Шрамы (1/1)

Бродяга смотрит исподлобья, скалится, сжимает кулаки и, кажется со стороны, по-настоящему его н е н а в и д и т. Они до хрипоты спорят — Бродяга комкает его идеальный воротник в пальцах, Брут хватает его за грудки и рычит что-то ему в лицо. Для горожанина получается вполне прилично. Муза тянет Икара за рукав, утаскивая его куда-то к большому костру в центре лагеря. Тот тормозит, оглянувшись; бормочет неуверенно:— Они же так подерутся, тут даже разнять некому… — Мой брат сможет за себя постоять, — Муза тянет настойчивее. — Идём, идём. Икар позволяет утащить себя прочь — и у Бродяги, всегда рядом с Икаром более чем нервного, опасный огонь в глазах сменяется неприкрытым обожанием пополам со страстью — такой же опасной и тёмной. Бруту было бы, наверное, с ним наедине оставаться страшно — если бы такой же огонь не горел в нём самом. Они друг друга не отпускают — со стороны так и кажется, наверное, что вот-вот начнётся драка. Бродяга глаза опускает медленно — с глаз Брута на губы, по шее голодным взглядом и, наконец, на пальцы. Говорит хрипло:— Опять эти ваши эксперименты? Брут тоже на руки свои смотрят — все в шрамах, мелких и не очень ожогах; Бродяга, отпустив его воротник, сжимает его запястья, разглядывая новые отметины на коже. Медицина Полиса умеет залечивать раны быстро — но не бесследно, а Бродяга ему, кажется, ни одной царапины простить не готов. Бродяга смотрит так, что Бруту кажется иногда — будь его воля, запер бы где-нибудь, не выпускал, не подпускал ни к чему опасному — чтобы следы на теле оставляли только его, Бродяги, губы и зубы. Они оба знают, что Брут этого не позволил бы. Они оба знают, что Брут сам бы его запер от опасностей и его планов подальше, если бы не знал, что Бродяга пробьёт любые стены — если нужно, лбом. Любые цепи перегрызёт зубами. — Эксперименты, — кивает Брут. — Мы с Икаром… — Вы с Икаром, — шипит Бродяга, утягивая его в сторону палаток. Требует, едва они оказываются внутри самой большой из них, окончательно скрытые от случайных взоров: — Куртку сними. Брут снимает, оставаясь в рубашке с коротким рукавом; Бродяга снова хватает его за запястья, разглядывая бегущую по предплечью левой руки цепочку ожогов. И вдруг обветренными губами касается его пальцев, дыханием обжигая посильнее механизма, взорвавшегося недавно почти в брутовых руках. Брут замирает — Бродяга его ладонь целует, потом запястье. Брут смотрит в тёмные, совсем синие сейчас глаза, и ему на миг кажется, что Бродяга мог бы просто вцепиться зубами, разорвать жилы — Брут ловит себя на мрачной уверенности, что он может. Мог бы. Тому же Икару — да кому угодно из горожан — с удовольствием даже, с довольным сытым урчанием. Бродяга кожу, действительно, чуть прикусывает, перекрывая следы от заживших ожогов своими; поднимается к локтю цепочкой укусов-поцелуев. Бродяга с какой-то собственнической методичностью не пропускает ни единого шрама — Бруту кажется иногда, что отметины от экспериментов слишком связаны в его сознании с Икаром, чтобы оставить их так просто.Бруту кажется, что для Бродяги разукрасить его своими отметинами — единственный способ доказать всем и себе, что эти странные отношения вообще реальны. Что Брут — его.— Верный пёс, хозяину руки лижешь, — выплёвывает вдруг голос от входа. — А ещё притворяешься волком.Бродяга оглядывается с очень нехорошим лицом на кого-то из заглянувших Волков. Брут среагировать не успевает — Бродяга выхватывает нож со скоростью метнувшейся за добычей змеи.Лезвие разрезает воздух в миллиметре от чужого лица. Волк убирается прочь, видя, что Бродяга тянется за вторым ножом и скалится, приподнимая верхнюю губу абсолютно звериным движением. Волк успевает столкнуться с ледяным взглядом Брута — Волк вздрагивает, увидев что-то в его глазах.Бродяга возвращается к пострадавшей руке и чуть лижет локтевую ямку, ведя губами выше. Брут рад, на самом деле, что Бродяга не видел его состояние каких-то пару дней назад. Брут думает, что тогда Икара спасти бы, наверное, не успел — да просто не смог бы; думает, что с Бродяги сталось бы действительно перегрызть гению горло.Бродяга кусает его на границе с рукавом рубашки, заглядывает под ткань, убеждаясь, что дальше шрамов нет, и новым укусом впивается в шею — конечно же, там, где не закроешь никаким воротником. Брут терпит — так привычно терпит эти собственнически-звериные замашки, терпит вечно разукрашенное после их встреч тело. Бруту это больное безумие нужно — чтобы справиться с безумием своим.Брут сильно-на-грани-с-больно оттягивает его волосы и в тонкие губы требовательно кусает сам.