Папины сыночки. Сын для битья. (1/2)

Часть 4.?Никто не знает, сколько временинам осталось: месяцы, дни, часы…Если б знать, сколько нам осталось?. (с)Он возвышался над нами, застыв на пороге со скрещёнными на груди руками, как всегда холодный, идеально прямой и непреклонный. Не папа – папой он был в далёкие годы детства. Отец. Глава семьи и непререкаемый авторитет.За спиной недовольно хмурящегося отца застыла мама. Обеспокоенная и настороженная, с поднятыми в высокую причёску чёрными волосами и тёмными кругами от усталости, она была прекрасна. Эта её безупречная красота передалась Саске, я же – невнятная, скверно удавшаяся отцовская копия, не дотягивающая до оригинала ни чрезмерной властностью, ни железными принципами, ни взглядами на жизнь. Возможно, самый главный его просчёт, но не разочарование. Для его разочарования существовал Саске.Когда-то я хотел знать, способен ли он простить нам обоим нашу непохожесть, сможет ли, как мама, любить нас просто за то, что мы его сыновья. Ответы мне давно известны, пришли сами с течением лет. Мама – она другая, она - сама любовь. Но даже ей никогда не понять меня. Нас. Нечего и говорить об отце.– Я спрашиваю, что здесь происходит? – из раздумий меня вырывает властный голос, в котором уже скользят угрожающие ноты негодования и нетерпения.Отец не любит повторять дважды. Ещё больше он не любит ждать. Он многое не выносит, не терпит и не прощает. Привыкнуть и притерпеться к этому нам всем удалось далеко не сразу и с большим трудом.

Я в его присутствии инстинктивно подбираюсь, в пару быстрых вдохов-выдохов беру себя в руки и надеваю маску хладнокровного отпрыска богатого рода, которому нет дела ни до кого, за исключением собственной напыщенной персоны. Саске же от звука отцовского голоса судорожно дёргается и до боли сжимает мои пальцы в своих ледяных. Каким-то животным чутьём понимаю, что брат на грани подступающей паники, а значит, не время для мечтательности и воспоминаний. Не время расслабляться, и в этом доме найдутся хищники пострашнее меня.

Размыкаю объятия, но не встаю и не даю Саске отодвинуться, подаюсь немного вперёд и вправо, чтобы закрыть его собой. Сейчас я нужен ему. Умолять небеса о том, чтобы это не менялось никогда, я буду потом.

Мягко треплю волосы на затылке брата, безмолвно прося успокоиться и довериться мне.Аники всё уладит, родной, не дрожи так, не бойся. Ты в безопасности. Нежный мой.Отец прищуривается, поджимает губы, демонстративно не замечая моих действий, и выжидающе смотрит мне в глаза, лишь вскользь брошенным взглядом обозначив присутствие Саске.Конечно, разве стоит брат полноценного внимания. Пустое место. То ли дело я. Пока я способен приносить малейшую пользу, внимательное отцовское око будет неусыпно следить за каждым моим шагом.Ни единым жестом не выдаю истинных чувств и мыслей. Приказываю себе собраться, стирая с лица последние отголоски волнения и растерянности от неожиданного вторжения, сосредотачиваюсь на вопросе – и про себя горько усмехаюсь.

Что происходит?

О, ты не захочешь услышать правду, отец. Не уверен, что ты готов её услышать. Постыдную правду о том, что твой старший сын, твоя неоспоримая, хоть и нелюбимая гордость и надежда семьи, за несколько минут до твоего прихода страстно мечтал разложить твоего младшего сына прямо на кухонном полу, сорвать с него одежду и жадно, голодно вылизать маленькие соски и член. О том, что день ото дня мои безумные, дикие желания крепнут, фантазии становятся откровенней и смелее, и осмелься я озвучить их вслух, ты первый проклянёшь день, когда я появился на свет, немедленно отлучишь от фамилии и закроешь в каком-нибудь специализированном неврологическом диспансере до конца моих дней.

Впрочем, я и сам держу этот вариант про запас.Что происходит. Всего-то два слова, а сколько за ними меня с моей смешной болью…– Итачи?– Да.– Я задал вопрос и жду объяснений, сын, – он вдруг бледно усмехается и как будто спокойней интересуется: - Вы что, поссорились?– Нет, – качаю головой и ласково сжимаю руку Саске, безмолвно обещая, что скоро этот кошмар прекратится, и мы будем свободны.– Тогда чем вы здесь занимались? В темноте, – добавляет таким тоном, словно последнее обстоятельство является безоговорочным доказательством нашего возможного непослушания.

– Мы беседовали. Саске назначили дополнительные зан… – я поспешно прикусил язык, заметив, что лицо отца вновь ожесточилось, превратившись в суровую непроницаемую маску, – то есть, я хотел сказать, Саске немного задержался. Ненадолго, но я съездил за ним, и мы оба промокли под дождём. Я волновался, что он простудится, и приготовил для него чай. Естественного света с улицы было достаточно, поэтому свет мы не включили. Это всё.– Вот как, – неопределённо отозвался отец, не сводя пристального взгляда с моей другой руки, лежащей на плече Саске в защитном жесте. – И ты ничего больше не хочешь добавить?– Больше ничего, – отвечаю тихо, но уверенно, глядя прямо в глаза отца. Мысленно морщусь: слишком много лжи, но её совокупность на моей совести. Саске ничем не заслужил нависшего над ним в перспективе родительского гнева, и если, чтобы защитить его, мне нужно врать, я буду.Брата меж тем уже ощутимо потряхивает; только я знаю, чего ему стоит оставаться здесь, под прицелом непонятного родительского недовольства самим фактом его появления на свет.Ситуацию неожиданно спасает мама. Мягко коснувшись локтя отца, она негромко говорит:– Видишь, дорогой, нет причин для беспокойства, ничего страшного не произошло. Мальчики просто беседовали. Верно, Итачи? – не дожидаясь моей реакции, мама осторожно продолжает: – Думаю, нам лучше оставить детей и немного отдохнуть. Идём. Я приготовлю тебе тёплую ванну.– Не сейчас, – отрезает отец, сбрасывает её ладонь со своей руки и коротко приказывает, обращаясь ко мне: – Заканчивай здесь, и в мой кабинет.– Да, отец, – незаметно перевожу дух и покорно склоняю голову, но он уже не слушает, не смотрит, разворачивается и уходит, громко хлопнув тяжёлым деревом кабинетной двери. В том, что я послушно последую за ним по первому зову, сомнений у него не возникает, многолетняя дрессура дала плоды.Градус напряжения заметно спадает, как только в помещении нас остаётся трое.– Ступай, - со вздохом торопит мама, – ступай, сынок, не заставляй его ждать.

Она быстро подходит к нам, склоняется и протягивает руку, очевидно, чтобы помочь Саске подняться и увести его, но моё невозмутимое спокойствие лишь внешнее, удерживаемое усилием воли, и я на одних инстинктах рывком прижимаю брата плотнее к себе и отодвигаюсь в сторону, словно в её действиях может таиться угроза.

Беспомощный мамин взгляд и горькая складочка между изящных бровей в любой другой день стали бы достаточным наказанием для меня, но сейчас я не в себе, я вне себя и условностей семейных отношений, и мне не до угрызений совести ещё и на её счёт.

– Милый…– Мама, пожалуйста, передайте отцу, что я задержусь. Только отведу Саске в комнату и принесу ему чай, он совсем продрог. Пожалуйста, – повторяю с нажимом и слегка отстраняюсь, едва она пытается что-то возразить.– Поторопись, – наконец шепчет мама, низко склонив голову, нервным движением оправляет ворот тонкого кашемирового пальто и стремительно уходит из кухни. Беспомощный шёпот и та поспешность, с которой она удаляется, горчат на языке и затапливают жгучим стыдом.Прости. Знаю, что не причинишь зла, что хочешь помочь. Прошу, прости, мама. Позже я извинюсь, зароюсь носом в ароматную ткань твоего платья, как делал в детстве, и выполню все миллион и одно поручение, но сейчас, пожалуйста, не приближайся, не прикасайся.