Побег (1/1)

Ветер маской, невидимой вязкой ватой ложился на лицо. Словно играючи трепал неровно, неряшливо остриженные, густые русые волосы. Потоки воздуха то и дело оглушали молодого человека, мчащегося по окраине города так быстро, что казалось, будто он почти не касается земли. Ветер мешал ему, равнодушно бросая в лицо пыль, песок, опавшие листья и кусочки сухих веток.У беглеца мелькнула мысль, что ветер безжалостный, раз на стороне тех, от кого он спасается. Но мысль сразу же была оборвана голосом разума: ветер не безжалостный, ведь у него нет чувств. Всё равно ему, кому мешать бежать прочь от этого изъеденного страстями города. Молодой человек не видел больше смысла пытаться исправить происходящее в нём в одиночку. Говоря по секрету, на деле он почти не пытался, самоуверенно полагая, что с него достаточно нескрываемого осуждения, которое кого-нибудь да вдохновит на решительные действия. Ага, вдохновит. Оперативную службу, например, очень вдохновило. Вдохновлённые с головы до ног верные слуги самой прекрасной в мире власти теперь и преследовали заигравшуюся в революционера святую наивность. Не иначе как чтобы носить на руках и задаривать цветами.Чувствуя, как нарастает тянущая боль в боку и моля, чтобы хоть кто-нибудь помог ему запутать преследователей, до юноши наконец со всей ясностью дошло, что он ошибся. Единственное, за что он был себе благодарен?— за то, что заранее составил план отступления на произошедший случай. Но что следовать ему придётся так внезапно, оказалось для него неожиданностью. Являясь чрезмерно романтичным по врождённым особенностям характера, воспитанию, теперь он не мог не сожалеть, что подобным разумным действиям ранее предпочитал размышления и красивые речи. Он нередко сравнивал власть имущих с могильными червями что набросились на Зальцбург, названный в своё время известным путешественником одним из семи самых прекрасных мест на Земле[1], а после незаметных для общества, и потому почти беспроигрышных политических махинаций, начавшего превращаться из места, где живёт счастье[2], в место, где рождается отчаяние.Тем не менее, бегущий человек отчаиваться не привык, отнюдь. Его дух был наполнен лишь непоколебимой решимостью спастись и спасти. Кого, он и сам ещё точно не знал. Романтичная до безрассудства душа лишь указывала на эту необходимость. Пути решения и предпринимаемые действия были эфемерны, а не менее эфемерные идеи даже спорны. Одно было неоспоримо: из-за жестокой политики тоталитарного государства в спасении в самом деле нуждался каждый второй. Он не ожидал, что окажется таким же опальным ?вторым? так скоро. И втайне был тому рад: ненавидел притворяться и служить. ?Плюс в сложившейся ситуации,?— думал он, перескакивая через клумбы с чахлыми цветами,?— в том, что моя жизнь меняется. Минус?— в том, что она меняется на какой-то сводящий в могилу пиздец?.Но мысль о свободе и возможности делом бороться с тем, что он раньше осуждал словом, придала ему сил. Он забежал на пустующую аллею, и теперь был почти скрыт за деревьями, яркая листва которых пока не полностью переместилась на землю. По асфальту бежать стало легче. Чёрная лёгкая курточка, лишь с виду похожая на байкерскую косуху, на деле же гораздо более скромная, словно хотела превратиться в крылья за спиной и помочь ему взлететь. Остальная одежда, джинсы и лёгкая рубашка, тоже были тёмными и неприметными?— пришлось изменить своим вкусам в пользу безопасности, вот только последняя даже на горизонте не маячила. Юноша чувствовал, что скоро дыхание начнёт сбиваться, но лишь упрямей работал локтями, двигал быстро руками, веря, что это придаст ускорение телу. Этот нехитрый трюк сработал, но на него пришлось потратить много сил, в сложившейся ситуации особенно ценных. Беглец резво свернул влево, в знакомый ему переулок между серыми десятиэтажками: маслянисто-красный свет заката обделял своим вниманием это неприметное место. Через него можно было попасть в ещё более укромное, давно им запримеченное.Он пронёсся мимо домов, стараясь двигаться как можно тише, и влетел в небольшой внутренний двор, захламленный сорванными ветром агитационными плакатами и поросший сорняками. Через него, ловко огибая не засыхающие даже летом глубокие лужи, молодой человек попал к высокому, в три его роста, арочному проходу, где и остановился перевести дух. Пахло сыростью. Он прислонился к холодной, поросшей чахлым мхом стене, и тут же слегка вздрогнул: завибрировал в кармане мобильный телефон. Мгновенно окинув взглядом окружающее пространство, и удостоверившись, что никто его не услышит, человек ответил.—?Получилось? —?начал он без приветствия. —?Наннерль, всем тебе клянусь, я буду в порядке. Сама берегись, они ищут и тебя,?— Моцарт, а это был не кто иной, как он, тараторил, не давая вставить сестре и слова. Но, видно, ей всё же удалось перекричать брата, поскольку следующую фразу Вольфганг сказал уже с видимым облегчением. —?Ты уже на границе с Венгрией? Хорошо. Будешь на месте?— пришли письмо фройлен Лейнц. Ты поняла, о чём я? Отлично. Не звони на этот номер. Я свяжусь с тобой сам, как только буду в безопасности. Береги себя.Разговор длился не больше двадцати секунд, а Моцарту казалось, что он потратил уже много времени и на передышку, и на диалог. Душу царапнул осколок сожаления, но юноша бросил мобильник на камень. Тот лишь печально светил экраном, и не подумал тут же выключиться. Его было жаль. Много хороших воспоминаний было связано с этой простой вещью. Но оставлять телефон у себя опасно: враждебная сеть отследит его, как только отдадут ей такое указание. А ей его скоро дадут: Вольфганг не сомневался, что оторвался от преследователей, а значит искать будут пытаться ?неконтактно?. Оставлять следы было нельзя. Окинув взглядом пространство, Моцарт заметил осколок кирпича. Им он, подавив сожаление, и разбил телефон. Экран вспыхнул белым светом и тут же погас, на зеркальной глади теперь были видны лишь глубокие трещины. Моцарт ударил ещё раз. Вот и конец, специальный цифровой код, присваиваемый каждому гаджету в этой стране, теперь наверняка был нечитаем.Смотреть на обнажившиеся элементы он не стал, и поскорее убрал останки в угол, вместе с кирпичом. В этот момент ему казалось, что он рвёт последнее звено цепи, приковывающей его к прежней жизни.Вольфганг упрямо тряхнул головой, словно отгоняя от себя мысли о прошлом. Вдохнул и выдохнул несколько раз, глядя на закатывающееся Солнце. Огненно-красный шар, размером с баскетбольный мяч, отчасти освещал одну сторону арочного прохода. Становилось прохладно. Чертовски хотелось спать. До пункта назначения, его тайного убежища, оставалось не больше двух километров. Солнце уже почти закатилось. Позволив себе постоять ещё минуту, он вскинул подбородок, а затем уверенно шагнул в свой новый мир и словно растворился в лиловых сумерках.***Хоть вечер у Вольфганга выдался насыщенным на злоключения, утро началось спокойно. Кто-то даже мог бы сказать, что подозрительно спокойно, и этим кем-то был бы Леопольд Моцарт, не рассорься он недавно с сыном. Собственно, именно ссора, отличимая от прочих лишь тем, что её последствия потянули за собой ряд событий, заставила Вольфганга встать раньше, чем обычно. То есть в половине пятого утра. Поднимись он позже?— история пошла бы другим путём, но случилось то, что случилось.Окинув меланхоличным взглядом невыразительно-будничную обстановку своей квартиры, молодой человек саркастично поздравил с себя с очередным днём жизни в правовом государстве с самой справедливой и стабильной властью в мире. Одевшись и умывшись, он в полумраке принялся разбирать толстые серые папки с документами, что уродливыми стопками громоздились на его письменном столе. Моцарт машинально делал свою работу, в мыслях же писал ноты на нотном стане, а впереди них летела сияющая, словно первый луч Солнца, музыка.Только музыка помогала справляться Амадею с этими буднями, только она разгоняла мрак, в котором он оказался. Из-за своего же отца, который, вроде бы, желал ему добра и хотел, чтобы у сына был хлеб и крыша над головой. Но что в итоге? Обрёк его на службу деспотичному Коллоредо. Моцарт горько улыбался, думая, как бы среагировал отец, узнай об обращении ?работодателя? с любимым сыном, талантливым музыкантом, и вообще звёздочкой и солнышком всея Зальцбурга.Не место на его столе этим папкам и стопкам документов с содержанием таким же бессмысленным и пустым, как и вся деятельность местных чиновников, пузатых, словно они слопали мешок с деньгами. Вокруг последних было завязано слишком многое, и Моцарт, хоть и обладал умом не менее острым, чем язык, даже не мог до конца понять все схемы контроля над финансами. Что он хорошо знал, так это граничащий с преследованием надзор за информационной сферой. Кто-то назвал бы его действия слабоумием и отвагой, ведь даже это знание не мешало ему вносить свои пять копеек возмущения в оную.Вольфганг глубоко вздохнул, посмотрел на любимую, украшенную наклейками гитару и синтезатор. Руки так и чесались, мозоли на левой руке гудели от вчерашней беспрерывной игры, и он любил это ощущение. Сейчас играть было слишком рано. К тому же, если он хочет весь день посвятить музыке, работу надо было выполнить сейчас. Он сделал глоток холодного яблочного сока прямо из пачки и окинул взглядом целую стопку административных дел, на 25 страниц каждое. Суть всех их заключалась в том, что к ответственности привлекали людей за распространение информации, якобы подрывающей авторитет власти.Это, и прочие бумаги внушали ему безысходность и глубокое отвращение. Например, были здесь десятки отчётов о проделанной работе. И всё бы ничего, но ?работа? заключалась в контроле за отчётами других служащих администрации города. Были здесь жалобы, причину которых Моцарт даже понять не мог, предполагал только, что это делалось для тех же самых отчётов о надзоре и контроле за служащими, для проформы, а то и чтобы выслужиться.Были здесь акты проверки, все как один подтверждали, что проверяемые нарушили свободу слова, позволив себе свободно высказать накипевшее о происходящем абсурде в Интернете. Амадей был совершенно уверен, что не только он считает это бредом, но толкование свободы слова, сделанное подчинённой правительству организацией, предполагало свободу слова не в отношении критики политики государства. Смешно, но круг вопросов, на которые распространялась свобода слова, был ограничен, и представлял собой исчерпывающий список, закреплённый в Законе.Вольфганг с досадой стукнул по столу этим законом, только вспомнив этот прискорбный факт, и с верхней полки прямо на стол упал приказ об утверждении распоряжения о внесении правок в устав города Зальцбург. Этот важный документ с гербом содержал в себе три строчки и десять печатей с подписями. Рядом лежал и сам Устав, правки в который вносились правительством во главе с Коллоредо каждый раз, как только появлялась в том необходимость непосредственно для власти, а не для населения.Моцарт допил сок, и, не заворачивая крышку, бросил пакет на пол и наступил на него ногой, представляя, что внутри находятся все виновники его мучений. А затем, покосившись на музыкальные инструменты, с тяжким вздохом принялся за работу.Работа Моцарта заключалась в регистрации этих бесполезных приказов и открытых для отчётности дел в специальной программе, в качестве огромного исключения установленной на его домашний компьютер. Разумеется, это была его официальная работа, поскольку не имей он её, имел бы все шансы получить штраф за тунеядство. На деле вся деятельность молодого человека сводилась к музыке, и только благодаря ей творческая и свободолюбивая душа Моцарта ещё не покинула тело. Хоть Коллоредо и не давал юноше возможности организовывать или даже участвовать в некоммерческих творческих мероприятиях, писать музыку он запретить не мог. Тем не менее, Моцарт скривился из-за воспоминания, когда ?господин? отказал ему в концерте первый раз. В тот день он оскорбил не только Вольфганга, но, как считал Вольфганг, и саму Музыку, и из пугающего человека превратился ещё в пугающего и бессердечного.—?…Музыка не поможет тебе. Она не даст тебе кров и пищу, она лишь разбудоражит сознание, взрастит гордыню, даст надежду на то, что мир прекрасен и будет ещё прекраснее от твоих творений. Но затем непременно последует боль: мир жесток. Он понимает только силу, тебе это известно. Нельзя надеяться. Надежда?— это очарование, слепое и жалкое. За ним следует разочарование. Моцарт… Своей музыкой ты приносишь в этот мир боль, не радость.Коллоредо стоял спиной к Амадею, глядя в высокое, в его рост, окно, расположенное в самой высокой башне дворца правителей. Восходящее Солнце заливало розовым светом небольшой зал, в котором находилось только два человека. Моцарт сидел на кресле, и, пока Коллоредо не видел, раздражённо царапал короткими ногтями пурпурную бархатную обивку. А также смотрел в другие окна, кои были расположены вдоль всей стены.Была середина зимы, и отсюда, сверху, Зальцбург казался сказочным городком с рождественской открытки. Мирным, светлым, счастливым. Малиновый свет, прорывавшийся сквозь облака, заливал заснеженные крыши домов, и Моцарт невольно сравнил город с тортом, политым вареньем и присыпанным сахарной пудрой. Внешне прекрасным, а внутри прогнившим, зловонным и ядовитым. Медленно, крупными хлопьями, похожими на лепестки цветов, падал пушистый снег. Моцарт молча глядел на него, стараясь не обращать внимания ни на Иеронима, ни на его слова. Последний же говорил будто не с Моцартом, а с кем-то другим, рассеянно глядел на раскинувшийся под его ногами заснеженный город.Пахло ладаном, будто в церкви, и, хоть в зале было свежо, аромат почему-то делал атмосферу в нём удушающей и напряжённой. К тому же, если храм считается местом светлым, то дворец явно был его антиподом. И глава города Коллоредо был тут кем-то вроде архиепископа.—?Ты ничего не скажешь? —?резко обернулся он, и сердце Моцарта пропустило удар. ?Архиепископ? как саркастично именовал он его про себя, обладал редкой способностью: одним своим присутствием он заставлял чувствовать себя так, будто ты в чём-то виноват и вот-вот тебя настигнет кара. Особо внушительно выглядел Коллоредо на фоне Зальцбурга в окне: казалось, что он больше самого города, и Моцарт рядом с ним чувствовал лёгкое головокружение. Он волновался от того, что ему сейчас придётся сказать, но не соглашаться же с Коллоредо только ради того, чтобы он не разгневался? В любом случаеМоцарт не подал виду: научился не подавать.—?Я не согласен с вами,?— тихо, но уверенно проговорил Вольфганг. Речь придумал заранее, предчувствуя ответ Коллоредо, потому говорил достаточно складно для нервничающего человека. —?Хотите, чтобы я что-то сказал? Я скажу, и буду откровенен. Вы не хотите, чтобы я участвовал в том концерте. Более того, не хотите самого концерта, я видел, как его осуждают в своих статьях ваши подкупленные журналисты. Но даже это я не считаю главной причиной. Когда я попросил, вы слова не сказали о концерте, все ваши мысли тут же стали поглощены мной. Не хотите, чтобы я стал известным? Конечно, ведь тогда я перестану зависеть от вас. Того вам не нужно, ведь меня можно использовать. Тянуть деньги из моей музыки. Заставлять меня говорить нужные вам вещи, народ же так любит внимать медийным личностям. А прежде всего, хотите, чтобы моя музыка принадлежала только вам, как и я сам. Интересно, ошибся ли я хоть где-нибудь? —?он прищурил глаза, дерзко глядя на Иеронима. Тот, молча сверлил юношу взглядом, так и пригвождая к креслу. Но Вольфганг уже привык к таким взглядам, потому не боялся и ждал ответа. Худшее, что можно показать Коллоредо?— свой страх и неуверенность.—?Ты действительно так считаешь? —?прошептал Иероним, приближаясь к юноше. Хоть Коллоредо и был в тяжёлых высоких сапогах, шаги его теперь глушил мягкий ковер, и это не нравилось Моцарту. Неслышно подходящий Коллоредо казался призраком, вот только в отличие от призрака, навредить он мог.—?Вы отвечаете вопросом на вопрос,?— парировал Вольфганг, невольно откидываясь на спинку кресла.—?Я имею на это право.—?Тогда имею и я.—?Ты имеешь только те права, которыми я наделю тебя. Ты никто без меня.Моцарт, сжав зубы, только бы не надерзить и не сделать себе ещё хуже, вскочил с кресла и направился к двери, всем видом демонстрируя своё возмущение и несогласие.—?Я не отпускал тебя.—?И не дали разрешения съездить в Вену. На один-единственный концерт! —?Вольфганг плюнул на все приличия и повысил тон, гневно глядя на своего ?господина?. —?Один-единственный раз! Поймите наконец, ведь я музыкант…—?Ты мой слуга,?— громко отчеканил Коллоредо, перебивая торопливые излияния Моцарта. Внутренности последнего словно сжала ледяная рука. ?Ты мой слуга?. Словно он не человек, а обезличенный биологический материал, вся жизнь которого сводится к службе этому…—?Вы… омерзительный! Властолюбивый! Бессердечный и бездушный тип! —?заорал Моцарт, и тут же в ужасе закрыл рот, поймав на себе ледяной взгляд мужчины. Коллоредо шумно выдохнул, медленно сжал пальцы в замок. Вольфганга затрясло. Ему показалось, что его кинуло в жар, но одновременно затрясло, как от озноба. В горле Вольфганга стал ком, он стоял посреди комнаты, сдвинув брови, и, сжав до боли кулаки, то ли с ненавистью, то ли с ужасом смотрел на неподвижную фигуру мужчины. Глаза щипало. Он перевёл взгляд на снежинки, так свободно и легко танцующие в морозном утреннем воздухе. Воздух сгущался, и от запаха ладана становилось трудно дышать. Лучше бы Коллоредо кричал, а не молча улыбался, сверля взглядом. Под этим взглядом Моцарт чувствовал себя обнажённым, и это ощущение власти над собой вызывало противоречивые эмоции. Сильно и болезненно быстро билось сердце. Однако мучительное молчание продолжалось не больше двух минут.—?Я понял, не выступать мне на концерте. Могу идти? —?сипло выдавил из себя Вольфганг, переводя, наконец, взгляд на главу города.—?Ступай,?— сухо ответил Коллоредо, будто и не было тут этой маленькой драмы.Уже у двери Вольфганга ударила в спину фраза и заставила похолодеть.—?Я позже придумаю тебе наказание.Вольфганг не слишком отчётливо помнил, какое конкретно наказание было ему назначено. Коллоредо запер его в одном из кабинетов дворца, и загрузил самой бесполезной бумажной работой вроде отчётов о деятельности местных театров и концертных залов, статистики посещений определённых представлений за последние годы, и Моцарт выполнил её быстрее, чем могли бы выполнить трое человек, так сильна была его жажда свободы. Тогда он горел мыслью о том, что это мучение скоро закончится, а несправедливое наказание заставляло чувствовать себя выше того, кто его наказал, и придавало сил. А что теперь? Никакой мотивации.Сдался ненависти он, когда всего через пару минут в его глазах уже начало рябить от названий дел, номеров приказов и сотне пунктов в Уставе. На самом деле, всю работу он мог бы выполнить за час, если бы не ворчал и не отвлекался. Просто сегодня ему особенно хотелось ворчать и отвлекаться, поскольку любимый отец вёл себя как последний трус, выговаривая Вольфгангу за участие в поддержке политзаключённых и вообще убеждая, что лучше сидеть на попе ровно. Если конечно хочешь, чтобы попа была целой. Вольфганг покачал головой, вздохнул и решил отвлечься на чашечку кофе. Потому что для алкоголя было рановато.В чашечку кофе Моцарт щедро бахнул сливок, а сверху положил кусочек шоколадного мороженого. С этим добром он подошёл к окну и с видом короля мира окинул взглядом улицу. Часы пробили шесть раз. Вольфганг невольно подумал о том, что прямо сейчас к кому-нибудь сонному и слабо соображающему звонят в дверь вежливые люди с наручниками в руках. И чуть не подавился: во двор его скромной, но аккуратной пятиэтажки, въезжал служебный автомобиль с государственным гербом.?Бедолага, ??— подумал Моцарт о человеке, к которому приехали. Он отпил кофе, вздохнул. Многие не знали, что всего за один репост обличающий беспредел власти к ним могут заявиться с проверкой. Слегка напрягся Моцарт, когда автомобиль остановился у его подъезда. С соседями он дружил, и не хотел бы, чтобы кто-то из них оказался в переделке. Глядя на направляющихся к подъезду пятерых людей в форме, и одного, оставшегося на улице, он подумывал, не стоит ли маякнуть сообщением простоватому, но социально-активному соседу Густаву о том, чтобы тот сидел тихо и не открывал дверь, а лучше позвонил знакомому адвокату. Вообще-то Густав был смирным, и более всего желал жениться на богатой даме и дальше качать свои бицепсы ради неё. Но тут Моцарта словно током дёрнуло. Звонок до отвращения жизнерадостной трелью оповестил о приходе гостей. Звонили в его квартиру.Чашку Моцарт уронил. Вот вам и доброе, мать его, утро, в правовом государстве. Да он же ничего плохого не сделал! Трель разливалась по его квартире, а в мыслях яркой каруселью мелькали кадры. Человека кидают на пол сразу несколько людей в форме. Никаких эмоций на их лицах. Заламывают назад руки, надевают наручники. Причиняют боль, хотя тот не сопротивляется. Представляются и холодным голосом предъявляют обвинение. Ходят по квартире и ищут что-то. Возможно то, что подбросят сами, ведь есть случаи, когда людям открыто угрожают, что подбросят запрещённые вещества.Вольфганг стоял посреди комнаты буквально окаменев и смотрел на расползающуюся по полу лужу кофе и тающий кусочек мороженого. Его терпение таяло ещё быстрее. Не хотелось попасть под суд за какую-нибудь мелочь, но сильнее всего было чувство омерзения к этой бесчеловечной, несправедливой, тоталитарной власти. Власти, которая позволяет творить себе всё, что хочет, только бы люди молчали и слушались, жили под девизом ?лишь бы не было войны?. Это неправильно, создавать мир, где люди угасают в своих мыслях и стремлениях, боятся обличать несправедливость, критиковать, говорить, не хотят бороться за свободу. Где страшно рисовать, писать стихи, писать музыку, снимать фильмы, если только они не прославляют господствующую идеологию. Это неправильно, иметь основания бояться тех, кто должен защищать права. Это также неправильно, как если бы любовь считали отклонением и болезнью, ах да…Страх отступил, и теперь Вольфганг был зол, по-настоящему так зол, и вместе с тем решителен. Чёрта с два он ещё будет сидеть на попе ровно. Она молодая, приключений требует. А сердце и разум требуют борьбы за прекрасное далёко, за будущее, в котором у власти стоят те, кто хочет сделать лучше свою страну. И пришла вдруг ему в голову мысль, что народ заслуживает тоталитарного строя, если каждый сам за себя, немощен и труслив, боится и презирает соотечественников, боится и презирает иностранцев, кто озлоблен не на порядок, а на мир. Кто не хочет перестать быть озлобленным, не хочет думать, как всё исправить, и кто живёт по принципу ?моя хата с краю?. ?Как мой отец, подчиняющийся и меня убеждающий подчиняться этому деспотичному устройству, ??— подумал Вольфганг. Нет, чёрта с два он подчинится и будет жить в золотой клетке. Всё можно изменить, если действовать не в одиночку и смело.Звонки тем временем прекратились, и он уж было подумал, что вежливые люди ушли, как в его дверь раздался громкий стук. И почему на решительные действия всегда прорывает именно тогда, когда катастрофически мало времени? Вспомнив все советы малочисленных негосударственных юристов и основы законодательства, Вольфганг криво улыбнулся и подошёл к двери.—?Густав, засранец, ты опять надрался и пришёл за опохмелом? —?мастерски сделал свой голос сонным Вольфганг, набирая Наннерль сообщение о том, что сегодня он неожиданно понял, что давно не навещал друзей за границей, да и она тоже.—?Откройте, это полиция,?— ласково ответили из-за двери.—?Конечно открою, только позвольте одеться,?— сказал самым честным голосом Вольфганг. —?Пять минут, пожалуйста. Надеюсь, ничего серьёзного?—?Поторопитесь,?— коротко и сухо ответили ему.?Потороплюсь, ??— ответил мысленно Моцарт, доставая из шкафа свою коробку на случай экстренного побега. В ней лежал приобретённый у соседа Густава через десятые руки пистолет, деньги и объёмная аптечка. Аптечку Моцарт легкомысленно оставил, решив, что она отягчит ему путь. Дрожа от перевозбуждения, он мигом переодел яркую футболку на чёрную рубашку и накинул куртку, в карман которой бросил деньги и мобильный телефон, а кобуру с оружием нацепил на пояс. Теперь он был готов. Моцарт погладил напоследок гитару, провёл пальцами по клавишам синтезатора. Больней всего было оставлять именно музыкальные инструменты, свои наброски он вспомнит, а вот музыка… Ему же физически больно будет, если с инструментами что-то произойдёт.—?Я вернусь за вами,?— тихо сказал он им, и сам веря в это. В дверь громко, тяжело застучали.—?Иду-иду! —?во всю силу своих лёгких крикнул Вольфганг, с болью в сердце всё же оставляя инструменты в комнате. Он направился на лоджию. —?Никак не могу найти халат! Простите за задержку-у-у!Что-то прокричали, но он уже не услышал, находившись на другом конце квартиры. Вольфганг отворил дверь, осторожно выглянул в окно. С этой стороны дома его не ждали, да и неудивительно, он же не политический преступник-рецидивист. Единственное, чем он выделяется, так это тем, что с ним общается сам глава города. ?Общается…? При мысли о Коллоредо сердцебиение Вольфганга участилось. Это он главный виновник всего дерьма, которое происходит с Вольфгангом. Моцарт, сжав зубы и молясь, чтобы дверь начали вскрывать чуть позже, высунулся по пояс в окно. Третий этаж… Вольфганг с сомнением поглядел на выпирающие из стены дома архитектурные элементы. Потом сел на подоконник, схватился руками за раму и ступил на узкий карниз.Высоты Моцарт не боялся, но от мысли, что его побег может быть сорван, было страшно. Он кинул взгляд направо?— там была водосточная труба, по которой он мог бы спуститься, но до неё надо было идти по карнизу, хватаясь за голую стену. Он висел, не смея отпустить руки, и не знал, что делать дальше. Собственно, дальше был только карниз Густава и мать сыра земля.—?Я конечно всё понимаю, но ты, Моцарт, сам себя сегодня превзошёл! —?вспомнишь солнце, тут и светит. Вольфганг бросил взгляд вниз и увидел задранную белобрысую голову атлетично сложенного молодого человека. Изо рта у него торчала сигарета, а глаза были мягко говоря обескураженными.—?За мной из органов пришли,?— сообщил Моцарт. —?Густав, ты бы мне помог.—?Блять, начался денёк,?— выплюнул в пепельницу сигарету парень и открыл шире окно. —?Лезь давай, по трубе.Моцарт, слыша, как начали взламывать его дверь, страх высоты совсем потерял. Он сделал два шага боком и добрался до водосточной трубы, а с помощью неё добрался до карниза бледного и злого Густава. Тот, обладая недюжинной силой, только как показалась половина Вольфганга, схватил за пояс эту половину и втащил пятьдесят пять килограммов катастрофы к себе на лоджию.Далее эти килограммы были успешно спрятаны в коробке из-под нового компьютера, а Густав ничтоже сумняшеся включил песню ?Satisfaction? и открыл дверь голым, тем самым до глубины души ошеломив пришедших ?с вопросом по поводу вашего соседа сверху?. Его и вовсе не стали долго допрашивать: решили не брать в расчёт. Моцарт ждал почти до самого вечера, с усмешкой следя вместе с приятелем за новостями. Затем его, в коробке из-под того же компьютера, Густав отнёс к своей машине: если кто-то и вёл наблюдение за домом, ничего особого не заподозрил бы. Вольфганг на окраине города попрощался с ним, распрощаемся и мы, поскольку в этой истории он больше не появится, так как после пережитого улетит в Новый Свет лечить нервы ромом, Солнцем и песчаными пляжами, да там и останется, приглянувшийся в качестве супруга богатой бразильской тётушке.А Моцарт, едва оставшись один, принялся за старое, то есть за нарушение правил. Заметив, что до пешеходного перехода далековато, а на дороге пустовато, он пожал плечами и бунтарски попёр прямо через проезжую часть, вовсе не думая о снимающих его видеокамерах и отпавших челюстях степенных прохожих. Точнее, он подумал об этом, но уже слишком поздно.Один плюс у этих полицейских отметил Моцарт: сигналы на их автомобилях слышны за несколько километров. Хоть и поздно, но он понял, что, очень возможно, заметили его. Значит, весь район скоро будет оцеплен и просмотрен каждый сантиметр, ведь после побега его наверняка подозревают в чём-то очень серьёзном. Он поспешил окольными путями удалиться в место, где его точно не будут искать. Как читатель помнит, ему это удалось.***План Вольфганг был прост, как и всё гениальное. На окраине города находился давно заброшенный фармацевтический завод, который, как и всё заброшенное, притягивал Моцарта, когда тот был подростком. Тогда он не задумывался о том, что это был огромный памятник, безмолвное напоминание о том, как новое правительство бросило в открытое плавание медицину и фармацевтику, лишив финансирования из государственного бюджета. Был создан специальный фонд, деятельность которого была непрозрачна, точнее, существенно замутнена сотней сотен отчётов, а значит, коррупциогенна. Да и после он отгонял от себя эти мысли, и приходил туда тогда, когда хотелось побыть наедине.Порой он забирался на крышу, всю в каких-то трубах, стенах, выходах, она была похожа на лабиринт. Он долго глядел на загорающиеся звёзды, на огни Зальцбурга. Он вдохновлялся и исступлённо писал музыку прямо в программе на планшете, порой засиживаясь до зари. Днём играл, если брал с собой гитару, сидя на нагревшихся камнях. В таком месте придумывать песни получалось особенно хорошо.Одним словом, место это было его тайным убежищем, поскольку за ним точно, Моцарт был в том уверен, не велось никаких наблюдений. Оно находилось неподалёку от слабо охраняемой железной дороги, по которой ходил один-единственный товарный поезд. Шёл он ночью, около одиннадцати, и делал совсем неподалёку минутную техническую остановку. Потому Моцарт решил, что покинуть город на поезде очень даже удачная идея.Вольфганг добрался до завода. За те годы, что он исследовал его, он выявил один-единственный путь на крышу. Неосведомлённому искать проход пришлось бы очень долго: многие лестницы вверх обрывались, пожарные выходы были запаяны, и в целом бывший завод был похож на лабиринт. Однако, никто не знал этот лабиринт лучше, чем Моцарт. Вольфганг прошёл через несколько дверей, настороженно поглядывая по сторонам. Нашёл нужный проход из десяти предполагаемых и направился на крышу.Попасть на другую сторону завода, а значит и к укромному месту у железной дороги, можно было либо с самой дороги, либо пройдя по крыше до определённого места. Там сохранилась только одна лестница вниз, страшно ржавая. Сверху перекладина, которой она была прицеплена к стене, даже отсутствовала, но Вольфганг был лёгким и потому уверенным, что она его выдержит. Она, старая добрая, и правда выдерживала его. По ней он и спускался в закрытый двор со старыми трансформаторными будками, одноэтажными служебными помещениями, чанами и деревьями с тонкими стволами.Когда Вольфганг поднялся наверх, уже почти стемнело, и дул пронизывающий ветер. Моцарт, отогнав от себя грустные мысли об инструментах, которые ему почти как органы были, добрался до лестницы. Вот, наконец, и свобода. Он аккуратно, но привычным ловким движением ухватился за камни и поставил ноги на одну из перекладин. Высоко. У него захватило дух. Каким маленьким он должно быть кажется на этой громадине. Вольфганг, упрямо сжав губы и стараясь не обращать внимания на то, что лестницу покачивает, спускался вниз. Неудивительно, что покачивает, она же прикреплена лишь снизу… Тем не менее, спускаться легче, чем подниматься, и по мере приближения к земле Моцарт чувствовал себя спокойнее. Наконец он с облегчением выдохнул и спрыгнул на землю.Пусто, тихо. Он мог бы подождать здесь, но всё же в кои-то веки решил перестраховаться и подождать в овраге рядом с дорогой.Моцарт смело пошёл вдоль стены одного из помещений и тонких лиственных деревьев, любуясь на зарево, оставшееся после заката. Хоть он и был вроде как совершенно свободен и не замечен никем, сердце вдруг сжалось от невыразимой тревоги. Он нервно огляделся, но никого не заметил. Прибавив шаг, он начал насвистывать какой-то боевой мотив. Это всё остатки страха, никто его здесь не заметит. Скоро он будет совершенно свободен. Давно надо было убежать от этого…—?Ты действительно верил, что сможешь убежать от меня? —?раздался совсем рядом с ним ласковый глубокий голос.Моцарт резко остановился, не сдержав ругательства. Руки его непроизвольно сжались в кулаки.Не. Может. Быть. —?Ты? —?глухо вырвалось у него. И почему в такие моменты в голову приходит только это местоимение…Ты. Кому ещё, как не Коллоредо быть в месте, потаённом от всех. Серый кардинал и главный злодей в глазах Моцарта, хотя бы потому, что не иначе как сам дьявол помог ему догадаться, куда побежал юноша. Последний, чувствуя, что его отчаянная авантюра начала умирать ещё до того, как он ощутил её вкус, попятился. Он ощущал сухость во рту при виде средних лет мужчины, словно тот был страшен лицом или от него смердело.Однако, выглядел прислонившийся к дереву человеку прилично, а многие сказали бы, что он красив. Сказали бы, не будь он таким пугающим. Не низкий и не высокий, он заставлял чувствовать человека в полтора раза выше него неуютно, что уж говорить о тщедушном Моцарте, который не то от страха, не то от неведомого ему чувства не мог оторвать взгляд от подтянутого сухощавого лица, даже в темноте узнаваемого. Глаза, взгляда которых он так боялся, взгляд которых въелся в подкорку, казалось, прошивали его вымученную душу, словно иглы тонкий шёлк. Одетый в строгий чёрный костюм, ещё и потому вовремя беглецом незамеченный, Коллоредо как будто равнодушно вздохнул. Отошёл от дерева, направился к окаменевшему Вольфгангу.—??Ты?. Признаться, я думал, ты выдашь мне что-нибудь более оригинальное,?— скучающе заметил он, медленно и аккуратно, нога к ноге вставая ровно посередине дорожки, на которую имел несчастье ступить Моцарт.—?Много чести, тешить тебя остротами,?— процедил Вольфганг, не сводя глаз с тёмной фигуры, преграждавшей ему путь. Боком он попытался отойти с дороги, но ноги не слушались его.—?Верно, мой музыкант. Достаточно тешить меня своим присутствием,?— сухо, но с насмешкой ответил собеседник. И, к ужасу Моцарта, медленно, прогулочным шагом двинулся по направлению к нему.—?Не подходи ко мне! —?не сумев сдержать страха вскрикнул Вольфганг. Рука его невольно дрогнула, так и желая прикоснуться к через десятые руки попавшему к нему пистолету.—?А то что? Удиви меня, Моцарт-младший.—?У меня есть оружие.—?Которое ты всем сердцем не любишь и никогда не рискнёшь воспользоваться им для убийства. У тебя есть оружие… А у меня есть твоя семья.Вольфганг, то ли взвыв от ярости, то ли подавив рыдание, неловко, неумело выхватил из кобуры пистолет, но Коллоредо даже не подумал остановиться. Вольфганг снял пистолет с предохранителя, намереваясь дать понять, что не шутит.—?Мамы уже нет. Из-за тебя, скотина.—?Пневматика,?— лишь улыбнулся Коллоредо, бросив взгляд на ?оружие?. —?Профана ты проведёшь таким ?опасным видом?. Но я не профан. Ты убьёшь меня, только если выстрелишь в упор, и то далеко не факт. Только Вольфганг, не делай этих глупостей. —?Иероним фактически блокировал юношу, припирая того к стене. —?Я понимаю твои чувства, но остановись. Ты обозлён, многое пережил, у тебя случился нервный срыв и сейчас ты творишь глупости на нервной почве. Предлагаю тебе пройтись и поговорить, как взрослые разумные люди.—?Для этого стоило прийти лично, а не посылать за мной сопровождающих в форме,?— выплёвывал каждое слово Моцарт, пятясь и одновременно продвигаясь обратно к лестнице: как взрослый и разумный человек рассудил, что до железной дороги теперь бежать бессмысленно, раз Коллоредо его заметил.—?Я не посылал их. Ты просто слишком много болтал в социальных сетях. За такую мелочь тебя бы даже свободы не лишили. Но вот когда ты сбежал, поднялся шум, который дошёл до меня. —?Тонкие губы мужчины изогнула довольно мягкая улыбка, когда он глянул на ощетинившегося, зло блестящего глазами Моцарта. —?Даже не знаю, ты ли так профессионально скрываешься от служб, или же люди в них такие беспомощные, что не могли за целый день поймать тебя. Хорошо, что я знаю все твои любимые места. Потому что вот ирония, они и мои любимые тоже. Я порой слушал, как ты играешь… Не мог даже с места сдвинуться. Не жги мосты. Не уходи от меня, Моцарт. Да, ты натворил дел, я тоже, признаюсь, виноват перед тобой, но найду не один способ, как исправить ситуацию.—?Найдёшь способ?! —?визгливо, с надрывом перебил эту льющуюся мёдом в уши речь Вольфганг. Он почувствовал, что дрожит. Теперь уже от ярости. —?Все твои способы убивают меня и мою семью, все твои действия, всё что ты сделал и продолжаешь делать со мной, всё! Виноват?! Ты виноват! Да за то, что ты сделал, тебе смерти мало будет! Удивляюсь только тому, что я не сбежал ещё раньше, после того, как ты.!—?Ты в порядке?Вольфганг подходит к окну, пряча от вошедшей в комнату сестры красные глаза. Ровным голосом говорит, что всё в порядке, просит оставить его в покое. Всё чертовски не в порядке. Более того, всё вокруг него в хаосе после случившегося. Ему больно ходить, больно сидеть, он не ест почти неделю, он боится говорить, потому что боится проговориться. Наннерль, обняв его со спины, уходит, а Вольфганг думает, когда же он прекратит просыпаться с криком из-за воспоминаний. Даже после того, как десять раз принял душ он чувствует руки, сухие, гладкие, холодные.Руки жалили скованное страхом тело нежеланной лаской, бархатный гипнотический голос убеждал, что он того хочет, просто стесняется признаться даже себе. Ошеломлённый, скованный непониманием от поведения холодного Коллоредо Вольфганг почти верит этим словам. Он шокирован и даже не сопротивляется, когда мужчина забирает из его рук скрипку, кладёт её на подоконник и, обняв за талию, уверенно и неторопливо ведёт к кровати. Вольфганг видит будто со стороны, как Иероним начинает расстёгивать пуговки на его белоснежной рубашке, хваля волшебным, лишающим всяких сил сопротивляться голосом за послушание и покорность. Но когда Вольфганг осознаёт, что почти обнажённый брошен на холодные жёсткие простыни, он начинает активно сопротивляться. Он лягается и кричит, когда над ним нависает тело человека, того, который ему до одури, до тошноты противен, но которого он боится и которому вынужден подчиняться.Он убеждает себя, что искренне, чистой ненавистью ненавидит Коллоредо. Его жаждущий полного и беспрекословного подчинения взгляд пугает, он ненавидит эти блестящие от желания глаза, эти перстни на руках, ледяные, камнями ненароком царапающие то бёдра, то нежную кожу под рёбрами, когда пальцы словно так и стараются проникнуть под них. Ненавидит и, совсем отвратительно, когда мужчина становится нежнее, добираясь до сосков, ощущает, что его телу нравятся ласкающие, массирующие движения. Вольфганг кричит и бьётся ещё отчаянней, мучимый стыдом и ненавистью, теперь ещё и к своему отзывчивому организму, но лишь получает пощёчину за ?капризы? и осуждение за ?притворство?, ведь тело не может лгать, и плевать, что сердце и разум изо всех сил противятся такому контакту…После Моцарт боится даже думать о том, чтобы поделиться с кем-нибудь тем, что произошло. После он почти физически, заранее ощущает боль, которой его обдаст, догадайся хоть один человек о том, что произошло. Его будут презирать. Иначе и быть не может. Он и сам себя за случившееся презирает, он заслужил презрение… но не потому, что оказался повержен. Потому, что в самой глубине души знал, что всего один миг был ему приятен, на один миг он забыл обо всём и получал удовольствие от ласкающих длинных пальцев, которые печатали на клавиатуре бесчеловечные приказы и держали ручку, подписывающие акты с далеко не гуманным содержанием.Он помнил смешанные ощущения от ласки сухих горячих губ, которые произносили ?вдохновляющие? речи перед озверелой фанатичной толпой. От тяжести тела, которое он так мечтал изрешетить пулями. От голоса, убеждающего, что ему понравится грубая ласка, что он рождён, чтобы служить и подчиняться. От магнетического взгляда, который лишал его воли. Он помнил, как начал судорожно извиваться, задыхаясь от слёз и приливов наслаждения, которые не мог, как ни старался, не мог остановить. Он помнил, как одурманенный ласками не смог противиться большему, помнил, как смотрел в потолок, закусив от боли и желания не выть из-за неё край одеяла. Помнил в углу тонкую сеть паутины и даже помнил, как сравнил себя с мушкой, с жертвой, которую убивает, из которой выпивает все соки паук… только не ради выживания, а ради удовольствия. Пауки убивают потому, что иначе просто не могут. Паук-Коллоредо убивает, потому что это доставляет ему удовольствие. Человек может быть хуже животных.Он помнил, как даже не мог дёрнуться, так сильно обхватывали его запястья руки, помнил кровь, засохшую кровь на бёдрах и льняных жёстких простынях от неаккуратных и жадных движений, жар, некрасивые хлюпающие звуки, пощёчины за сопротивление, саднящие от жестоких поцелуев губы, сухость во рту и мокрое от слёз лицо, боль, стыд и ненависть. Ненависть к растлившему, но ещё большую ненависть к себе. ?После он говорил, мол, если бы я действительно захотел, я бы смог избежать случившегося. Смог уйти, сбежать. Если бы действительно захотел… может, я и правда бы смог сбежать??—?Я сбегу от тебя,?— прошипел он, голос стал крепнуть. —?Я уже не тот, которого ты знал. Я не слабое запуганное создание, которое ты использовал так, как только мог. Которому промывал мозг своими идеалами. Я?— Вольфганг Амадей Моцарт, и я клянусь, сегодня ты любуешься на меня в последний раз. И ещё я клянусь, что отомщу тебе за все дни, когда ты мной ?любовался?!..—?Долго же тебе мстить придётся,?— равнодушно заметил Коллоредо. Ни один мускул не дрогнул на его лице, а ведь Моцарт так старался нагнать на ненавистного человека хоть немного страха.—?Я жизнь этому посвятить готов! Все равно ты её испоганил, месть меня ни лучше, ни хуже уже не сделает,?— прорычал Вольфганг. От гнева его начал бить озноб, и почему-то ему вдруг подумалось, что если он заболеет, не сможет даже зайти в аптеку, да в любое место, где есть камеры. Долго ли продлится его жизнь в этом случае?—?Ты такой эгоист. Месть и ?Я?, ?Я?, ?Я?. А ведь кричишь, что не согласен с моими взглядами, с политикой государства… Ты лжёшь сам себе, думаешь о себе, жалеешь себя, боишься за себя. И полный лицемерия говоришь, что борешься за свободу других. Самому не противно? Если ты вызвался искать сопротивление, то подумай, нужен ли им такой слабохарактерный нервный мальчишка, как ты.—?Заткнись! —?Моцарт возненавидел себя за эти писклявые истеричные нотки в голосе и слабость, что почувствовал, только услышав эти слова.Но смог взять себя в руки. К чёрту истерики. Он не слабый. Он не будет бояться.—?Я уже не такой,?— спокойнее ответил Моцарт, направляя пистолет на своего врага, замершего с одной ему понятной улыбкой на губах. Коллоредо молчал, словно ждал чего-то.Моцарт, мелко, почти незаметно дрожащей рукой, направлял на него пистолет, а сам прижимался почти спиной к стене. Идти боком, вот так, аккуратно, шаг за шагом…Краем глаза он видел желтеющую чахлую траву, каменную стену, покрытую одним местным группировкам понятными знаками. Обыденный, непозволительно обыденный фон и скучные декорации для того, что он собирался сделать. Моцарт шёл, затаив дыхание, чувствуя, что вот-вот вырвется из своей клетки.На миг ему подумалось, есть ли здесь свидетели их разговора? Может, кто-то смотрит на них прямо сейчас… И для кого-то это лишь очередное задержание протестующего. Этот кто-то отвернётся в безразличии: сколько зла уже показано на всех информационных каналах, сколько жестокости, сколько бесчеловечности. Мир становится зверем, но не ласковым: хищным. Моцарт вдруг понял, что в нём мало осталось света, чтобы бороться с ним. Но подчиняться он не хотел, а потому убегал. Никто не сможет остановить его, даже Коллоредо.—?Ты забыл, чем заканчивается твоё непослушание? Пятый угол будешь искать, когда вернёшься. Чем твёрже твоё намерение покинуть Зальцбург, тем более строгим будет наказание за твою глупость,?— наконец флегматично заметил Иероним, медленно приближаясь к юноше.—?Ты так уверен, что это глупость?—?Кому ты нужен кроме своей семьи и меня, Моцарт?—?Я нужен себе.Грохнул выстрел. На миг в лице Иеронима мелькнуло удивление, но уже в следующий миг он улыбнулся.—?Арко, ты вовремя. Но он того не стоил,?— только и сказал мужчина, с некой жалостью глядя на воющего от боли Моцарта. Даже не оборачиваясь он понял, что зрелищу, открывшемуся его взгляду, поспособствовал именно названный человек.—?Он мог ранить тебя,?— хмуря брови, из-за трансформаторной будки появился одетый в длинный плащ серого цвета человек средних лет, но почти полностью седой. Правая рука и заместитель Коллоредо на работе, в миру известный по прозвищу граф, которое он и сам по неведомой причине если не одобрял, то точно не осуждал. Его лицо можно было бы назвать мягким, если бы не острый, цепкий взгляд, который так и норовил уколоть. Пистолет Арко уже убрал, и направлялся теперь к Коллоредо и скулящему на земле Вольфгангу.—?Ерунда, он даже не смог раздобыть нормального пистолета. Что? Уже не такой дерзкий бунтарь, так ведь, Моцарт? —?Иероним, подойдя ближе к раненому, приподнял юношу за уже изрядно мокрый от слёз подбородок. Вольфганг, обеими руками держась за простреленную ногу, лишь взвыл, дёрнулся. Он начал задыхаться от боли в прямом смысле и отстранённо заметил, как мокры от собственной крови руки. Арко лишь вздохнул, когда Моцарт не сдержал громкого вопля. Его намётанному глазу видно было, что пуля прошла по касательной, не задев кости. Больно, но носилки не требуются. Так он и целился, не смея калечить любимца самого главы города.—?Вот какой ты настоящий, Вольфганг Моцарт,?— до отвращения нравоучительным тоном проговорил последний. —?Скулящий, слабый, заплаканный и жалко валяющийся в ногах того, кого ты думал переиграть. Дисциплина,?— прошипел он, хватая Моцарта за волосы,?— трудолюбие, покорность. Это всё, что я от тебя требовал. Мои требования даже после наказаний всё ещё пустой звук для тебя, верно? Придётся принять более жёсткие меры, чтобы ты поумнел.Вольфганг не ответил. Боль огненным тяжёлым прутом полосовала его ногу, раздирала ткани и нервные окончания так, что он мог только бессильно выть. До него не дошёл даже смысл фраз, сказанных Коллоредо, но он упрямо дёрнулся, не желая находиться вблизи этого человека. Мужчина презрительно улыбнулся уголком губ, отпустил волосы.—?Арко, отряд уже вызван?—?Вызываю прямо сейчас, отправил координаты. Прибудут минут через 5-7, не больше.—?Долго. Но мы подождём. Нам же некуда теперь спешить, правда, Моцарт? —?он с усмешкой, издевательски похлопал Вольфганга по щеке, а потом поднялся, механически поправляя беспорядок в одежде, отошёл в сторону, будто ему было противно находиться рядом с поверженным противником.—?Подними его игрушку,?— кивнул он своему главному помощнику. Но как только тот сделал всего шаг в сторону Вольфганга, ситуация резко переменилась.Вольфганг, подавив крики, сжал зубы и сразу двумя руками цапнул пистолет, прежде лежащий на траве. Он всё ещё тяжело дышал от боли сквозь зубы, но теперь на его губах расцвела злорадная улыбка, а мокрые от слёз глаза блеснули торжеством. Арко же остановился в двух шагах, поняв то, что не мог понять Коллоредо, всё же оказавшийся профаном в деле различения оружия. Глава города обернулся и замер, в лёгком недоумении глядя на искривившееся от неведомого рода эмоции лицо Арко и на направленный в сторону его персоны пистолет.—?Чёртов парень. Это же…—?…Настоящий огнестрел, искусно замаскированный под пневматику,?— срывающимся голосом подтвердил догадку Арко Вольфганг. —?Не расстраивайся, Коллоредо, никто бы не догадался, не разобрав его. Вот только это ещё не все козыри, что у меня есть в рукаве. Бросайте свой пистолет, Арко, иначе пуля окажется в вашем хозяине.Моцарт держал Иеронима на прицеле. Быстро вынуть своё оружие Арко не мог, опасаясь за жизнь Коллоредо, но взгляд последнего дал понять, что надо тянуть время до появления отряда.—?Не такой уж ты и наивный, как я думал,?— с долей уважения высказался Коллоредо. —?Будет интересно… допытаться, откуда он у тебя. Однако, ты все равно проиграл. Даже если тебе удастся уйти от нас, тебя настигнет отряд. И за покушение…—?…я знаю, что меня ждёт,?— прошипел Моцарт, с трудом поднимаясь на ноги. Он обливался потом и чувствовал, что вместе с вытекающей из раны кровью теряет последний шанс на спасение. Пистолет дрожал в мокрых руках.—?Перестань делать глупости,?— продолжал нудеть Коллоредо, не сводя с юноши глаз. —?Тебе нужна медицинская помощь, без моей поддержки ты не протянешь и дня. Этого ты хочешь? Смерти?—?Если смерть?— это путь к свободе, то да, я хочу её так страстно, как вы не хотите удержать свою проклятую власть,?— выплюнул Моцарт, начиная отступать, хромая и едва не поскальзываясь на влажных листьях.—?Отряд вот-вот будет здесь,?— как бы между прочим напомнил Арко. —?Моцарт, оставьте оружие, это самое разумное, что вы сейчас можете сделать. Идите сюда, никто вас не тронет.—?Ага, бегу уже, волосы назад,?— самым ядовитым своим голосом прошипел Вольфганг, с ещё большей уверенностью отступая. —?Стойте на месте. Мне нечего терять?— одно лишнее движение, и нет больше лишнего человека. Вынимайте пистолет, граф, и бросайте на землю, в мою сторону.—?Сделай что он просит,?— сказал вдруг Коллоредо. Он свёл руки за спиной, перевёл липкий взгляд на Моцарта. Процедил с улыбкой. —?Так твой проигрыш будет более болезненным.Арко повиновался, ничем не выразив своего неудовольствия. Моцарт с трудом дышал, пытаясь абстрагироваться от жгучей боли и мыслей, удастся ли ему сбежать. Удастся. Судьба не может быть так жестока по отношению к нему. Главное лишить графа оружия, отступить, держа их на прицеле, а потом лишь бы суметь забраться по лестнице… План был провальным почти с 99-процентной вероятностью, но Моцарт был готов использовать любой шанс. Ему было уже всё равно. Он не простит себе только если не будет бороться до конца.Вольфганг помутившимся взглядом смотрел на пистолет, который Арко положил на землю и по его безмолвному кивку пнул в его сторону. Не сводя глаз с Коллоредо и Арко, юноша поскорее поднял его, умоляя жизнь сделать так, чтобы отряд задержался ещё хотя бы на три минуты.—?Они на подходе,?— как бы между прочим сообщил Арко, на специальный браслет которого пришло уведомление. —?Полтора километра отсюда.В глубине души Моцарт давно уже хотел зарыдать от отчаяния, но всё же лишь крепче сжал губы, не позволяя себе выдать даже негромкого стона. И продолжал отступать.—?Тебе ведь не переиграть нас, Моцарт,?— с долей жалости в голосе сказал Коллоредо. —?На что надеешься?—?Вы думаете, что я вас не переиграю? —?зло рассмеялся Моцарт, направляя второй пистолет в сторону Арко. —?Что я вас не уничтожу? Я вас уничтожу. Уничтожу всю систему власти, весь государственный аппарат…—?Ну конечно, ломать?— не строить,?— фыркнул Арко. —?Почему-то я не удив…Фразу мужчины заглушил шум моторов со стороны дороги. Машин ещё не было видно, но в громкоговорители жёсткие бездушные голоса начали невнятно вещать что-то про окружение.Окружили. Ситуация стала совсем безнадёжной: со специальной техникой пробраться через служебные помещения с другой стороны?— дело пятиминутное. Машины перекрыли путь к железной дороге.Моцарт почувствовал, как на него попеременно накатывают волны холода и нестерпимого жара. Ему действительно их не переиграть. Звон в ушах перекрыл все звуки, уничтожающие остатки храбрости. Голова стала пустой. Время замедлилось. Словно со стороны наблюдал Моцарт за тем, как бездумно, в отчаянном порыве жмёт на курок и начинает стрелять сразу из двух пистолетов в сторону своих врагов. Несколько раз, издавая вой окружённого, но не сломленного. Арко и Коллоредо, не говоря ни слова, упали на землю, прикрыв голову руками.Звон в ушах стал нестерпимо громким, ноги Вольфганга подкосились. Ему показалось, что он теряет сознание, но тут всё его тело пронзило звуковой волной от сирен машин спецслужб и громкоговорителей. Отчаянным усилием воли он сделал финт сознания, подобный тому который люди обычно делают, чтобы очнуться от кошмара. Вот только если человек порой остаётся в своём кошмаре, Вольфгангу помогла выйти боль в ноге. Он прекратил стрелять, и, уже почти ни на что не надеясь, бросился в сторону лестницы.Только сейчас он осознал, что стрелял в живых людей, пускай даже в тех, кто не желал ему ничего хорошего. А после в его сознании осталась одна единственная мысль: освободиться. Ему стало плевать даже на раненую ногу?— всплеск адреналина милосердно притупил боль. Уже у лестницы Моцарт понял, что почти свободен. Только бы успеть забраться наверх, до того, как первый боевик коснётся старого железа. Сзади раздались выстрелы?— его даже не предупреждали о том, что будут стрелять. Несколько пуль ударилось в стену, совсем рядом с Вольфгангом. Пустырь уже освещался красно-синим светом мигалок?— он видел их отсветы на стене. Моцарт понял, что к нему устремилось два десятка одетых в чёрное человек, сверху казавшихся такими маленькими, уже находившись на середине лестницы.Он не помнил, как оказался там, надеялся лишь, что сохранил хоть один пистолет. Тяжесть в обоих карманах дала понять, что он их не выбросил. Едва не скользя по круглым железным, смешанным со ржавчиной перекладинам мокрыми от пота руками Вольфганг карабкался вверх по лестнице, чувствуя, как острая боль в ноге сменилась на тупую, да ещё она его почти не слушается. Конечность сильно отягчала ему подъём. На вопли снизу он не обращал никакого внимания, а пули, так и врезающиеся в стену рядом с ним, только подстёгивали желание добраться до верха быстрее. То ли из-за наступившей темноты, то ли из-за страха убить важного для Коллоредо человека, но он пока оставался невредим, лишь пару раз пули просвистели совсем рядом с его волосами, а одна срикошетила от стены на перекладину и, брякая о другие, свалилась вниз.Вверху ветер дул особо сильно. Моцарту казалось, что его сейчас просто унесёт, но упрямо продолжал продвигаться вверх. До конца пути оставалось буквально пять перекладин, когда Моцарт услышал снизу жуткий сверлящий звук. Они не стали забираться: сделали хуже, заметив, что сверху лестница не прикреплена к стене. Сооружение затрясло, а Вольфганга замотало из стороны в сторону. Он взвыл, когда лестница накренилась вбок, увидел мелькнувшее небо с загорающимися звёздами, растянутый внизу огромный тент, похожий на батут, десяток вооружённых человек…И вновь перевёл взгляд на небо. ?Навстречу звёздам?. Он не мог вспомнить после, как ему удалось заставить себя быстро двигать раненой ногой, как хватило сил на то, чтобы преодолеть предпоследние метры. Засвистели пули, но его не достигли, хоть в этот раз стреляли явно на поражение?— было важнее получить его раненым, но получить. Не получат.Здоровой ногой Вольфганг оттолкнулся от перекладины, а руки, собрав все оставшиеся у себя силы вскинул вверх с отчаянным криком, обдирая ладони о бетон. Лестница с оглушающим скрежетом начала падать, но он, оттолкнувшись от железа последний раз, подтянулся на руках и тяжело перевалился на бетон, пачкая его кровью из повреждённой ноги. Звёзды улыбались ему. Судьба улыбалась ему. Отряд служащих государству совершил ошибку?— недооценил Вольфганга Амадея Моцарта, и сам себе отрезал кратчайший путь к его поимке. Пока они найдут в полуразрушенном здании путь на крышу, Вольфганг уже сможет стать недосягаем для них.—?Навстречу звёздам,?— едва пошевелил бледными губами Моцарт. Во рту было сухо, хотелось пить, спать, и материться, но на первые два пункта не было времени, а на последний сил.Его всё ещё пытались задеть, стреляли и что-то кричали. Столько усилий, чтобы задержать всего одного человека, смешно. ?А ведь я сильнее их всех,??— подумал Вольфганг, перекатываясь со спины на живот и отползая в сторону от края. ?Я изначально был сильнее их, потому что ими движет приказ, долг, даже ненависть. А мной?— мечта покинуть этот больной мир и найти лекарство, чтобы его исцелить. А мир хочет, мир очень хочет исцелиться?.Он дополз до сооружения, похожего на металлический куб с облупившейся красной краской. За ним он встал, отметив, что мешать бежать ему будет уже не боль, а сочащаяся из раны кровь. По крайней мере минута у него была на перевязку. Зря, очень зря он не взял с собой аптечку… Вольфганг неуклюже разорвал до края порванные пулей тонкие джинсы, и попытался перевязать тканью рану. Получилось неудачно, но теперь он хотя бы не оставит за собой кровавого следа. Вылившаяся кровь уже подсохла, и весь обнажившийся голеностоп был бордовым. Впечатлительная натура Моцарта была искренне рада тому, что в темноте не видно всего масштаба катастрофы.?— Какие люди да без охраны.Моцарт едва не заорал от неожиданности. Напротив него, буквально в двух шагах, стоял человек. Самый обычный, даже никаких особых примет. Среднего роста, стройный, лица его Моцарт не видел из-за темноты. Оружия тоже не приметил.—?Неудачный выдался день? —?продолжал незнакомец.—?Что-то из разряда лютый пиздец,?— признался Моцарт. —?Руки вверх и молчать, герр.—?Какой вспыльчивый,?— усмехнулся мужчина, как только Моцарт поднял, уже который раз за вечер, пистолет и направил его на человека. —?Я вам не враг, Моцарт. Зато те, кто вам враг, скоро будут здесь, и нам из этого ?здесь? надо поскорее убираться.—?Да я был бы уже внизу, если бы ты не припёрся,?— прошипел Моцарт, поднимаясь на ноги. —?Кто ты вообще такой? Как здесь появился? Откуда знаешь меня? Зачем помогаешь? И помогаешь ли?..—?Пока зови меня Тон, вдруг нас услышат. На остальные вопросы отвечу позже.—?Буду звать тебя Лад.В ответ мужчина тяжко вздохнул, а Моцарт усмехнулся.—?Очевидно, ты не знал, с кем связываешься.—?Знал, но я оптимист. Верил в лучшее.Они уже шли вместе, и Моцарт никак не мог понять, почему хочется довериться этому человеку. Ногу прошило болью, когда он неудачно ступил, и мужчина бережно подхватил его под руку.—?Плохо? —?в его голосе мелькнуло беспокойство.—?Н-ничего,?— запнулся Вольфганг, не торопясь, тем не менее, отнимать руку. —?Какая вообще разница? Тебе я тоже нужен для каких-то целей. И вообще иду с тобой лишь потому, что ты?— меньшее зло.—?А вот и большее пожаловало,?— прошипел мужчина, прикрывая ладонью рот Вольфгангу и резко дёргая его в сторону широкой каменной плиты. Метрах в шестидесяти мелькали, плясали внешне безобидными солнечными зайчиками бледные пятна света.—?Как? —?прошептал Вольфганг на ухо мужчине. —?Они должны были минимум полчаса…—?Т-ш-ш,?— зашипел и грозно блеснул глазами его спутник. Вольфганг замолчал. Он понимал, что без посторонней помощи ему вовсе не выбраться отсюда, а также, что тишина облегчит ему задачу. Пока Моцарт жался у стены, мужчина осторожно выглянул из-за каменной плиты.Луна только слегка осветила его лицо, и Вольфганг заметил, что он был молод, лишь на несколько лет старше него. И весьма красив. Всё это Моцарт замечал достаточно отстранённо, почему-то потеряв всякий интерес к спасению. Этот человек к нему навязался? Вот и пускай вытаскивает. Бывают моменты, когда ты полностью отдаёшь контроль над происходящим кому-то другому, и сейчас был именно такой момент. Вольфганг глубоко вдохнул свежий воздух, прикрыл глаза. Присел на корточки. Подумал было, что сейчас уснёт, и их вовсе не заметят.—?Приближается,?— Тон повернулся к нему.—?А позитивные новости ты сообщать умеешь?—?Ты невыносим даже на грани своего провала,?— покачал головой мужчина. —?Молчи.—?Я не умею молчать,?— буркнул Моцарт, вставая плечом к плечу со своим спасителем.—?Ты умеешь молчать, ты не умеешь вовремя заткнуться.После этой реплики они невольно замолчали оба. И затаили дыхание. Моцарт слышал шаги. Неспешные, размеренные. На одной из видимых ему плит мелькнул бледный отсвет фонаря. Он ощутил себя ребёнком, играющим в прятки, но глаза вдруг защипало. Да когда это всё уже закончится? Может, сдаться? А то ещё и Лада этого ранят при задержании… Их ведь все равно найдут. Готовясь изложить свою идею новому знакомому, Моцарт обернулся, и совсем похолодел.Лада рядом не было. Когда он успел пропасть и куда? А может, он и вовсе был галлюцинацией? Вдруг в него, Моцарта, попали каким-то психотропным, пока стреляли, а он и не заметил? Вольфганг стал задыхаться от одних этих мыслей. Он зажал рот рукой, подавляя панические всхлипы. Слёзы всё же потекли по щекам, он был готов разрыдаться от усталости и досады, последним усилием воли вжимал мокрыми руками звуки в собственные губы. Не хватало воздуха. У него совсем отнялись ноги, когда шаги раздались буквально в паре метров, а свет стал видим столь близко, что протяни он руку?— и её осветит… Он вжался в стену, прижимая к груди пистолет, сквозь куртку ощущая, как бьётся сердце. Зажмурил глаза и приготовился ко всему.—?Антонио Сальери, оберлейтенант гвардейского батальона Вены. Положите фонарь и представьтесь.Свет замер.—?Антонио! —?изумлённо незнакомый Моцарту голос. —?Антонио! Я ведь говорил, что наши пути ещё пересекутся!—?Лоренцо? —?сразу же откликнулся ?Лад? с нескрываемой радостью. Раздался короткий, но искренний смех. —?Вольфганг, хотел позитивных новостей? Так вот, мир на нашей стороне. Расслабь всё, что напряг, ты в безопасности.Моцарт понял, что ничего не понял, и предпочёл без лишних звуков сползти по стене, потому как больше всего была напряжена его бедная голова.