1 (1/1)

...и я почувствовал, как многотонной плитой мне на грудь опускается абсолютная беспомощность. Страшное чувство, притупившее боль в простреленном колене, но сделавшее мое дальнейшее существование невыносимым.Последнее, что я смог прохрипеть, понимая, что от сердца остались одни ошметки:— Ты трус...И все кончилось.А потом я проснулся, едва не выблевав все нутро из-за жуткого приступа кашля.Спавший в соседнем кресле Пенья через долю секунды оказался рядом и, тыча пистолетом в темноту, спокойным и каким-то мертвым голосом спросил:— Что происходит?— Пора бросать курить.Голос звучал отвратительно, но я был рад, что штаны не обмочил.— Мне тоже снятся кошмары, — он, когда нервничал и пытался это скрыть от меня, начинал пошлить, — однажды мне приглючилось, что мой член решил жить своей жизнью. Ну знаешь: ?ты мне надоел, муфлон, от тебя одни проблемы, пойду-ка я отсюда?. И свалил... Я так рад был, что это сон, но с тех пор иногда приглядываюсь...— Знать не хочу! — и они работали, эти его гнусности.— Это как-то не по-дружески. Если ты мне не рассказываешь свои кошмары, то хотя бы выслушай мои.— Мне приснилось, что я умер.— Ты не хочешь взять отпуск? А то еще немного и свихнешься, начнешь на людей бросаться, что я буду делать тогда? — Нет.— Отпуск, Каррильо: в трусах, на пляже...— Нет.— Без трусов?Пенья опять умудрился за долю секунды превратить мой внутренний ад в некое подобие жилого пространства.Я проводил с ним больше времени, чем с кем бы то ни было. И это было хорошее время.Если бы еще три года назад мне кто-нибудь сказал, что общество гринго для меня станет настолько ценным, я бы, пожалуй, прекратил с таким человеком всякое общение, потому что совершенно не терплю дураков с грязными языками.Этой категории граждан в моей биографии было с лихвой.Дураки с грязными языками.— Ты правда пристрелил ребенка? — это было сказано самым ироничным тоном из коллекции Хавьера Пеньи, но я знал, что он всерьез боится, что я перешел его личную границу дозволенного. У изнеженных, избалованных цивилизацией амеров свои взгляды на дозволенное.— Все мы чьи-то дети, Хави.Это было серьезное испытание для Пеньи. Он куда более хороший человек, чем сам о себе когда либо думал.Ребенок которого я пристрелил, не первый год брился, к тому же отлично управлялся с М-16, а обвинения от человека, чьи сикариос не брезгуют расстреливать младенцев, лично мне казались полным абсурдом. Но многие верили. Многим хотелось, чтобы я тоже был монстром.Пенья не верил.Он верил мне, а я верил ему. Это было прекрасное, взаимное чувство.Я думал о нем с нежностью, ощущая как приступ паники, и тяжелая тоскливая беспомощность постепенно отступают.Я бы обнял его сейчас, если бы это было уместно.— Я просто человек, мне приснилось, что чертов Пабло прострелил мне колено...— Господи! А я думал у тебя сердечный приступ!— Поэтому ты схватился за пистолет, Пенья?— У всех свои методы, — он наконец убрал оружие, хотя и с неохотой, — надо с этим завязывать, каброн, так и у меня будет инфаркт, а это недопустимо. Мы не можем потерять такого красавчика.Хавьер — красивый человек, но сам он этого в жизни не признал бы. Все на что он был способен — это бесконечно шутить о своей фантастической заднице. Просто чтобы смутить меня. — Медельинские проститутки после такого устроят забастовку, а может быть даже кровавую бойню, — я подумал, что брошу курить чуть позже, и потянулся за сигаретой, — их горе не будет знать границ. Побереги себя.Он прикурил сразу две, щелкнув своей старой американской зажигалкой.?Мой талисман. Приносит удачу и рак горла?— Ты побереги меня, от тебя все зависит. Это ты посреди ночи издаешь звуки, от которых мне хочется начать стрелять по призракам.— Может в отпуск, Хави? Пляж, трусы..— Ты — каброн! Научил на свою голову! Когда ты был молчаливым истуканом, было как-то спокойней, понятней что ли...Я затушил сигарету. — Ночь на дворе. Какого черта мы не спим?— Тебя убил Пабло Эскобар.— Надеюсь, подонку тоже снятся кошмары.— Уверен. Даже мне снятся кошмары с твоим участием.— Серьезно? — Совершенно.— Что за чушь?— Ну... Я лучше не буду рассказывать, они непристойные. А ты от этого нервничаешь. Краснеешь, смущаешься, не спишь потом... А сейчас полтретьего, завтра тяжелый день...— Да пошел ты...— Попроси своих подчиненных принести сюда диван. У меня от этих старых кресел прострелы в пояснице.— Мог бы спать в своей квартире.— И пропустить все самое интересное? Ну уж нет.— Интересное?— Ну например доказательства того, что ты тоже человек. Я тоже человек.Здесь он абсолютно прав. Я просто отлично умею скрывать это. Меня так воспитывали с пеленок. В нашей семье скрывали все ото всех. Это было высшим достижением, признаком правильности и благородства. Скрыть все, что не соответствовало правилам семьи, и значило быть настоящим человеком.Как говорит Пенья: ?можно забрать парня из деревни, но нельзя забрать деревню из парня!? Это о моей родне. Мы происходили из раскормленных деревенщин, помещиков средней руки, части из которых удалось закрепиться в городе и даже перенять пару-тройку великосветских привычек.Но сути это не меняло. Деревня с ее строгими первобытными устоями и дикими правилами никуда из нас не ушла.Я не знаю, зачем я начал рассказывать Хавьеру о своей семье. Но я говорил и говорил. Словно прорвало внутреннюю душевную канализацию. Это было страшное преступление, худшее, что я мог сделать за всю жизнь — и я это делал. Полностью обнажая свою сущность перед проклятым гринго. Что было преступлением вдвойне.И это доставляло мне извращенное удовольствие.— Извини. У нас принято ненавидеть Штаты, я стараюсь сдерживаться, как ты успел заметить, но получается криво.— Не переживай, мы тоже считаем, что колумбийцы не до конца еще произошли от обезьян. Амеры мне не нравились, как и любому другому в этой стране, но Пенья стал исключением. Иногда, я пытался вернуться в прошлое, и отследить каким образом он сломал меня. Как вышло, что я поверил гринго?То, что происходило между нами, можно было бы назвать дружбой. Но только потому, что более сильные и точные слова неуместны при описании отношений двух мужчин.— Твоя жена — святая женщина, — мы так устали, после десяти часов шатания по джунглям, что язык у Пеньи ворочался с трудом, но я слышал в кромешной ночной темноте, что он улыбается, — я бы проклял и тебя и твою работу. И дожил бы лет до ста пятидесяти, только чтоб плюнуть на твою могилу.— Она лучшая из женщин, — я даже приподнялся в кресле от гордости, — к тому же она моя кузина. — Кузина?— Да.Пенья заворочался в своем кресле. Он окончательно проснулся и рисковал взорваться от любопытства.— Вроде это запрещено. Нет?— По разрешению архиепископа можно. Хочешь об этом поговорить?— Конечно! Обожаю твои грязные тайны, Каррильо. Они меня успокаивают!И это не смотря на мой ледяной тон, который обычно исключает продолжение беседы.Хавьер Пенья плевать хотел на правила:— Святые меня пугают.— Я не святой.— Вот и докажи. Давай, выкладывай про инцест. Как вышло, что ты женился на двоюродной сестре? Кстати она красавица. А ты редкостный крокодил, как так вышло?Я знал, что через минуту он будет молчать, не зная как отреагировать на мои слова, и скорее всего наши отношения переменятся, и все же я сделал, что сделал.— У меня очень упрямая и жестокая семья. Есть правила, которые должны соблюдаться всегда. Мужчина должен служить в армии, женщина должна выйти замуж и родить детей... — я замолчал. Я понимал, что совершаю чудовищное предательство.Зачем?Я так и не нашел ответа в те несколько секунд тишины. Пенья тоже молчал, и я чувствовал его тревожное напряжение. — ... если мужчина выбирает недостойную деятельность, а женщина, например, рожает ребенка без мужа... что совершенно исключено, — подбирать слова было трудно и почти физически тяжело, — семья отворачивается и... такой человек остается один. Опять повисла тревожная тишина. Я был рад, что в кабинете темно.— Я женился на ней, потому что она была беременна. Парень, с которым... Который задурил ей голову, был просто ублюдком. Он уехал на заработки в Папаян и пропал с концами. А ей было всего пятнадцать. Если бы родня узнала... Короче, это был бы ад. Я вынудил их всех смириться и просить разрешения архиепископа. Скандалили несколько месяцев, орали, пили, проклинали, дядя порывался меня застрелить. Но ничего, остыли. Я их переубедил. Но... знаешь, сложнее всего мне было уломать Юлиану. Я действительно не слишком красивый парень. Я замолчал, с некоторым содроганием вспомнив это отвратительное, жаркое, даже по меркам Антьокии, лето, лицо мамы, единственной, кто не кричал на меня. Она вообще никогда не кричала. Она обдала меня ледяным отвращением и спросила только:— Ты не мог влюбиться в кого-нибудь попроще?Я ее прекрасно понимал: мало того, что она нарушила правила семьи Каррильо, родив всего одного ребенка, этот ребенок, еще и устроил всем большие проблемы.— Тебе не стыдно? — спрашивали у меня по сотне раз на дню.А я с ужасом думал, что они устроили бы Юлиане, знай они правду...Пенья вдруг коснулся моей руки, быстро сжав пальцами запястье.— Прости...— За что?— Не знаю... Захотелось извиниться перед тобой.— Это я должен извиняться за то, что вылил на тебя всю эту грязь.— Это не грязь, — он странно, нервно выдохнул, и вдруг тихо рассмеялся, — ты — каброн, Каррильо. Я просил тебя рассказать какую-нибудь клубничку, чтоб ты перестал быть таким святошей, а ты... Отрастил себе нимб на всю голову!— Ничего смешного.— И знаешь что... — он вдруг посерьезнел, и разжал пальцы, — ты красивый парень. Чертовски красивый.— Ты знаток, Пенья?— Уж побольше тебя!— Да, я-то в парнях ничего не смыслю...— Поэтому набрал лучшую опергруппу в стране?Я был благодарен ему за то, что он быстро перевел тему и превратил все в балаган. Камня который давил на мою душу почти двадцать лет не стало, и я не чувствовал себя предателем.Это было странно.— Спасибо, что выслушал.— Один вопрос, Горацио. Можно?— Валяй.— Кто придумывал имя твоему сыну?— Юлиана, конечно. Я не из тех людей, которые называют детей в честь себя.— А я думал ты как раз такой... Или с воображением проблемы. Ну мало ли... Других имен в семье Каррильо не предусмотрено. Папа Горацио, сынуля Горацио, был бы кот и того назвали бы Горацио, и пса... И ишака... Ишак Горацио... — Завязывай!Я включил настольную лампу из чистого садизма и, чтобы увидеть выражение лица Пеньи. Уж больно он развеселился.После минуты размахивания руками и зверских ругательств на двух языках, я обнаружил, что он чему-то ужасно рад. И доволен как обожравшийся сливок кот.Вероятно он, своим слабым и изнеженным гринго-мозгом так и не смог осознать всю печальную суть моей истории:Я женился на женщине, которая меня не любила. А мой сын — ребенок того придурка из Апартадо, не помню как его звали. — Что тебя так веселит, Пенья?— Сам не знаю, — он щурился на меня и улыбался странно, — выключи свет, а? Я понимаю, что без пыток все как-то не так, но пощади...Я щелкнул выключателем. Было немного жаль не видеть больше его счастливого хитрого лица. — Я никому не рассказывал эту историю.— Я знаю. Спасибо, что рассказал. Это отличная история. — Честно говоря, меня удивила твоя реакция.— А что я должен был сделать? С криком ?фу, гадость? убежать в сельву? Как реагировать?— У нас здесь это считается постыдным. Отвратительным... Я не знаю...— Ты сам ведь так не думаешь?— Нет. Но я сделал то, что сделал. Иначе быть не могло. — Еще слово и я брошусь тебя целовать, Каррильо, — он сказал это очень серьезно, — ты невыносимо хорош.Я замолчал, но это стоило мне серьезных усилий.