Алтайский Голиаф (1/1)

Так минули его детские годы: в заботах о младшем брате, в чудесных приключениях у старого Асбестского карьера, прибежища древних легенд, и в волшебном мире музыки. Когда Глеб стал постарше, неугомонный Вадик с его тягой к педагогике усадил малыша за фортепьяно и с увлеченностью рассказывал о гармонии, кварто-квинтовом круге и о том, как музыка, при всей ее хаотичности, упорядочена и несет в себе математику. Глеб тогда едва доставал ножками до середины стального винта круглой металлической табуретки и от этого, не чувствуя опору, болтал ступнями в белых носочках ярко-красных сандаликах, периодически пиная полированный низ деки инструмента. Глеб был молчаливый, замкнутый мальчик. Не имея ни наставника дома, кроме Вадика, ни возможности учиться в музыкальной школе, он вынужден был довольствоваться теми жалкими крохами познаний, которыми делился с ним самоставленный учитель. Большую часть времени он проводил в одиночестве, запершись в комнате, где растирал красный кошениль или месил разноцветную глину для своих странных композиций, которые он называл "картинами" или "живописью". Хотя Глеб рос таким же заброшенным ребенком, как и старший, он часто упрекал Вадика в том, что тот дикарь и не умеет вести себя, как подобает сыну врача и инженера. — А ты не так глуп, как кажешься, — добавил он как-то в виде комплимента, когда зачитывал ему отрывки из Гофмана и пытался объяснить сакральный смысл гениальных сказок. Вадим тогда впервые ощутил дух соперничества между ними. И вместе с этим на окраине сердца притаилось какое-то странное чувство, природы которого Вадим не понимал. Это будоражило нервы и пугало одновременно. Однажды, послетого, как старший закончил восьмой класс, а младший — второй год обучения, Самойловы провели достаточно длительное время на Алтае. Жили в Барнауле у своих тети и дяди и их сына. Именно тот позднее, в тысяча девятьсот восьмидесятом году, привез в Асбест первый бобинный магнитофон и записи – Pink Floyd и другие, а также регулярно снабжал кузенов новостями из-за кордона. А в Барнауле тогда они провели некоторое время, после чего две недели жили в палатке в Горно-Алтайске, на берегу Катуни. Именно там Вадим почувствовал, что заканчивается детство, а из подростка он превращается в юношу. Как раз в этот период двоюродный брат оканчивал кемеровское училище связи, и Вадим чувствовал, что начинается период взросления. Его хрупкое тело изменилось: плечи стали шире, грудь налилась, от него веяло страстью и какой-то необыкновенной свежестью.Как-то в пылу игры в догонялки, когда кузен настиг его и обхватил проворными руками вокруг талии, и прижался пахом к его округлым ягодицам, чтобы тот не увернулся, Вадим прокричал:— Свободу Анжеле Дэвис!— А кто такая эта Анжела Дэвис? — заинтересовался малыш Глеб. — Это, Глебушка, ярая коммунистка и борец за гражданские права во вражеской Америке, — тоном учителя, вкладывающего истину в пустые головы советских мальчишек, заметил кузен. — Во-первых, никому, кроме Вадика и мамы не позволительно называть меня Глебушкой, а во-вторых, ты вообще не мастер говорить, а когда ты открываешь рот, то становишься похож на жабу. И потом, Америка вовсе не враждебная…Юноша вздрогнул и с удивлением посмотрел на кудрявого мальчика, который так спокойно поучал его.— А-а, ты здесь, лягушка болотная, опиумная принцесса! А твой брат — маркиза ангелов!..— А почему ты называешь меня лягушкой?— Потому, что ты обозвал меня жабой…Вадим слушал их препирательства с показным равнодушием. Его заботил абсолютно другой вопрос, и он поторопился его задать:— А что это такое — гражданские права? — спросил он вдруг.— Ты еще мал, братец, и не поймешь, — ответил двоюродный брат и, помолчав, добавил: — Гражданские права — это нечто такое, чего нельзя отнять у людей, не обесчестив себя.— Значит, это не деньги, — заметил отчего-то развеселившийся Глеб. Глаза его сверкали негойской хитрецой, а уголки губ приподнялись в задумчивой улыбке. — Совершенно верно, малыш. Ты не по возрасту сообразителен, — похвалил его кузен.Но Вадим считал, что этот вопрос требует уточнений.— Выходит, если разбойники ограбят нас дочиста, у нас все-таки останутся наши гражданские права? — чесал он свой темный кудрявый затылок. — Правильно, деточка, — ответили ему и аккуратно провели указательным пальцем по скуле и подбородку. Вадим уловил в голосе брата иронию и подумал, не смеется ли тот над ними. Во взгляде же он уловил что-то еще. ***Однажды кузен притащил два здоровых тюка с туристическими палатками, котелком и прочими атрибутами отдыха на природе и заявил, что они с Вадимом утром отправляются в поход. Автобус в Горно-Алтайск отходил в семь пятнадцать, поэтому поднялись они ни свет ни заря и, водрузив тяжелую поклажу на плечи, двинулись на автовокзал. Июльское солнце уже ласкало серые коробки пятиэтажек своим мягким теплом, заботливо подталкивая своих непутевых малышей, солнечных зайчиков, от окна к окну и от одной витрины к другой. Город спал. Из закоулков тянулись с замотанными в тряпки лопатами и граблями, перебрасывая черенки с одного плеча на другое, загорелые дачники. Дворники, собрав тележки и метлы, уже торопились закончить работу и отправиться в пивнушку пропустить по кружке пенного и сыграть партейку-другую в шахматы. Как только показался вокзал, Вадим ощутил себя муравьем, несущим огромную ветку в самое сердце муравейника. Внутри и вокруг небольшой постройки кишели люди, раздавались окрики и переливы расстроенных гитар. Здание автовокзала было маленькое, тесное и грязное. Зимой там всегда было холодно, а летом — жарко и душно. Вадим на минутку зазевался, пытаясь вынырнуть из звуковой какофонии. В тот же миг перед ним возникла разодетая в яркие юбки и платки, обвешанная позолоченными цепями цыганка. Когда-то на этом месте был самый настоящий цыганский табор, и, ведомые таинственной силой рода, они стекались на давно изнечтоженный постой своих предков. — Дай, красавец, погадаю! — Она заграбастала своими цепкими пальцами его ладонь. — Интересная и сложная судьба ждет тебя, курчавый! Будет в твоей жизни большая любовь. И большие испытания! Но все, что нужно тебе — рядом с тобой, хотя обретешь ты это не сразу! Ждет тебя слава народная. — Я знаю. Я непременно стану известным. И поведу за собой своих ангелов, — само собой вырвалось у Вадима. — Только помни, что любовь и кровь — важнее славы и денег! Трубы медные прогудят над головой. Будет много богатств и искушений. И много завистников. Не слушай их, слушай сердце! Вот тебе горстка бадьяна. Возьми! Это твой оберег… — прошептала цыганка и насыпала ему в пригоршню несколько темных засушенных звездочек. Тот механически сунул руку в карман. — Гражданочка, Ваши документы! — Грозного вида милиционер вырос словно из-под земли. Женщина выругалась и продолжила тираду на понятном ей одной языке. Неожиданно резко кузен схватил Вадима за руку, чтобы не потеряться в толпе и поволок в самую её гущу, прочь от сумасшедшей ведуньи. Где начинались и где заканчивались очереди в кассы, понять удалось не сразу. Пока стояли, грузная женщина в цветастом платье и платке несколько раз ткнула Вадима локтем в правый бок, на что он, как истинный уральский джентльмен, галантно промолчал. А по левую сторону стояла молодая мамаша с трехлетней девочкой, по видимому, не изъявлявшей желание совершать сколь бы то ни было короткие, а тем более длинные, путешествия. Она выражала свое нежелание громко и безапелляционно,что никоим образом не тревожило невозмутимую на вид родительницу. Вадиму казалось, что этот ад никогда не кончится. Он старался сосредоточиться, но мысли его уплывали. Он подумал о маленьком Глебе, оставшемся с теткой в душной квартире. Тот так упрашивал взять его с собой в поход, но взрослые сказали, что он еще слишком мал, а природа на Алтае суровая. Глеб картинно надул розовые губки, но Вадим не дал ему расплакаться, пообещав взять его с собой, когда тот немного подрастет. Примерно через час его, почти уже потерявшего сознание от мерных тычков округлым влажным от пота локтем и потока детского ультразвука, вытащили из толпы. Он удивился, увидев перед собой незнакомого высокого юношу с темной копной волос и цепким взглядом. — Познакомься, это Дима Ревякин из Новосибирска, твой ровесник, кстати. Дима тоже музыкант. — Высокий, статный, настоящий сибиряк, в своей просторной рубахе он походил на Голиафа. — Дмитрий, — пробасил парень и крепко пожал его руку. Этот здоровенный широкоплечий детина, посмотрел на него; пряди каштановых волос падали на темные глаза, в которых светилась лукавая улыбка.— Вадим. Можно просто Вадик, — почему-то смущаясь, ответил Самойлов. — На чем играешь? — Баян! Но его тащить тяжеловато, поэтому вот… — Он повернулся вполоборота, демонстрируя потертый гриф, торчащий из-за спины. Вскоре подбежали еще мальчишки, хлопая их по плечам и пожимая руки. Подъехала "щука", так водители местных икарусов уважительно отзывались о своих ретивых конях, не чадивших столь смрадно, в отличие от древних ПАЗиков. И веселая толпа, распевая песни, ввалилась в автобус и плюхнулась на заднее сиденье.