Глава 1 (1/1)

Бывший матрос Черноморского флота, ныне завскладом с угрюмой фамилией Филин, ужинал. Брезгливо, как кот, топорщил неаккуратно подстриженные усы, слушая доносящиеся со двора через распахнутую по случаю тёплой погоды форточку звонкие ребячьи голоса. Не позабыть бы сказать Борьке, чтоб перестал лазить в подвал, да языком не больно трепал. Прознают пацаны дорогу к складу, а отвечать ему. Механически и равнодушно Филин жевал приправленный постным маслом картофель, искоса поглядывая на ожидающую своего часа вожделенную бутыль с обжигающей жидкостью. Пристрастился в последние годы. Да и жизнь повернулась так, что только в винище проклятом и найдёшь спасительное отрешение. Хорошо затуманить мозг отравой и ни о чём не думать?— ни об отце, бывшем жандарме, бесследно сгинувшем в подвале Ревской ЧК, ни о тени, которую биография отца бросала на его, Филина, жизнь, ни о скончавшейся от тифа в двадцатом году супруге. На трезвую же голову от неприятных мыслей не отмахнёшься.Всё, решительно всё пошло кувырком и Филин нутром чуял фальшь нового времени, не сулившего ему лично ничего хорошего. Не сейчас, так потом узнают об отце и не поможет тогда матросское прошлое. Да и не имеет он, вдуматься, с ?красой и гордостью революции? ничего по-настоящему общего. И не потому, что был ?офицерским холуем?. Братья-матросы верили большевикам. Он?— нет. Всё оказалось ложью?— и речи горластых ораторов на митингах, и декреты с лозунгами. Вот кто свято в них верил и сам помогал рушить старый мир, так то удалец Полевой. Развал, разруха, голод, боль и кровь?— вот правда. Филин не желал знать такой правды, не хотел больше видеть гибнущий на глазах флот, который топили такие вот Полевые. Он бежал, завертелся, словно щепка в бушующем океане. Остановился в Москве, пообвыкся, устроился на должность. Москва не Ревск, есть где затеряться! Но прошлое и здесь догнало его. Поди ж ты, верно сказано?— мир тесен. Как ни велика Белокаменная и как ни далёк от неё провинциальный Ревск, а всё же сыграла судьба злую шутку, поселив бывшего матроса в одном доме с землячкой. Активистка Агриппина хоть и знаться с Филиным не желает и при встречах демонстративно отворачивается?— дескать, жандармский сынок и сам спекулянт, глазоньки бы не глядели?— но ведь знает, знает же всё! В одном городе, чай, выросли. Думай вот теперь всякое.Э-хе-хе, невесело… Как тут не искать утешения в выпивке?Тихий стук в дверь заставил Филина встрепенуться. Кто бы мог нагрянуть в такой час? Он не ждал никого. Из жильцов кто принёс менять вещички на продукты? Эге, можно поживиться. Бросив недоеденную картошку, завскладом, потирая на ходу руки, поплёлся открывать.—?Кто там? —?спросил недовольно.—?Свои, Филин, свои,?— ответил из-за двери такой голос, что бывший матрос затрепетал и трясущимися руками едва-едва справился с замком. Пропуская посетителя, воровато скользнувшего в прихожую, с трудом подавил желание вытянуться во фрунт. Жилище его посетил не кто иной, как сам Валерий Сигизмундович Никитский, бывший лейтенант с линкора ?Императрица Мария?, где отбывал службу и Филин. Более того, послужил он у Никитского в денщиках и, что скрывать, проворачивали они вдвоём кое-какие махинации. После революции окончательно потеряли друг друга из виду и вот теперь лейтенант невесть как отыскал старого подельника.За эти годы Никитский почти не изменился, только пронзительнее стал и прежде недобрый взгляд, да появился шрам на левой щеке. Штатская одежда не скрывала выправки и весь он был аккуратным, но вместе с тем хищным.—?Ваше бла… —?выдохнул было Филин.Никитский сделал страшные глаза и недосказанное слово комом застряло в горле. Надо же, чуть не проговорился! Какие нынче благородия?—?Валерий Сигизмундович,?— запричитал Филин,?— сколько лет… Да как же? Да что же мы в прихожей? Проходите!—?Один? —?спросил гость, входя в комнату.—?Сынишка во дворе гуляет, а больше никого в квартире нет, Валерий…—?Вот что, Филин, забудь это имя,?— произнёс Никитский. —?Зови меня теперь Сергеем Ивановичем. Запомнил?Филин кивнул. Он отчётливо уловил в голосе бывшего начальника грусть.Никитский многое повидал, прошёл огонь и воду, знал, каков ад, убивал, его убивали?— и вот теперь, словно загнанный, раненый охотником зверь, прячется в чужой квартире и имя себе поменял. Сергей Иванович… Имя он выбрал не случайно. Так звали Полевого, злейшего из злейших врагов, разбившего в прах его честолюбивые планы. Ничего, он ещё расквитается с проклятым комиссаром! В конце концов, пока не всё потеряно, а значит?— можно бороться.—?Не приютите меня на пару дней? —?напросился Никитский. —?Сын как?— не разболтает?Впервые он обратился к бывшему денщику на ?вы?, не то ставя знак равенства между ним и собой, не то снисходя до его уровня. Завскладом стушевался и ответствовал:—?Отчего же не приютить, Сергей Иванович? Места вдоволь. А Борьке я прикажу, молчать будет. Никто не узнает, будьте спокойны.Филин понятлив и по-прежнему предан. Такой поворот дела Никитского вполне устраивал.—?Отужинать пожалуйте, Сергей Иванович! Картошечка у меня, вот и… —?Филин заговорщицки подмигнул,?— выпить имеется.Дерзко!—?Что ж, можно,?— неожиданно быстро согласился гость.Он, офицер, дворянин, будет делить с денщиком скромный ужин, вместе разопьют дрянную водку. А пропади всё пропадом! Пусть! Они сейчас равны. Нет, Филин ближе новой жизни, чем он. Его положение прочнее, он не скрывается под чужим именем. И его не ищут. Но Филин так же, как и он, ненавидит Советскую власть. И тут они равны. Филину можно доверять.Пережёвывая посыпанную крупной солью картофелину, почти не ощущая вкуса, Никитский вспоминал. Не всегда, далеко не всегда он был лютым зверем. Существовала когда-то она?— нормальная жизнь. Ссорился с сестрёнкой Ксенией, бегал на каток, учился в корпусе, посвящал стихи смешливой гимназистке. Звёзд с неба не хватал, строжничал с матросами?— они платили неприязнью, честно воевал, дослужился до лейтенанта… В пятнадцатом году Ксения вышла замуж за кавторанга Владимира Терентьева, который получил от отца таинственный кортик и неосторожно поделился с молодой женой семейным преданием. Секрет кортика, естественно, вскоре стал известен и Никитскому. С тех пор честолюбивому лейтенанту не было покоя. Поиски тайника стали его идеей фикс, мысли о несметных сокровищах не шли из головы. Он всячески пытался получить доступ к тайне, следил, уговаривал, упрашивал, действовал через настырную Ксению. Терентьев оставался непреклонен.Судьба, однако, шагнула навстречу беспокойному лейтенанту. Владимира Терентьева перевели на ?Императрицу Марию?. Заветный кортик с шифром оказался ещё ближе, но оставался, как и прежде, недосягаемым. Терентьев наотрез отказывался делиться тайной, уверял, что никакого тайника вообще нет, чем доводил шурина до бешенства. А затем… Надо же, всё случилось именно в то роковое утро, когда погибла ?Императрица Мария?! Незадолго до взрыва Терентьев и Никитский снова повздорили. Никитский уговаривал, Терентьев натянуто смеялся и в который раз отрицал существование тайника с сокровищами. Взвинченные до предела нервы лейтенанта не выдержали. Выхватив браунинг, он почти с наслаждением выстрелил прямо в улыбающееся лицо кавторанга. Ужасно медленно Терентьев, так и не осознавший, что произошло, осел на пол каюты. Никитский задрожал. Судорожно сглатывая, он пятился от убитого, со страхом глядя на пульсирующую рану, на смертную маску, в которую превратилось лицо Владимира, не в силах отвести взгляд. Рукоятка пистолета жгла ему ладонь, но пальцы, сведённые судорогой, не желали разжаться.Что он натворил! Бежать! Немедленно бежать с линкора! И он, вероятнее всего, действительно убежал бы, но коварное существо за левым плечом подзуживало властно: ?Кортик! Нужно забрать!?Боком обойдя покойника, всё ещё сжимая браунинг, с колотящимся сердцем, лейтенант склонился над чемоданом Терентьева. Страх и отчаянии руководили им. Когда вездесущий Полевой оказался в каюте?— он не услышал и не знал. Как он не лишился тогда рассудка, столкнувшись нос к носу со свидетелем преступления, Никитский и сейчас не мог понять. Если не избавиться от укоризненно смотрящего матроса?— всё пропало, это он в тот миг ясно осознал и, весь дрожа от ярости, ринулся на Полевого. Дальше в памяти всё смешалось, остались отдельные обрывки воспоминаний, которые не хотелось увязывать между собой. Кажется, он стрелял, промахнулся, Полевой выбил пистолет и они, сцепившись, словно дикие коты, с сопением и рычанием катались по полу, буквально в паре шагов от мёртвого Терентьева.Несусветный грохот оглушил их, раскидал в стороны. Показалось, будто преисподняя разверзлась, и Никитский, задыхаясь, инстинктивно рванулся куда-то вперёд. Грохот, огонь, удушливый дым, крики и стоны, треск… Потом тёмная вода и чьи-то крепкие руки…Подрагивая и клацая зубами, Никитский лежал на днище катера и всё никак не мог согреться, и всё переживал первое совершённое им убийство и гибель линкора. Лишь потом он осознал, что в руке его накрепко зажаты ножны от кортика, того самого. А кортик, содержащий ключ к сокровищам, сгинул бесследно. Никитский глухо застонал и закрыл глаза.