Часть 11. (2/2)

— Я все исправлю, Ваня. Я придумаю, как... Ты только спи, не тревожься...Сухими губами — к горячему лбу. Задержаться на миг, втянув шумно воздух.

"Мочи нет от тебя оторваться. Держал бы... держал бы в руках своих вечность".

С сожалением — взгляд напоследок, уже из-за приоткрытой двери, выскользнуть тенью беззвучной, крадучись — в свою крохотную келью за номером тридцать. Одинокую, тесную и постылую.

Кровать — узкая, холодная, твердая. Не манит, да и сна — ни в глазу. Стянуть через голову рубаху. Быстро в темноте нащупать и брюки, и сюртук... Негоже князю в исподнем даже по спящим, темным коридорам...Запалить осторожно скудный огарок...

* *

— Сазонов... Сазонов, пробудись...

Глаза распахиваются в предутреннем мраке, точно дядька не спал — смежил веки на миг.

— Александр Михайлович?.. Что-то?..— Не тревожься, в Лицее спокойно, и птенцы все — по гнездам. Одному Горчакову не спится... Потолковать бы нам, дядька...И опускается тяжко на кособокий табурет, притулившийся у стены. Запускает пальцы в всклоченные пряди, сгибается, точно ноша тяжкая тянет к земле. Сазонов ноги с топчана спускает, накидывает на плечи старый потертый мундир.

— Приключилось чего с вами, князь? Намедни, когда барина Иван Ивановича по полям и дорогам искали? Воротились-то в срок, не проведал никто, да вот только лица не было ни на нем, ни на вас... Точно смерть повстречали... или чего пострашней.Взгляд у дядьки умный и добрый. А ладонь — широкая и шершавая, вся в мозолях — накрывает дрожащие, на коленях сложенные руки. И князя... князя тотчас прорывает. Все, что копил, не смел поведать ни Ване, которому и так тяжело, ни Пушкину, что до сих пор волком глядит и вот-вот додумает до дуэли, ни Тосе, что в обморок брякнется немедля. Ни Медведю, ни Кюхле... Впрочем, ни один так и не стал столь близким другом, чтоб душу наизнанку было не стыдно. Ну, а Ваня... Ваня — другое, и...

Да и разве должно князю выказывать слабость? Признаваться, как испугался перед шайкой пьяных гвардейцев, творящих бесчинства? И пусть не за себя, но вот гордость...— ... не мог я, Сазонов, дозволить, чтобы его... Коли увидели бы — все. Ты видел его? Красивый, холеный. Накинулись бы стаей псов одичалых, бешеных тварей... А теперь... мальчишка тот. Я не должен был говорить, Сазонов, но знаю, не выдашь. А мне помощь нужна.

— Чем же могу услужить светлейшему князю?Отчего-то покой нисходит на князя, когда гувернер остается на месте, не качает осуждающе головою, не спешит доложить, ни цокает языком... Глядит внимательно, щурится лишь чуть в полумраке — огарок свечи давно уж затух, а запалить другой они не спешили.

— Я укажу тебе место, где Пущина отыскал, где мы видели все то, что солдаты творили. Быть может, отыщешь мальчонку... или семью. Узнать о судьбе, помочь чем... Знаю, что поздно, но хоть так. Надобно воротиться было, когда увел оттуда Ивана. Но я не мог его оставить, Сазонов, не мог. Он трясся, как лист, да и назад бы немедля рванул или еще в какие неприятности влез... Это же Пущин.И вздрогнуть самому от рвущей горло, все тело кромсающей нежности.

— И что бы вы, барин, сумели против пьяных солдат, приученных убивать? Один, даже без сабли? Полно корить себя, Александр Михайлович. Товарища уберегли, домой воротили. Поутру отправлюсь тотчас же, как только сменит Фома. Вы только... это...Замолчит вдруг, смешавшись. И, кажется, взор даже опустит, точно слов не в состоянии подобрать.— Что такое, Сазонов? Не молчи...— Вы б, князь... осторожнее все же. Комовский... Сергей Дмитриевич... как поутру вы ускакали, все к директору порывался. Товарищи его усмирили, но нехорошее говорит... поганый язык. Вы — добрый друг, барин. Больше, чем друг или брат даже, но... Я к тому, что не каждый поймет... переврут, извратят... — помолчит, с мыслями собираясь. — Ох, барин, что-то я разболтался, а вам бы отдохнуть хоть немного...Саша часто моргает, кажется, впервые в жизни, дара речи полностью лишившись. Вглядывается в лицо, выискивая приметы... осуждения? брезгливости? отвращения? Но не находит ничего, окромя тихого покоя.— Ступайте, князь. Успеете еще подремать до подъема. Давайте-давайте, пока не приметили вас, негоже...

Нет, Горчаков не верит, что эта затея хоть чем-то поможет. Но отчего-то лишь голова — до подушки, и веки тяжелеют, и наваливается глухая тьма. Глубокая и душная, без сновидений.