Звено третье. Забота (2/2)

Но наступал новый день, и она снова спокойно взирала на насущные проблемы, рубила порождений и радовалась мёртвым паукам, как ребёнок – леденцам.К концу путешествия Хоук больше не выглядела ни виноватой, ни сомневающейся. Всем тогда хотелось лишь добраться до Киркволла как можно скорей, дотащить уже эти грешные сумки и поспать на чистых простынях. Но, стоило им прийти в город, ужас и вина снова утянули магессу по шею в болото.

Пока их не было, к Гамлену наведались храмовники, каким-то образом прознавшие про Бетани. К сожалению, это были не один-два залетных рыцаря, с которыми хоть как-то можно сладить. В лачугу Нижнего Города заявилсяотряд мальчиков в красивых доспехах, размахивая оружием и свитками с приказами. Все они были настроены решительно – даже чересчур. Сражаться с ними одна магесса не могла – слишком печален был бы итог. Попробовать подкупить, когда у семьи ни гроша за душой, тоже не получилось бы. Тем более, что Мариан с баснословными богатствами в тот момент была слишком далеко. Да и не того сорта храмовники – слишком суровые, под командованием сэра Отто Алрика… таких не подкупишь, как ни старайся. Но они и не дали что-либо предпринять. Ничего не слушая, они схватили отступницу и увели в Казематы, оставив дома безутешную мать, которая в ту минуту проклинала старшую дочь, не взявшую сестру с собой в поход. Невзирая на логику и свои же просьбы этого не делать. Это было уже неважно, поскольку двадцать лет её жизни и любви сейчас запирали в Круге, а единственная, кто мог что-то сделать, шлялась неизвестно где.

Хоук вернулась в Киркволл уже после того, как сестру забрали. Ни добыча с глубинных троп, ни открывающиеся перспективы никого из её семьи уже не радовали. Разве что, может быть, Гамлена, но кому какое дело до него?Тогда, помнится, Мариан пропала из поля зрения сопартийцев, не объявляясь ни в «Висельнике», ни в особняке Фенриса. Никто точно не знал, где она была и чем занималась. Витали в воздухе догадки, кружившие вокруг объектов «Казематы» и «особняк», но ничем, помимо праздной болтовни, они подкреплены не были. Только через неделю, «выпустив пар», Хоук вернулась к делам, но даже после этого она долго ходила сама не своя. Особенно сложно ей было скрывать тень вины в глазах после редких походов к Бетани. Эльф, в свою очередь, лишь недоумевал, почему храмовники, забравшие отступницу, совершенно не заинтересовались другими членами этой семейки. Но факт оставался фактом… сейчас младшая сестра была в Круге. Старшая же разгуливала на свободе и, при поддержке одержимого, старалась сделать жизнь Киркволльских магов легче. Лучше б они котят разводили!Фенрису прекрасно это запомнилось, поскольку всё происходило у него на глазах. И, что скрывать, об этом перешёптывались в их компании, особенно когда Хоук не было рядом. Но теперь-то она здесь, а они так же шепчутся, говорят и что-то явно пытаются объяснить магессе, но она, кажется, не слушает вовсе. И только этот взгляд, которым она около минуты смотрела на Фенриса… Эльфу стало сильно не по себе. Ему казалось, что эмоции – личное дело каждого, в которое невозможно впутать других. Однако, от вины, что плескалась в глазах Хоук, поднимался к горлу давно забытый тяжелый узел. И, конечно же, не обошлось без нежной руки Изабеллы, вцепившейся ему в шею. Как пиратка смогла подойти к нему практически бесшумно – уму непостижимо. А может, он слишком сильно нырнул в увиденное.

Приблизив губы почти к самому уху Фенриса, она зашипела:– Бетани умерла, – Изабелла именно шипела, шепотом это назвать было сложно. – И только попробуй ляпнуть что-то в своём духе.Рука Изабеллы отпустила его шею, а сама пиратка устроилась на скамейку рядом с Фенрисом. Авелин, тем временем, разливала по чашкам ароматный чай. Одну кружку она пыталась втиснуть в руки Хоук, хотя рядом с магессой уже стояла другая, сметающая разницу между питьевой посудой и ведром, до краёв полная и явно давно остывшая. Видимо, не первый – а может быть и не второй – раз они пытаются напоить Хоук этим варевом, но ничего не выходит. Фенрис, удивлённый, посмотрел на отступницу. Если уж она так отреагировала на имя сестры и Круг, то слов пиратки она не услышать не могла, но магесса уже смотрела куда-то в стол остекленевшими глазами.

И всё равно Фенрису было непонятно. У неё умерла сестра, и вполне адекватно было бы скорбеть. Но ведь это не скорбь ни разу. Точней, не только она. Или он так и не научился разбираться в эмоциях.– Как? Почему? – эльф посмотрел на Изабеллу. Похоже, она тут была единственная, кто мог хоть как-то связно разговаривать.– Храмовники сказали, что она покончила с собой, – как можно тише ответила пиратка. И, увидев взгляд одержимого, добавила: – И это похоже на правду. Даже письмо есть, против которого Хоук ничего сказать не смогла.– Письмо? – уточнил эльф. Слишком громко и Хоук это услышала. Кружка, которую Авелин всё же втиснула ей в руки, упала, расплескав варево по всему столу. Капитан стражи неодобрительно посмотрела на эльфа, но ничего не сказала, пытаясь какой-то тряпкой собрать разлитую жидкость. Хоук же, руки которой сейчас купались в кипятке, как будто не было до этого дела. Фенрис понизил голос и уточнил. – То есть храмовники согласились отдать письмо, где магесса пишет, что жизнь в Круге ужасна и она накладывает на себя руки?– Нет, – ответила уже сама Хоук. Фенрис мог только удивляться. Отступница внезапно ожила, и её взгляд снова обрёл осмысленность, но голос, обычно тихий и серьёзный, сейчас был напрочь лишен эмоций. Хоук всё делала качественно. Страдала она, похоже, тоже с полной самоотдачей и старанием. – Нет, с виду это обычное письмо самоу... оно… там… – она явно пыталась наскрести слов, но в голове было пусто и говорить было тяжело. – Никого не винит… не может так жить… там много… слов… Но она рассказала, почему. Почему забрали только её, почему не подозревали… меня, почему она… так. – И вот тут Фенрису стало не на шутку интересно. Все те вопросы, которыми он задавался после ареста отступницы… вот они, ответы на них.

– Мариан, ты накручиваешь себя, – возразил Андерс, крепче обнимая Хоук и поглаживая её плечо. Фенрису как никогда сильно захотелось врезать одержимому, желательно мечом, желательно в лицо. Хоук легко могла заткнуться после этих слов, и информацию из неё не вытащишь и клещами. А рассказывала она вещи, интересные эльфу. – Не было в её письме ничего такого. Ты просто чувствуешь…– Нет, Андерс! – Хоук отрицательно замотала головой с такой энергией, какую сложно было ожидать от магессы в её состоянии. – Прямым текстом неразумно, – всё же продолжала она. Вместо молчания девушка теперь выдавливала из себя эмоции и судорожные вздохи. – Но я росла с Бет. Мы с ней знали… как общаться, не вызывая… подозрений. Третья буква слова… не меньше семи… раз в четыре строчки… Она писала что… Когда её забрали, искали всех. Они знали о всех нас. Но Карвер умер… и он не был… таким. А я могла вернуться, не зная. Она… убеждала. Да и они часто меня видели. Они были не уверены… готовы были поверить...Но… храмовникам нужно было проверить. Или меня, или… Они заставили… Клятва Семи.И теперь Фенрису было понятно всё. Или почти всё.

Бывший хозяин очень часто брал своего Волчонка с собой. Как телохранителя в дальние поездки и встречи; как предмет дальнейших экспериментов на ритуалы; как красивую и совершенную игрушку, которой можно похвастать перед своими соратниками. И дело Фенриса, казалось, было за малым – выполнять приказы и не злить Хозяина. Но Данариус, как и многие другие, считал, что рабы ничего не понимают, не запоминают и не учатся ничему, кроме способов удовлетворить Хозяина. А Волчонок понимал и набрал полную коллекцию отрывочных, неполных и, порой, бесполезных знаний обо всём на свете. В том числе и о Клятве Семи. Или Обете Семерых.

Очередное заклинание, очередная карающая мера магического происхождения, убийственная, оттого и действенная. Кто-то говорит, что название её пошло от семи Древних Богов. Кто-то считает, что её создали магистры, которые вторглись в Золотой Город. Дескать, было их семеро и в доказательство непреложности своих устремлений они приняли такую меру – поклялись на своих судьбах. Одному Создателю известно, откуда на самом деле пошло название.Суть в том, что клявшийся должен был сделать, пообещать или, как в этом случае, ответить исключительно честно на чей-то вопрос, поставив на чашу весов свою жизнь. Солгавший или нарушивший обещание умирал мучительной смертью, но не сразу, а по прошествии семи лет. И всё это время принесший клятву чувствует за спиной присутствие своей смерти. Ему становится хуже, хоть это и не выражено внешними или телесными признаками. Он слышит шорохи, видит странные призрачные фигуры, ощущает беспокойство и сама Тень для него становится пугающим местом…Изощрённая пытка для ума, а уж тем более мага.Значит Бетани, уводимая в Казематы, оградила Хоук от подозрений, поклявшись собственной жизнью, что её сестра – не магесса. Недоступный пониманию Фенриса шаг, но чем-то логичный. Только ведь, случилось это года три назад, может быть чуть больше. Как она могла умереть от обета, если не прошло и половины срока?

– Как храмовники могли перепутать смерть от клятвы и самоубийство? – хмыкнул Фенрис. Кажется, скоро за кем-то придут из Казематов. Не такие же дураки «мальчики в юбках и с мечами на груди», могут сложить один и три. – И почему так рано?Справа Фенрис услышал возмущённый стон, а напротив красовалось перекошенное злостью лицо Андерса. Конечно, целитель до сих пор думает, что рану лучше не трогать, что нужно дать ей время затянуться и поизлечиться. А мерой пресечения, видимо, выбрал хороший пинок в голень. Только, интересно, как он с такой меткостью не палит атакующими заклинаниями в союзников и не излечивает противника – пинок-то попал в Авелин, которая уже не расставалась с неодобрительным взглядом.

– Она не хотела, – сглатывает Хоук, уводя взгляд куда-то в стол. – Меня не хотела отдавать. Спасала… чтобы её смерть не раскрыла обман… на который она пошла. Она пишет… её смерть, – магесса останавливается, с силой зажмуривая глаза. Фенрису она сейчас напоминала ту утреннюю мышь. – От Клятвы могла… Она могла привлечь ко мне внимание. А Бет этого не хотела. И сейчас храмовники… считают, что это шаг мага… не смо… который не смирился с жизнь в Круге. Многие отступники… имеют… склонности… чтобы себя… но это пресекают.Фенрис задумался над услышанным.– Значит, твоя сестра решила убить себя раньше своего срока, только для того, чтобы тебя не упекли в Казематы? – уточнил он.– Замолчи! – зашипел одержимый, но и эльф, и Хоук его проигнорировали.– Да, – сипло ответила она. И даже головой кивнула, снова не рассчитав силу. По меткам лириумного эльфа пробежало свечение, что накрутило уже имевшиеся эмоции. – Не надо, – оттолкнула девушка Андерса, который сплетал пальцами успокаивающее заклинание. В случае с Хоук оно было бы, скорей, усыпляющим. Резкое движение прервало сотворение. Одержимый попытался было снова приобнять магессу, но та отсела чуть дальше от него.

Фенрис поджал губы и снова ушёл в размышления. Вот они – ответы на все вопросы, что появились после ареста Бетани. Вот и развязка всей истории, но она мало что решает. Любопытство удовлетворено, но появляется ещё больше вопросов.

Зачем молодой девушке убивать себя? Зачем было вообще приносить эту клятву? Ну, забрали бы Хоук в Круг, что здесь такого страшного? Наоборот, тогда бы сестры были вместе, как и раньше, только в другом месте.

Эльф вспомнил о словах Адрианы. У него ведь и самого есть сестра. А он? Сдался бы тевинтерскому магистру, только для того, чтобы обрести свою семью? Ответ очевидный – конечно нет. Его сестра не была рабыней Данариуса, и он бы не хотел возвращаться к рабской жизни. Да и не знал он своей семьи, не был с ними близок … а Хоук всю жизнь провела на воле, в окружении родных, рядом с сестрой. И, всё же, узнала обо всём, что та для неё сделала, только после смерти Бетани.Удивительно, но Фенриса это не оставило равнодушным. Более того, это его почему-то разозлило. Всё происходящее было неправильным и каким-то… неестественным.– Так не должно было случиться, – говорит эльф, привычно царапая когтистыми перчатками стол. Только поверхность была каменной, и от воспроизводимого звука всех в комнате передёрнуло. Хоук снова посмотрела на Фенриса. В её взгляде теперь холодно светилось непонимание. – Если кто из вас двоих и должен был умереть, так это ты.И что тут началось! Он почти физически почувствовал возмущение каждого в этой комнате. Особо ярко вспыхнуло напротив. И это было не фигурой речи, а банальной правдой. Одержимый вспыхнул синевой, свечение которой всё усиливалось. Кажется, только шок не даёт ему тут же открыть рот и начать читать проклятье на Фенриса. У камина разгорелось благочестивое пламя осуждения милостивого Ваэля и невинности малефикарши. Женщины, сидевшие с двух сторон от эльфа, казалось, вот-вот вытащат оружие. А Варрик, наконец, перестал нести полную чушь, нацеленную лишь – воин только сейчас понял – на заполнение комнаты звуками, чтобы не давила тишина. Гном недоумённо смотрел на лириумного эльфа, пытаясь понять, что же он несёт. И только в глазах Хоук появился… интерес? Какого демона!Фенриса понесло. Его зацепила эта странная перемена в магессе. Не так она должна была отреагировать, не так он хотел…– Ты – малефикар, – он смотрел прямо в глаза Хоук и высказывал ей всё, что приходило в голову. Всё то, что он узнал о ней и обдумал за все годы их знакомства. – Ты представляешь чудовищную опасность для нас всех. И не только для нас. Для себя – тоже. Ты играешься с магией Крови, Тенью и демонами. Ты решила, что имеешь право убивать, руководствуясь своими «моральными принципами» и «справедливостью», – последнее Фенрис практически выплюнул, на секунду глянув на одержимого. Едким таким взглядом. Но он быстро вернулся к самой Хоук. – Всего лишь пытаешься обелить свои действия, хотя ты ничем не лучше обычных наёмников, которых так презираешь. Покрываешь себя магическими барьерами и отпускаешь других полоумных магов на волю, где они могут стать такими же как ты, только ещё безрассудней. И ты ничего не сделала, чтобы спасти сестру. Она – куда чище тебя, куда… светлей. И добрей тебя. Не бахвалилась своими умениями, а пыталась что-то сделать, спрятать свой дар, не пользоваться им. Не навести беду. А ты её заставляла. Защищать тебя, использовать магию, убивать. И ты позволила ей умереть. Три года не могла узнать, что на ней висит Обет, магесса недоделанная! Сидела тут в обнимку с одержимым… точно так же вы с ним пытались показать превосходство магов. Свобода, равенство... чушь, если ты плюёшь на близких. В отличие от тебя, она могла жить ещё долго, ни во что не ввязываясь и не делая зла…У Фенриса ещё было что сказать. Он много раз повторялся, пытаясь точней высказать, что он имеет в виду, скалился, видя недвижимую маску на лице Хоук, сжимал руки в кулаки, но явно хотел…

Чего он там хотел, уже не имело значения. Очнулся Справедливость, громовыми раскатами голоса разрезая плотную ткань пространства с налипшим на него негодованием, нараспев читая заклинание. Очнулась Авелин и попыталась схватить Фенриса, видимо, с огромным желанием хорошенько растрясти ему мозги. От стражницы Фенрис увернулся, но попал в руки пиратки, которые крепко схватили его за шею. Из её хватки эльф, почему-то, не мог вывернуться так же легко, как из рук Авелин, поэтому пришлось несколько раз встретиться лицом с каменной поверхностью стола. Первый раз – больше от неожиданности – удар пришёлся по носу, отчего поверхность стола и его лицо частично украсились кровью. Он попытался оттолкнуть и пиратку, но она не сдавалась. На впивающиеся в плечи когти перчатки женщина просто не обращалавнимания. Так что далее со столом встретились: щека, челюсть и бровь. Последняя, как оказалось, была слаба на приём, поэтому крови на его лице теперь было больше. А Изабелла, похоже, не собиралась останавливаться на достигнутом. Только вот…– ДОСТАТОЧНО!И Фенрис даже не сразу понял, что или кто это был. По комнате пронеслось нечто, заставившее клейма засиять так, точно лириум только что нанесли на его тело и укрепили заклинаниями. Помимо жгучей боли на коже и в позвоночнике от рисунка, присутствовало ощущение, словно металлическое яйцо разбили у него над головой. Это странное чувство, будто какая-то жидкость горячо растекалась по затылку и спине. Эльф оглянулся, силясь понять, куда делись руки пиратки и увидел, что все в этой комнате сейчас сидели спокойно на своих местах. Даже слишком спокойно. Если повнимательней присмотреться к каждому, то можно было увидеть, как они пытаются шевельнуться, но каждое движение даётся титаническими усилиями. В полном порядке остались только он да одержимый, который продолжал что-то начитывать, хотя и его движения были гораздо медленней обычных. Даже голос духа будто слышался из другой комнаты. Хоук же – сейчас не было сомнений, что заклинание сотворила именно она – одной рукой сжала длинную рукоять меча, а другой сделала какое-то движение в сторону одержимого. По клеймам эльфа пробежал такой жар и свечение, что он сжался, пытаясь успокоить боль, и невольно снова ударился головой о стол. Фенрис сначала услышал звук осевшего тела, а уже после поднял голову и увидел, что и одержимый теперь сидит на лавке. У него так же горят глаза, но он, несмотря на сохранившуюся возможность двигаться, ничего не делает. Фенрис пытался прогнать мурашки и ужас, стадом пробежавшие по телу. Это же нечто сродни магии храмовников, если не она самая. Как демонова отступница могла владеть их «приёмчиками»?– Почему ты сделала это? – совсем тихо спросил Справедливость. Видимо, он из последних сил цепляется за эту сторону Завесы.– Потому что не хочу того, что происходило, – в тон ему ответила Хоук. И этот голос совершенно был не похож на тот командирский выкрик, которым она остановила их всех. – А теперь уйди. Не время и нет причин. Он имеет на это право, – продолжала Хоук, смотря на одержимого. Тот, немного погодя, будто расслабился и закрыл глаза, отпуская духа в Тень. На арену вернулся Андерс, явно опустошённый. – Достаточно, – тихо сказала магесса, смотря на всех сразу и на каждого по очереди. – То, что вы тут устроили, ничего не изменит. Мнение Фенриса – тоже. Но я хочу, чтобы он сам понял, ЧТО именно он говорил.– Он говорил ужасные вещи, – безжизненно отозвался одержимый. Он тоже сидел на месте как пришибленный, хотя и мог говорить, в отличие от остальных. Хоук не спешила снимать с них заклинание. – Несправедливые. Он может только лаяться…Фенрису очень хотелось всадить одержимому руку в грудь, чтобы заставить его заткнуться.

– А ты, Андерс, никогда не говоришь всей правды, но я принимаю тебя таким. И его приняла, – вздохнула Хоук. Снова усталый пустой взгляд, снова белая расписная маска вместо лица.– И что же такого я должен понять? – поинтересовался эльф, заставляя Хоук снова обратить внимание только на него.

– Одну разительную перемену, Фенрис, только и всего, – она закрыла глаза. – Ты хотел уязвить меня – ты это сделал. Ты хотел сделать мне неприятно или больно – тебе удалось и то, и другое. Но то, о чём ты говорил. Три года назад… а может быть и вчера, когда был в ярости, ты сказал бы, что мы обе должны быть сгноены в Круге. Что, раз умерла Бетани, то и мне туда дорога. Но ты сказал, что должна была умереть не она, а я. Не мы двое, а только тот маг, что кажется тебе «хуже», – как разительно отличалась её речь от убитого мямленья, которое она воспроизводила некоторое время назад. Разница была столь велика, что Фенрис забыл обо всем на свете: и о ноющей скуле, и о текущей по лицу крови. – И это несмотря на то, что «всех магов нужно давить в колыбели». Ты уже признал для себя, что некоторые маги имеют право жить. Просто жить, не важно, на свободе или в Круге. И этого уже достаточно. Не за горами дальнейшее развитие этой мысли, – она усмехнулась и спрятала лицо за ладонью. – Ребята, я сейчас вас всех отпущу, а вы – успокоитесь, хорошо? Уже все получили то, что нужно было. И достаточно об этом. Я уж точно получила своего пинка, который вы мне так мягко пытались всунуть.Всё в комнате будто наполнилось шелестом лёгкого весеннего ветра, а потом Хоук убрала руку с меча. Вокруг Фенриса все зашевелились, даже из-за спины послышали тихие эльфийские причитания.– Через минут десять пройдет, – сказала Хоук, не отнимая руки от лица. Такое ощущение, что она видела, как безуспешно и вяло разминали конечности окружающие. Магесса, наконец, подняла взор, но сразу посмотрела на одержимого. – Прости, Андерс, – попросила она. Очень уж по-детски.– Не стоит, – закашлялся отступник, но попросил: – Только больше так не делай.– Думаю, не понадобится, – она провела рукой по его лицу.– Оставайся лучше у Варрика, клиника всё равно закрыта. По улицам лучше не ходить в таком состоянии.Магия! Тело, кажется, уже устало от этих ощущений – слишком сильны они были за сегодня. Да и то, как она наложила заклинание, раздосадовало Фенриса. Этот одержимый чуть не обрушил на него все силы Тени, а Хоук гладит это «вместилище духа» по щеке. Пфф!Магесса встала с места и взяла меч, почти сразу крепя его за спиной.– Хоук, может, лучше останешься у меня? – вяло подал голос гном. Удивительно, но, несмотря на врождённую повышенную устойчивость к любой магии, заклинание отступницы не прошло мимо него. – Куда тебе идти? Домой?– Нет, Варрик, не домой. Маме нужно дать время.Так вот что вчера было. Поэтому мать Хоук кричала на дочь, поэтому были обвинения и упрёки в «затеях».– Но мне есть куда пойти, не переживай. Я зайду к тебе, – она задумалась. – Завтра утром.– Хорошо, – кивнул гном. – Увидимся завтра.Хоук махнула рукой на прощанье, и, пытаясь натянуть бесстрастное выражение лица, вышла из комнаты. Фенрис вынырнул из колодца с тяжелыми думами через несколько секунд и, чуть ли не подпрыгивая, последовал за магессой. Хорошо, что она задержалась зачем-то у барной стойки.

– Не переживай, – пожимала она плечами, обращаясь к Корфу. – Нашли какую-то штуку в катакомбах, принесли сюда, а она как бабахнет и рассыпется. Ничего катастрофического, просто ощущения неприятные, – похоже, эти её «магические игрища» вышли за пределы люкса Варрика, и она именно их сейчас и оправдывала. Они перекинулись ещё парой слов, и Хоук вышла из «Висельника».

Это было так ненормально – следовать за ней на расстоянии и видеть опущенные плечи, заплетающиеся ноги и полное непонимание, куда она идёт.

– Хоук, – окликнул девушку эльф. Она остановилась, замерев точно статуя. Фенрис несколькими шагами преодолел расстояние между ними и остановился рядом, всматриваясь в её лицо. Да, снова эта фарфоровая маска, разрисованная татуировками и с блеклыми чёрными точками глаз. – Я сказал…– … именно то, что хотел сказать, – тихо перебила она.

– Да… нет! То есть я… моё мнение о магах ничуть не поменялось. Я только…– Хорошо, Фенрис, я поняла, – она потёрла переносицу и упёрла взгляд куда-то себе в сапоги. – Ты так же хочешь смерти всем магам, дабы жить стало лучше, и хотел бы видеть в числе повешенных, сожженных или усмирённых и меня. Не стоит, ты и так часто это повторяешь.

– Хоук, я… – в груди было тяжело, будто лёгкие до отказа наполнились водой и в них не было места на спасительный вдох. Ему хотелось сказать что-то такое важное и нужное, но не было мыслей что именно. Нечего было реализовывать в звуки, слова и предложения. – Соболезную, – только и сказал эльф.

Магесса посмотрела ему в глаза, и лириумный воин снова почувствовал угрожающую волну чужой вины, накрывающую его с головой. В который раз за этот день он ощутил, как по телу пробегает дрожь, но так и не нашёл её источника, ни в себе, ни в окружающих.– Спасибо, Фенрис, – кивнула она, отведя взгляд и сняв с него это чувство. И повторилась. – Спасибо.Всё равно между ними оставалась недосказанность. Кажется, никогда эльф не чувствовал её так остро.– Тебе же некуда пойти. Почему ты не осталась у Варрика? – что его дернуло, он и сам не понимал. Но, как оказалось, он не особо промахнулся.– Им тоже нужно время. – На недоумённый взгляд эльфа она ответила: – Посплетничать. Как и после ареста… – имя сестры она так и не смогла произнести. – Как и после любых других значимых событий. Фенрис, я же не слепая и не глухая. И, хоть и куриными, но мозгами Создатель меня не обделил.– Понятно, – а что ещё ему оставалось сказать? И эльф, неожиданно даже для себя, предложил: – Пойдем ко мне.Наконец-то наступила очередь Хоук удивленно взирать на Фенриса.– У меня есть кровать. Может быть и не одна, – странно, но он даже не утруждался изучением дома, который ему достался. А ведь прошел не один год. – И кресла. И даже несколько одеял, ещё не съеденных молью. Камин, вино. Что тебе ещё нужно сейчас? – пожал он плечами. – Ты отвратно выглядишь, Хоук.И тут она рассмеялась. Нервно и глупо, но так звонко. Вероятно, потому что и сама это знала. А может быть потому, что это сказал именно Фенрис, у которого половина лица была залита кровью.Они медленно идут к нему в особняк, как обычно – молча и на расстоянии друг от друга. В доме он приносит и открывает ей бутылку вина, ищет по комнатам кровать и более-менее достойные подушку и одеяло. Не найдя ничего лучше, он уступает своё спальное место магессе. Хоук, к этому времени опустошившая около трети бутылки, без разговоров укладывается на кровать.

Через некоторое время Фенрис усаживается в кресло напротив, допивая вино. Ссадины на лице нещадно ноют, а кровь давно ссохлась. Попытки стереть её приводят лишь к тому, что теперь почти всё лицо в красной пыли, да ещё и расчерчено царапинами. Великолепное зрелище, наверное.Эльф смотрит на спящую магессу. Теперь она снова спокойна. Лежит под одеялом, свернувшись в какое-то подобие калачика. Нет больше виноватого взгляда, нет безжизненной фарфоровой маски, нет трагически опущенных плеч. При ней осталось лишь странное впечатление полной беззащитности, несмотря на длинный меч, стоявший у кровати. Точно так же Фенрис ставит свой, когда ложится спать, а ведь, казалось бы, она потомственная аристократка, откуда ей иметь воинские привычки сбежавших рабов.

«А ведь она, и правда, совершенно беззащитна сейчас. Ни барьеров, ни охранных рун, ни амулетов, которые могли бы защитить её от нападения».

Фенрис достаёт из ножен метательный ножик, прикидывая в ладони его вес.

Он бы мог её убить. Прямо сейчас, даже не прикладывая к этому никаких усилий. Просто подойти, всадить этот ножик в сгиб доспеха, загнав его поглубже жертве в грудь. Или вырвать сердце привычным движением, которому никакая защита не помеха. Свернуть шею, разорвать горло… он ведь столько разных способов знает.Эльф переводит взгляд то на Хоук, то на ножик, склонив голову набок и кусая губы. Это было бы таким простым завершением этой истории, жизни малефикара и натянутым взаимоотношениям эльфа и магессы.Но он не убьёт её. Не сегодня. Снова не сегодня.