I. Когда умирает ягнёнок (1/1)

Утро пятницы. Ягами Лайт проснулся ровно по расписанию — в семь и сейчас восседал на своей кровати, отрешённо глядя в сторону, анализируя увиденное во сне и про себя твердя ?глупость?, ?проделки воображения?, меж тем отчаянно пытаясь вспомнить лицо незнакомца. Почему он чувствовал связь с ним? Почему сердце рвалось на части, окутанное тревогой, при виде его глаз? Через окно в комнату прокрадывался свет, озаряя собою всё помещение, кое-где пылинки кружили, напоминая собою мелкие осколки стекла, мерцая под лучами солнца, медленно и размеренно опадали они обратно вниз, на пол — туда, где пыли и место.Послышался стук в дверь, а вместе с ним и голос матери:— Лайт, вставай, в школу опоздаешь. — Подросток перевёл взгляд на часы — семь тридцать. Ни много ни мало, а из жизни на полчаса выпал.— Встаю. — Выкрикнул он, осведомляя о своём пробуждении.***Лайт сидел за своей партой и, подперев голову рукой, разглядывал пейзаж за окном. Биология — в меру скушна и в меру занудна: прочитал параграф — считай побывал на уроке. Вот и сейчас юноша, управившись со своим заданием, на скорую руку ?просканировав? текст, ?задыхался? от очередного приступа, больше похожего на ломку: мозг требовал добавки и желательно повкуснее, дозы помощнее, нечто такого, что вынудило бы его прибегнуть к активной работе, что могло бы испытать систему на прочность, заставляя её выходить за свои привычные рамки, а не лениво действовать по заготовленным сценариям. Его мысли то и дело возвращались к сегодняшнему сну. Явление подсознания, сны, их взаимосвязь с реальным миром до конца не изучены. Хотя, если уж на то пошло, то до конца в этом мире не изучено ничто, есть просто то, что, по мнению общественности, достаточно осветлено, а есть то, что скрывается во мраке, а выше перечисленное как раз таки относилось ко второму. И его мозг довольствовался тем, что окунался в эту неизведанность, ища ответы на интересующие его вопросы, а именно: что породило в его воображении такие образы? Видел ли он их раньше? Ворон кружил над школьным двором, распростёрши свои чёрные крылья. Гордая птица, что удосужилась привлечь внимание Ягами, вероятно, оттого что прекрасно вписывалась в атмосферу сновидения. Сейчас, под лучами полуденного солнца, её перья отливали каким-то металлическим блеском.Чёрная сталь, определённо.Воистину прекрасная картина. Совершив очередную петлю птица направилась на посадку и, заняв, своё место на ветке клёна, принялась разглядывать наблюдавшего за ней юношу, выворачивая свою пернатую голову. ?Забавно?. — Ягами. — Голос учителя вырвал его из размышлений. — Если уже управился с параграфом, приступай к следующему. — Сейчас юноше дико захотелось закатить глаза, но нет. Ягами не станет выражать своё презрительное отношение к указаниям господина учителя — легче просто промолчать, легче угукнуть, улыбнуться и поступить по своему. Не нужно радикала, преподаватель ведь не знает, что ты уже в петлю лезть готов от этой обыденности по горло ею сытый, Ягами.?Как же заколебало?. — Возвращался к созерцанию мира за окном юноша.Звенит звонок с урока. Ученики вскакивают с мест, порываясь бежать кто куда: кто в столовую, кто домой, кто ещё куда-то — энергия прёт через уши.Ученики, но не лучший. Лучшие подавляют порывы, лучшие подавляют желания. Они отвечают стандарту. Немо чтут общественные нормы и устои.Протест свой запихав себе поглубже в чрево.В его движениях всё вымерено, в его движениях всё чётко, его существо неоспоримо — так это выглядит, так это видят люди. Он — пример для подражания. Всеми радушно принят. Всем товарищ и друг.Приговорённый вечно влачить это бремя. Учтивости, понимания и прощения.Лучший значит умелый врун.Они сильны в самообмане. Он помогает им удержаться, стоя на грани, стоя над бездной. Подпитка, когда сил уже не хватает, ведь им нельзя сбавлять шагу.Ведь мы в ответственности за тех, кто в нас верит.Порок — не наш удел.Сила воли дана тебе была не даром.В жертву принесём свою человечность во имя торжества её над миром.— А дальше что?— Смирение, боль и тоска — пустота.***Ягами Лайт возвращался домой со школы, неспешно ступая по тротуару. На улице ни души. Лишь майское солнце беспощадно прожигает пространство. Дойдя до очередного светофора, он остановился на красный. До дома оставалась жалкая пара кварталов, а там уж и поздний обед, и вновь собираться бежать на подкурсы — ничего сверхъестественного, этот день обещал быть таким же как и все предыдущие. Обещал, но не был. Как минимум по той причине, что далеко не каждый день подростку счастливилось получать по голове. Кто-то подкрался сзади, погружённый в свои мысли Ягами и не заметил засады, средь бела дня-то. Всё, что успел ощутить юноша — пульсирующую боль и растекающееся тепло где-то в области затылка — не самое приятное чувство — и ой! А что это пропало? Сознание пропало! А тело упало.— Вы только посмотрите на это. — Раздался хриплый голос сверху. Двое ?головорезов? рассматривали свой трофей, по выражению их лиц можно было однозначно сказать о положении их духа: проделанной работой они были довольны. Собою они были довольны. Первый, он же обладатель сего хриплого голоса, мужчина лет сорока, лысый, широкий в плечах, то и дело самодовольно ухмылялся, глядя сверху вниз на результаты своей работёнки: ах, хорошо же приложил! Второй же, хилый, облезлый, да и вообще больше похожий на наркомана, ну или какого-нибудь мелкого воришку, но уж точно не криминального авторитета, рассматривал добычу, сидя на корточках, его чёрные глаза ?скакали? по лицу подростка, вероятно, их обладатель яро искал то, что привлекло внимание его напарника, который на слова сегодня отчего-то был мелочен.— Босс будет доволен. — Подтвердил костлявый, закончив свой осмотр и принялся вставать с корточек, попутно пряча руки в карманы джинс. — Грузи. — С этими словами фигура в мешковатой белой рубашке скрылась за углом, даже не дав возможности товарищу повозмущаться на тему:?А сфигли я-то??.Проводив недоразумение, во всех смыслах этого слова, взглядом, громила поволок подростка, за воротник по асфальту, следом, так, как тащат мешок картошки, пребывая в скверном настроении, грузчики — не жалея товар.— Мне вот интересно, тебя мать из роддома так же забирала? — Бросил замечание успевший умоститься в фургоне тёмноволосый ?нарик?, наблюдавший за сей картиной. — Лицо ему не испорть. — Громила уставился на него остервенелым взглядом, как будто это могло возыметь хоть какое-то влияние на столь самоуверенного болвана: так и пышет самодовольством. — Поторапливайся.Под тщательным надзором костлявого туша была упакована в фургон; и минуты не прошло, как машина покинула место происшествия.***Всё что ожидало подростка по его пришествию в сознание — серые обшарпанные стены.Сырые.Сыро. В помещении царит полумрак и холод. Зябко, как в дождливый октябрь, пробирает до дрожи. Одинокая капля скользит по канализационной трубе, и вот, добравшись до края она уже летит вниз, разбиваясь о бетонный пол, с характерным хлопком. Единственный источник света — одна жалкая лампочка — с горем пополам освещает ?темницу?, свисая с потолка на оголённом проводе.Голова гудит, такое ощущение будто бы насильно приковали к металлической пластине, что неустанно дребезжит, заставляя следовать своему примеру самый важный человеческий орган — ?сердце? — скажете вы, да как бы и не так! Мозг!.. Стонет людская плоть. Пред глазами плывут тусклые краски, смешиваясь в нечто до конца неясное. В горле стоит тошнотворный ком — ощущение, что кошки нагадили. Мир плывёт по спирали, увядая где-то внутри неё.Утро доброе, Ягами. Спешим поздравить: у Вас, по-видимому, сотрясение.Невозможно сфокусироваться. Мысли сбиваются раз за разом, вынуждая пытаться проанализировать ситуацию вот уже в десятый. Было бы что анализировать, в мире, где осталось одно лишь обоняние, да такое себе осязание. Восприятие притупилось изрядно. С горем пополам, в памяти удаётся воссоздать недавние события: вот он — Ягами Лайт — сидит на уроках, пакует свои вещи, светофор, удар, потеря пульса, смерть сознания…?Похищение?? — Ягами, да у тебя острый ум!Подросток оглянулся по сторонам. Пусто. Никого. Лишь он, один, посреди серой комнаты, связанный по рукам и ногам, валяется на бетонном полу. Пойманный в капкан зверёныш.?Звать на помощь? Как будто кто-то услышит?. — Бог не услышит. Ни здесь. Ни сейчас. Бог не внемлет молитве твоей. Бог глух к людским мольбам. Его просто попросту нет. В твоём мире Бога нет, Ягами.В углу на стене висела камера, быть может юноша её бы и не заметил, не лежи он прямо напротив этого истошно мерцающего красного огонька.?Не вкололи же мне чего…? — от догадки парню стало не по себе: что-то подобное тихой панике охватило его, казалось, ещё мгновение и его начнёт трясти. Мышцы сжались, кожа покрылась мурашками — так ощущается он.Страх.Животное чувство, заложенное нам на уровне ДНК. Сигнал к бегству. Крик, мольба о спасении.?Сохрани жизнь свою?.?Спасайся, глупец, беги?.?Беги на свет? — протяжный стон. Животное в тебе рвёт и мечет, не находя себе места, оно не хочет твоей смерти.Оно не хочет умирать.?Ну же, тише, Ягами, тише. Тише едешь - дальше будешь…? — успокаивал он сам себя, борясь с нарастающим сердцебиением. На удивление, помогло: тревога отступила. Но последствия удара остались.Юношу продолжало мутить, а окружающая обстановка, со всеми её красками и запахами — всей своей атмосферой, лишь способствовала этому. Часы тянулись долгой нудной чередой. День шёл за днём.На третьи сутки своего заточения ему посчастливилось познакомиться со своим ?тюремщиком?, который по воле судьбы был одним из похитителей, правда, Ягами этого не знал.Пробуждение выдалось что надо: сначала ведро воды на голову, а потом удар в живот — и вот лицо юноши искажено болью.— Подъём, Спящая красавица — Возвышаясь над узником, прошипел брюнет. — Тебя хочет видеть босс. — Ягами никак не реагировал, он лишь щурясь пытался разглядеть лицо своего обидчика, но тот, по-видимому, церемониться не собирался, потому что последовал очередной удар, более мощный, а после фраза:— Вставай убогий. — Недовольно цокнув ?нарик? добавил: — Тоже мне Бог. — Плевок. Предположительно, он должен был попасть ?прямо в рожу?, но оказался на земле, в паре сантиметров от лица парня.?Послышится же такое…?Грохот. Металлическая дверь едва не сорвалась с петель. Взгляд его надзирателя прикован к вошедшей фигуре — полноватый мужчина лет тридцати-сорока, тоже брюнет.— Оставь нас наедине. — Зло прошипел он. Худощавый учтиво поклонился и удалился.?Что ж, видимо, это "босс"?. — Ягами с опаской поглядывал на явившегося, всё так же лёжа калачиком. Доверия тот вселял никакого, ровным счётом, как и надежды на милую беседу, или светлое будущее.— Кто же здесь у нас? — Издёвочно протянул брюнет. — О, нет, не утруждайтесь, Вы же у нас особь голубых кровей. — Похотливая улыбка озаряла его лицо, превращая то в мерзкую гримасу.?О чём он вообще??— Не так ли? Господин Ками? — Мужчина резко схватил шатена за волосы и потянул вверх, заставляя встретиться с собой взглядом, тот едва ли не взвыл от неожиданности. — Кто бы мог подумать, что Вы окажетесь всего лишь школьником. — В глазах читалось нескрываемое чувство обиды и разочарования с каким-то животным гневом? Или же…?…одержимостью?? — Ягами было не по себе: ситуация принимала багровый оттенок, а поделать с нею он ничего не мог.— Ой, дружок, кажется у меня проблемка. — Намекал он на заметную выпуклость в штанах. — Не поможешь? — Послышался звук растягивающейся ширинки. Сердце билось в паническом приступе, грозясь пробить грудную клетку, если не изжить себя, оно знало всё наперёд: права выбора здесь никто не даст. — Или мне стоит помолиться? — Уже стоя продолжал он свои издёвки. Ягами молчал, да и что тут вообще скажешь? Этот человек не в себе.Брюнет потянул юношу за воротник, тем самым усаживая его.— Что же такое, Боже? — Эрегированная плоть коснулась щеки, заставляя юношу поморщиться. — Неужто забыл ты о долге своём пред людьми?!— Я осмелюсь напомнить. — Мужчина схватил того за волосы, буквально вынуждая открыть рот и принять разгоряченный орган. Ягами чувствует солоноватый привкус во рту, всё бы ничего, если бы не осознание того, чему он принадлежит.Мерзко.Брюнет насаживает его на член, то что называется ?по самые яйца?.Тошнотворно.Он раз за разом задевает язычок, вызывая рвотный рефлекс. Юноша давится, в попытке подавить спазм.Унизительно.Толчок за толчком, наращивая темп, доходя до кульминации, и вот — он изливается парнише в рот. У Ягами приступ кашля: семя попало не в то горло, попытавшись проникнуть в лёгкие. Вот оно какого дышать спермой — ни один слёзоточивый газ не сравнится. Травит не хуже аммиака. Лучше бы это был аммиак...Шатен выгибается, как кошка, что пытается срыгнуть ком шерсти, вот только в его случае не шерсти… Слюна стекает по подбородку, глаза обильно слезятся. Он не плачет, нет, это реакция организма.Мужчина смеётся.— Ты же не думаешь, что это всё? — Едва ли подросток что-либо слышал, а если и слышал, то не воспринимал. Всё, чем было занято его сознание — ?дышать?. Он рвано хватал ртом воздух…До того момента, как лицо встретилось с бетонным полом. Мужчина впечатал его головой в пол, заставляя занять позу ?раком?, попутно сдирая штаны.Ягами не шевелится, будто бы уже и не дышит. По подбородку течёт струйка крови — это уже родная соль. Пред глазами серая пелена. Голову разъедает пульсирующая боль.Брюнет вводит сразу два пальца, один за другим — подросток шипит, выгибаясь; но даже это не способно заглушить боль в голове: его мозг будто бы плавится. Слишком жарко. Это слишком.Пальцы движутся туда-сюда, растягивая проход. Неприятно, по меньшей мере... но действо это быстро заканчивается, а ситуация действительно принимает багровый оттенок.Член упирается в анус, а брюнет, удерживая подростка за бёдра, способствует проникновению. Медленно и плавно — так оно начиналось. Плавно, но не бережно. Угрюмо наращивая темп, как будто под ним кукла… отчасти это правда. Он не жив, не мёртв. Мучитель его срывается на галоп, тому плевать, плевать жив его Бог или мёртв.Он одержим им.Сколько бы он себя не убеждал в том, что Кира — жалкий таракан, ничтожество, возомнившее себя Богом, в глубине своей души босс давно стал жалким фанатиком, фанатиком, возжелавшим занять место своего Бога. И сейчас изводя несчастного мальчишку мужчина находился в состоянии высшего блаженства, ведь сейчас он — человек, сумевший занять место Бога. Сейчас, в этом мире, единственный Бог — это он.Толчок и ещё один. Брюнет подаётся вперёд, кончая во внутрь. Сперма стекает по бедру.Уже на выходе из помещения бросает напоследок:— Ты жалок. — Ягами и так это знает, но не слышит. Сейчас не слышит. Его сознание сгорает. Плавится, как воск.Больно.Мозг сгорает заживо. Вода бежит по лицу его. Слёзы? Пот?Он утыкается в бетон. Блаженная прохлада. Она ему нужна.***В просторном зале играла музыка, официанты перемещались от одного столика к другому, поднося деловитым господам и их очаровательным спутницам яства. Те же размеренно о чем-то говорили, любезничали, некоторые вдавались в кокетство — точно на званом ужине у какого-то аристократишки — кучи пустых фраз и разговоров о всём — не о чём.Излишество.Ох, уж это светское общество, что не изменило себе в фальши и лжи.Человечно, не правда ли?За одним из столиков сидела весьма занимательная пара — больно уж она выделялась из общей обстановки: мужчина, как бы не пыжился выдать себя за ?знать?, так на неё и не походил, а дама, что была с ним, напротив же, казалось, стремилась скрыть голубизну своей крови, но обоим сие притворство удавалось скверно, даже слишком.— А я и говорю: давай его посадим, — брюнет распространялся о своих ?великих? подвигах, активно жестикулируя, — каковы эмоции, — а он: так за что же? Так придумаем! — И залился смехом.Спутница его милейше улыбалась, но анекдот мягко говоря ей не зашёл… а если говорить точнее: стал поперёк горла, подобно рыбьей кости. Общество ?столь обаятельного? мужчины её не особо прельщало, но чего-то ради она его терпела.— Я тебе по секрету скажу: я — Камигами. — Воодушевлённо шептал он, в отличное от заглатывания пищи время. — Несколько лет назад произошёл ужасный казус, из-за чего я остался за бортом, но теперь уже всё позади.— Я отойду припудрить носик, с Вашего позволения. — Все в той же манере — любезно — осведомила она, прежде чем удалиться в женскую.— Ах! Да-да, конечно!Вставая из-за стола задела она всё тот же предмет мебели — опрокинут стал бокал вина. Стекало оно браво и прытко на брюки мужчине.Пролила Аннушка подсолнечное масло…Тот вскочил, неосознанно, рефлекторно, пытаясь избежать неудобной ситуации, но каков смысл, коль уж она тебя уже настигла и взглядом прожигает?— Ах-ах! Простите! — Неловкость, во всех смыслах.— Ничего страшного! Правда! Иди! — Долго её уговаривать не пришлось: блондинка быстро скрылась в уборной, мужчина же последовал её примеру: если раннее он нужды не испытывал, то сейчас она была просто вопиюща.И всё же сколько бы он не пытался избавиться от последствий… ему не удалось.К тому времени, когда брюнет вернулся в зал, девушка уже сидела за столом, едва заметно комкая своё зелёное платье. Стоило ему опуститься на своё место и приняться за очередной кусок пищи, как девушка, потупив взгляд, осведомила:— Мне очень жаль. — Тихо, невинно. — Я всё испортила. Мисе очень жаль.?Мне не о чем сожалеть?.— Нет! Что ты! — Он подался вперёд, намереваясь прикоснуться к ней, но замер, когда увидел те заплаканные глаза.— Но как же Вы будете… Хигучи.— Мы можем поехать ко мне… — на последнем слове он осекся: — в офис. — Девушка некоторое время глядела на него, не решаясь, но одобрительный кивок таки имел место быть.***Офис Кёске, а вернее его здание мало чем отличалось от всех остальных: на входе всё так же сидела охрана, порою посапывая у монитора на своём посту, за кружкой не самого дорогого кофе, лифт, что ходит и вверх, и вниз… и чертова дюжина камер — такое ощущение будто бы у них не работники, а произведения искусства, которые хотят себе заполучить все, кому не лень.Миса следовала за своим заядлым ухажером, что буквально раздевал её глазами. Коридор и ещё один, и опять коридор, и снова… пока наконец они не зашли в тупик, дойдя до лифта.Гудит, неужели при всем этом убранстве нельзя было выделить деньги на обслуживание и поддержание механизма??Хоть бы не застрять здесь?Седьмой этаж. Вот она остановка — пора сходить на землю.Кораблю дано тонуть.Он доводит её до кабинета, но она ускользает от него уже находясь с ним наедине, ускользает под тем же предлогом, что и тогда, в ресторане. Шустро, прытко, как кошка.А после появляется он — тот, кого здесь точно видеть не хотели, и тот, кого не ждали. Один из его мусорщиков — он узнаёт его по внешнему виду: спортивный костюм, изношенные кроссовки и никакого намёка на блеск — тот, кто подчищает следы в этом тёмном мире бизнеса, стоит склонив голову. Хигучи раздражён: они никогда не приходят с хорошими вестями, они не отчитываются лично, когда всё идёт по плану.— Чего тебе?— Да так, — голос звучал нахально, — пришёл отдать должок. — Рука потянулась к хокейной маске, а под ней — хищный оскал и глаза… цвета застывшей крови, те что пророчат только боль.— Ты… — осипшим голосом проговорил Кёске. В горле пересохло, дыхание перехватило. — К-к-ак? — Хигучи Кёске не верил своим глазам, он судорожно хватал ртом воздух в приступе нахлынувшей паники.Бес сбежал. Бешеный пёс сорвался с цепи и сейчас ступал в его сторону на волчий манер.Сирена надрывалась в своём истошном крике. Алый свет заполонил помещение, а тот, кто сегодня во главе чертей уже сидел в кресле начальника, закинув ногу на ногу, и, подперев голову рукой, оценивающе взирал на провинившегося… ныне приговорённого. Этим взглядом можно было сжечь, можно было убить, а можно было долго и искусно пытать, распуская душу по ниточке — последнее он и выбрал.Хигучи выхватил пистолет, припрятанный под пиджаком.?Предсказуемо?.Весь красный не то от волнения, не то от ярости, он сжимал курок, но шатен не изменил своей позе, улыбка не покинула сего лица, он глядел на Кёске с неким умилением, как на ребёнка, решившего поиграть во взрослого.— Я выстрелю. — Неясно кого тот убеждал, вероятно, себя же.— Стреляй. — Обыденный тон, как будто бы быть мишенью — в порядке вещей. Та же поза, тот же голос.Те же глаза.Сердце билось в агонии, ежесекундно наращивая темп. Поезд мчал на всех парах, а бедный, несчастный Берлиоз стоял на путях. Его трясёт. Он уже не отдаёт себе отчета о происходящем. Силится нажать на курок — и сердце его пропускает роковой удар, ноги подкашиваются, тело обмякает. Он падает на колени, его глаза выпучены, в них боль. Боль. Губы ещё что-то шепчут:— Нам ведь было хорошо… Кира… — глаза его стали пусты, а губы ещё посинеют. Тело уже не его. Ему в этом мире уже ничто не принадлежит. Его в этом мире уже нет.Шатен смиренно вздыхает, взгляд его смягчается, а на лице его всё та же хищная улыбка. Ему хочется смеяться.Это смешно.***Он проснулся в раю. Во всяком случае так оно ощущалось: лёжа на прохладных простынях, в комнате, что слепила обилием белого цвета. Зеркала да мрамор, кое-где виднелись золотые вставки.?Не дурно? — Взгляд его то и дело скользил по орнаменту, нет тому ни конца ни края — архитектор его пел... Прощальную оду, а в звуках её — жизнь неслась, начинаясь изящными хрупкими, невинно белыми цветами, грубея по пути ввысь, превращаясь в златой терновник, чтобы потом выпрямиться и, устремившись в небо, сойтись в одной точке чистейшим хрусталём, разрезая то на части. Вот они — твои небеса — паутина из стекла, осколки, что копьями вонзятся тебе в тело, когда час настанет.Ты знаешь: он обязательно придёт.Там, где не нашлось места терновнику виднелись картины — людские портреты, вот только что-то было в них не так и не пойми в красках ли, аль в персонажах: их нечитаемые бледные лица и глаза цвета бронзы, что отражают не то всё, не то ничего — они видят, они чувствуют, но хранят своё немое постоянство. В их зарницах мир застыл, по своей же воле отдаваясь им сполна, из последних сил протягивая к ним свои ручонки.Всеобъятие и принятие.Не святые и не черти, и не люди и не боги: хороши собою слишком. Дети, женщины, мужчины. Фарфоровая кожа освещает каждое полотно изнутри. Точеные их черты задают темп, определяют окружение, что вьётся слепым котёнком у ног, тихо и послушно следует движениям своего поводыря, жмётся ближе, льнет всем телом...Любит?Выжил из ума, тает, что первый снег....к самодостаточному пламени, чтобы отскочить в то же мгновение. Статуи, что так похожи на людей, люди, что так похожи на богов.Одна картина за другой пред глазами, пока не найдётся средь них отличной, что не сказала бы о своём величии молчанием — ах, вот же она!Девушка и парень сидели за стеклянным столиком возле стены. Живые. Жесты, мимика, взгляды, голоса. Они — не образы, сошедшие с икон.— Что же Кира на этот раз намешал... — задумчиво протянула блондинка, по-детски надувая губы, и, подперев голову левой рукой, принялась вновь разглядывать свои карты.— Ты ведь знаешь, что он никогда и никому ни о чем не отчитывается. — Обыденно, без злости, без раздражения, как факт; на стол выброшены валет и туз — ваш скверный раб.— Хм... Вкалывал чего? — Продолжала девушка свои потуги в решение головоломки.— Не знаю. Быстро осмотрел и сказал транспортировать сюда. — Едва поведя плечами отвечал брюнет.Старинные часы забили полдень. Гулкое эхо разносилось по помещению раз за разом, но стены были не рушимы.— Я, пожалуй, пойду: матушка не обрадуется, если не появлюсь за обедом. — Карты отложены в сторону.— Да конечно. — Мужчина встал, в вежливом жесте провожая даму. — Спасибо за компанию, госпожа. — Та же закатила глаза.— Просила же не называй меня так. — В её голосе были слышны нотки раздражения, а брюнет тихо посмеивался; махнув своим ?хвостом?, коим выступал ассиметричный подол платья, блондинка скрылась в коридоре.Часы продолжали бить, а терновник из драгоценного металла, казалось, разрастался, стремясь охватить всё помещение, прибрать его к своим рукам — такой живой. Двери распахнуты вновь — в комнату шествие одной персоны... юноша? Походкой безучастного судьи, без лишних движений, дойдя до середины и замерев, осматривая помещение.— Господин. — Брюнет учтиво поклонился, прислонив руку к сердцу.— В сознание не приходил? — Вопрос для галочки, вывод уж он сделал свой.— Нет. — Зрачки пришельца сузились, когда скептицизм занял своё привычное место в душе, оседая где-то на дне.Кира не ошибается: мир ошибается, он — нет; и он намерен это доказать, так как доказывал это десятки тысяч раз: прав он. Он — точка отсчёта в этой системе под названием жизнь, он — абсолюта. Он задаёт правила игры. Если это животное, что так похоже на него, ещё не пришло в сознание, его приведут в него насильно одним единственным взмахом руки.Глупое животное, что так похоже на тебя.Кровать прогнулась под весом тела, что заставило ?спящего?, коим тот, на минуточку, не был, изрядно понервничать: от этого человека несло могильным холодом.Не чувствуй, не дыши, не думай.Гладкая чешуя щекочет нервы ежесекундно.Не реагируй.Холодные пальцы коснулись артерии. Дыхание перехватило, тело пробрало спазмом, но лицо осталось неизменным — безмятежным.— Что и требовалось доказать. — Рука охватила шею, сперва едва сдавливая, а после принялась постепенно увеличивать напор, подросток тут же распахнул глаза. — Утро доброе. — На лице не было испуга, но и радости не намечалось, казалось, он ещё не отошёл от своей игры. Кира отдёрнул руку и, пренебрежительно тряхнув ею, будто бы стряхивая воду, начал рассматривать юнца.— Имя, фамилия, возраст, род деятельности. — Всё, как на допросе, даже свет слепит. Ягами щурится, пытаясь сфокусировать зрение, сидящий перед ним предстаёт тёмным силуэтом.— Лайт Ягами, семнадцать лет, ученик старшей школы. — Лениво, но без запинок.— Что ты делал в Ёцубе? — Юноша насупился:?Звучит знакомо?. — Определённо, компания Ёцуба знатно преуспевала в последнее время, о ней часто упоминали по новостям.Кира выдохнул, на мгновение отведя взгляд: он не любит объяснять что-либо, но сейчас это было необходимо, нужно было переступить через себя и опуститься до беседы, ему нужно удостовериться:— Хорошо, как ты попал в подвал?— Меня похитили, когда я шёл со школы. — Повисло молчание, Кира разглядывал портрет на стене — мужчина лет сорока, вороньи волосы, карие глаза, облачён в чёрный сюртук, стоит выпятив грудь вперёд — посмешище. Он таким не был, ни он, никто иной на этих чертовых полотнах, то что висело на стенах — это то, чем они хотели быть, то, как они себя представляли; Ягами же рассматривал лицо ?своего спасителя??.?Удивительное сходство.— Взгляд скользил по четким чертам. — Нет ни изъяну?. — Да, Лайт, определённо.Кира молчал, хоть и происходящее его несколько раздражало, но мальчишку можно было понять, в конце концов, не каждый день узнаёшь, что в мире где-то существует человек, как две капли воды, похожий на тебя.— Где живёшь помнишь? — Ягами опешил, не зная, куда бы деть глаза:— Да.— Миками, вечером отвезёшь его... — Шатен бросил беглый взгляд слуге. — До этого момента пусть валяется, — он поднялся уходить, ему не хотелось здесь задерживаться, уже где-то в дверях он добавил: — Ну и покорми его, или что-то в этом роде.— Спасибо. — Киру аж током пробрало, того гляди шерсть дыбом станет; он не ответил ничего, продолжая свой путь вон из этой скверной обители белого цвета.Кира презирает свет.— Я принесу поесть, пожалуйста, будьте тут и не трогайте ничего. — Вот зря он это сказал, ой, зря... скажи человеку, что что-то возбраняется и он тут же на это решит покуситься.— Да, конечно.В помещении Ягами остался один. Откинувшись на подушки, он прикрыл глаза, размышляя о происходящем: вроде бы волноваться не о чем.Вроде бы.Но чуйка считает иначе. Юноша сделал глубокий вдох, пытаясь унять тревогу, но та никуда не делась. Интуиция велела встать и изучить окружение; пренебрежительно фыркнув, отчитывая себя за свою неуверенность где-то в глубинах сознания, он таки решил пойти на поводу у своей ?чуйки?, выбравшись из столь приятных объятий одеяла.?Неужто действительно золото?? — Он шёл вдоль стены, рассматривая узоры, иногда ему на глаза попадались предметы мебели: столы, шкафы, комоды — не примечательные, сливающиеся с белизной комнаты, а вот портреты... они тянулись до дверей непрерывной чередой, и, сейчас, ему казалось, что люди с картин за ним наблюдают: куда не встань, а все они смотрят на тебя, жгут своими глазами, будто бы осуждают за неведомо что.?Жуткое местечко...? — и свет это не правит.Над кроватью висела ещё одна: дети смеялись и бегали по белому снегу — она не угнетала, на ней не было искусственных людей, лишь солнце, деревья, дети, да снег. Рука потянулась сама.— Не трогай!!! — Оглушающий крик остановил его за мгновение до...Истины.?Кости?? — Он замер: дети бегали по грудам костей, их абсолютно не смущали людские черепа под ногами, они резвились, они смеялись, будто бы и не знали ничего.Молчание.Миками облегчённо выдохнул, чем вывел Ягами из оцепенения.— Простите. — Юноша спешно спрыгнул с кровати, ему ничего не ответили.Поднос уже стоял на тумбочке, а на нём блюдо, скрытое под крышкой, но даже так аромат жареного мяса умудрился пробраться в комнату. Хорошо пахнет; вот только есть как-то перехотелось — недавний опыт стал поперёк горла: лучше всё же пренебречь гостеприимством, нежели жизнью.?Выглядит миролюбивым... именно что ?выглядит?, соберись, Ягами?. — Подросток осел на постель, всё так же ненавязчиво глядя на брюнета.— Могу я поинтересоваться где я? — ?Думаю так пойдёт?.Мужчина лишь отрицательно покачал головой, Лайт про себя цокнул:?Какой не сговорчивый?. — И уставился на ?зимний? пейзаж, было во всём этом что-то странное, а именно... всё.— Понравилась картина? — Он молчал, будто бы и не слышал, но вскоре, не отводя взгляда, смиренно ответил:— Есть в ней что-то.— Она невинна, жизнерадостна, проста... в сравнении с другими: снежок да дети, и никакого подтекста. — Это прозвучало добродушно и в то же время, как нравоучение — ?Разве не понимаешь ты???Мне померещилось что ли? — Ягами прищурился, пытаясь убедиться в том или ином, но всё так же на месте снега были кости, — нет, вроде?.Миками был не лучшим собеседником, а если говорить точнее — никаким: их общение, как началось разговором о картине, так и закончилось, а все последующие попытки Лайта завести беседу с крахом провалились.?Такое ощущение будто бы ему приказали молчать?. — А может так оно и было?Время близилось к вечеру, там, за стенами, садилось солнца, сумерки овладевали землёй, но в комнате всё было так же, ведь окон нет здесь, а весь свет и тот искусственный.Жизни здесь нет.Хотя иль нехотя, мнишь и себя уже всего лишь куклой, такой бесчувственной, пологой.Пустой.Сосуд без души.Кто вам сказал, что темнота гнетёт, о, люди? А что же свет?Хочется выколоть глаза, лишь бы не видеть это мерцание, лишь бы не видеть весь этот блеск.— Собирайтесь, поедем уже. — Оторвав взгляд от часов, осведомил Теру, как будто у Ягами с собой что-то было.Он немо проследовал прочь из комнаты, следом за брюнетом. Коридоры. Долгие, заковыристые. Непроглядные. Чертовы колонны. И вазы. И опять колонны. И статуи. И карие глаза...?Глаза?? — Юноша опешил, из-за чего чуть ли не потерял из виду своего проводника.Ступени... одни, другие, третьи. Алые ковры. Парадные двери. Фонари. Ночная мгла. Сверчки поют свою акапельную. Ягами замер, ничего не видно: глаза ещё не адаптировались к переменам освещения. Ветер едва колышет волосы.— Спускайтесь. — Окрикнул юношу снизу Миками — и тот послушно следовал указаниям, осторожно ступая наослепь. С каждым шагом погружаясь глубже во тьму, что обволакивала столь желанное тело своей чёрной вуалью.Двери машины уже были открыты, приглашения он не дожидался, запрыгивая на заднее сидение кроссовера. Он называет адрес.— Да, хорошо. — На что получает не самый убедительный ответ. Происходящее ему не нравится. Неубедительная ложь, она пробирает его до дрожжи, он — лжец: ему она хорошо знакома — та, что ощущается привкусом крови на губах.— Мы кого-то ждём? — Молчание. Ответ придумай себе сам. Недовольный положением дел Ягами фыркнув уставился в окно. На небе звезды выглядывают из-за туч. Так чарующ этот их прекрасный свет во тьме, не отвести взгляду, сердце замирает.Двери на заднее сидение вновь отворились, впуская второго пассажира: шатен в чёрном пальто, тот самый.?Господин?. — Боковое зрение ошибиться не могло, не в этом случае: силуэт, что раз за разом видишь во всех отражающих поверхностях.Он кивнул водителю, вскоре зашумел мотор, а сама машина — тронулась. Мягко, плавно, почти незаметно — так же набирая скорость, уже оказавшись на дороге.?Не нравится мне это?.Кира сидел рядом и, подперев голову рукой, глядел в окно. Он был абсолютно не заинтересован в мечущейся рядом душонке.Что-то это уже вообще не тот район.Машина начала своё торможение, в конце концов останавливаясь на обочине.— Пройдёмся пешком. — Между тем, безразлично, безучастно, настораживающе осведомил ?господин? и вылез из машины.Ягами выглянул в окно: лес да ели. Это даже не подозрительно, тут уже прямым текстом, большими алыми буквами написано:?Тебя здесь прикопают, парниша?.Кира расхаживал из стороны в сторону, вдоль дороги, что зверь в клетке, не сказать, что он чего-то прям таки ждал. Теру же стоял возле машины, молча, смиренно потупив взгляд.Не долго думая, но вполне трезво оценив ситуацию, Ягами предпринял решительный стратегический шаг, а именно — дать дёру.Наблюдая за скрывающимся из виду мальчишкой, Кира расхохотался, до коликов в животе, ему смешно, смешно до слёз смотреть, как бежит он от себя же.Брюнет же провожал юношу ошарашенным взглядом, Теру данное действо таки загнало в ступор.— Ну?! Что такое?! — С нескрываемым восторгом окрикнул его господин. — Догоняй! — Произнесено тем тоном, что отдаётся команда ?фас!?. И вот — он уже несётся следом, попутно доставая пистолет, припрятанный под пиджаком.Сердце на износ, адреналин в крови. Юноша бежит со всех ног. Куда? Куда угодно, лишь бы подальше от этих людей. Рубашка вся промокла, пот течёт по лицу. Ветки деревьев так и норовят выколоть глаза. Насколько его ещё хватит? Уж подступает отдышка, но он продолжает свой бег. Впереди дорога — это ведь хорошо? Он замедляется и, споткнувшись о корни дерева, оседает у него же. На секунду прикрывает глаза — и чувствует упирающийся в голову холодный металл.Дуло пистолета, что так любезно приставил ему Кира.?И что теперь, Ягами?? — Громко выдыхает, морщится.?Добегался?.А Кира? Кира улыбается. Ему сегодня предоставлено особое удовольствие: не каждому в мире этом даётся шанс убить себя.Чувства будоражат кровь, переворачивают всё вверх дном. Какой абсурд. Какое возбуждение.Разве это не любовь?Выстрел.Птицы взмывают ввысь. Вороны летят прочь, отнюдь не тихо: предупреждая всех о наближающейся беде.— Брат, прошу! — Она плакала, она рыдала, она цеплялась руками за его одежду, пусть и знала, что мольба здесь бессильна, что воля его непоколебима, что ему нет дела ни до крови, ни до слёз, они не в силах достучаться до души, в которую уже мало кто верил. — Прошу! Если в тебе, есть хоть капля Бога... — но она верила, верила и в то, что страдает та ежесекундно, потому что знала: быть Камигами — быть пристанищем греха, а быть ками среди камигами — уметь унять боль осознания. Хотела не быть частью этой проклятой семьи, не делить эту судьбу, хотелось человеком быть, но Богам в люди дорога сожжена.— То что? — Ледяной тон, что ведро воды на голову: действительно и что же? Девушка отняла руки и, отведя взгляд в сторону, уставившись в пол, осипшим голосом проговорила:— Ничего. — Он не обернулся, продолжив свой путь.