бесполезно для изнурённого, но пресыщенного императора. И даже за новую печаль, за новую боль, изощрённей, чем всё, испытанное им прежде, он, возлежа на своём ложе чёрного дерева, готов отдать всё своё серебро, всю киноварь своих копей, присовокупив к ним набитые драгоценностями шкатулки, все ожерелья и венцы, коими полны его древние сокровищницы. Тщетно! —?стихами самых гениальных поэтов, причудливыми пурпурными тканями, тоньше которых не сыскать в мире, невиданными драгоценными камнями и минералами из самых дальних из известных земель, мертвенно-бледными листьями и окровавленными лепестками редких ядовитых цветов?— тщетно этими и множеством других способов, более дикими, более прекрасными развлечениями пытаются рабы и султанши облегчить тяжкие часы своего господина. Но всех их, одну за другой, одного за другим, отослал он от себя усталым жестом. И теперь, в тягости занавешенного алькова, возлежит он один, с изъязвляющей душу скукой, подобной разъедающему естество усопших бессмертному червю.Но, чу! Меж пологов в изголовье его ложа медленно проникает смуглая тонкая рука, сжимая кинжал, чьё лезвие отражает тускло мерцающий вкрадчивый блеск золота завес. Медленно, бесшумно, клинок выбирает место для удара, взмывает вверх?— и обрушивается вниз, точно крохотная молния. Император вскрикивает, когда лезвие пронзает слегка раскрытый халат, неглубоко ранив его в бок. Мгновением спустя в альков врываются вооружённые слуги, схватывая и выводя на свет предполагаемого убийцу?— рабыню, принцессу покорённого народа, которая часто, но напрасно, вымаливала у императора свободу. Бледная, охваченная ужасом и яростью, тяжело дыша, она смотрит на Чана и стражу, а рассказы о невыразимо чудовищных пытках, о неименуемой гибели поднимаются нестройной толпой из её памяти. Но возбуждение и испуг владели Чаном лишь пару мгновений; он вновь ощущает неодолимое утомление, сильнее гнева и страха, и не спешит подавать какого-либо сигнала слугам. Но всё же после, слегка пошевелившись, с иронией, что сродни благодарности?— благодарности за кратковременную, но занимательную опасность, благодаря которой тоска ненадолго отступила, он велит стражам освободить принцессу. И, с поистине царственной учтивостью, он жалует ей своё собственное ожерелье жемчуга и изумрудов, каждый из которых стоит целой армии.