Вдова (1/1)

Время шло, а Ника этого вообще не замечала. Весь её интерес и увлечённость проявлялись в детях, лишь они могли хоть как-то её повеселить и отвлечь её от страданий, которые занимали её голову и рассудок. Её ярко горящие глаза, которые так любил Кутайсов, погасли. Вечная боль в её глазах не сменялась радостью. В каждом уголке для неё было горе; она искала его везде, во всех людях. Всё вокруг неё было серо и тускло, а во сне приходил он. Александр Иванович Кутайсов. Любимый всеми. Женой, детьми, генералами и солдатами. Подпоручик Митраевский так писал о смерти Кутайсова: ?Он пал в общей свалке. Мы очень о нем жалели, потому что все его любили, и он любил нас не менее. Он, обыкновенно, говаривал: ?Всеми я доволен своими артиллеристами, одна беда: как только ночной поход, ни одного офицера не видно?— все спят и гнезда свили себе на орудиях?. Отчасти это была правда?. Тело его не было найдено, да и вообще условия смерти его так и не были выяснены и понятны. Нашли лишь его лошадь с окровавленным седлом. Зачем он повёл в атаку эту так ему ненужную пехоту? Это ведь не была его прямая обязанность! Что он совершил? Ну зачем? ?Неужели он меня так не любит и не щадит, что так поступает!??— думала Ника. Она думала о нём всё ещё в настоящем времени. Она уже успела расспросить всех генералов о смерти Кутайсова. Более всех ей рассказал Ермолов, который последний из генералов видел тогда человека, который сначала пожурил подчинённых за то, что те пригнулись перед ядром: ?Стыдно, ребята, кланяться?; а потом, когда ядро заставило пригнуться и его, быстро найдясь, произнёс: ?Это не в счет. Оно мое знакомое, его при мне отливали?. Именно смерть Кутайсова, по мнению самого Кутузова, стала причиной того, что битва была выиграна (а может и проиграна) с меньшим успехом. После его смерти всё обрушилось, пошло шиворот навыворот. Батареи, когда у них кончались снаряды, не знали откуда брать эти снаряды; части, которые не знали недавних приказов Кутайсова не знали что делать. Все были в растерянности. Но один приказ выполнили все. ?Подтвердить от меня во всех ротах, чтобы они с позиций не снимались, пока неприятель не сядет верхом на пушки. Сказать командирам и всем офицерам, что отважно держась на самом близком картечном выстреле, можно только достигнуть того, что неприятелю не уступить ни шагу нашей позиции. Артиллерия должна жертвовать собою; пусть возьмут вас с орудиями, но последний картечный выстрел выпустите в упор, и батарея, которая таким образом будет взята, нанесет неприятелю вред, вполне искупающий потерю орудий?. Ему было всего 27… Он не дожил до своего 28-го день рождения всего 4 дня… Ермолов выражал надежду на то, что Кутайсов ранен и в руках неприятеля. Но Ника ни во что не хотела верить. Она тихо надеялась на это, но не горела этой идеей. Да и чем она может гореть и увлекаться после того, как у неё отняли самое сокровенное, самое любимое, то, что она бережно хранила одна в своём сердце? Разве можно быть такими жестокими? Узнал бы он её сейчас? Эту осунувшуюся, подурневшую и постаревшую уже не девушку, а женщину? Несколько раз в её голову приходили идеи самоубийства, но они тотчас же уходили, так как у неё было почти 3-е детей. Она обязана была вырастить детей со светлой памятью об отце. Сейчас они ещё очень маленькие, и, скорее всего, если о нём им не говорить, они забудут его, а этого допустить она просто не могла. Поэтому ей придётся жить с этим горем. А как от него отойти она не знала. Анна Петровна говорила, что ей поможет новая любовь. Но как она полюбит? Ей стыдно даже улыбнуться, потому как ей казалось, что это грех. Как ей его забыть? Лучше него нет на свете!!! В один похожий день пришли из армии и попросили разместить в их имении раненых. ?У Вас лучше условия, и если Вы так благородны и добры, то разрешите раненых разместить у Вас?,?— сказали они. Граф Иван Павлович, поникший из-за смерти сына, равнодушно разрешил сие мероприятие. В этот же день, только уже вечером, Нике не давали уснуть не только страдания, но и стон доносящийся с первого этажа. Ей вдруг стало интересно, кто же так стонет. Сначала спросив у служанки и не получив ничего определённого, она встала с кровати и пошла по направлению к звуку. Но не дошла, потому как подумала, а зачем ей это и кто её туда звал? Она решила, что грех ей чем-то увлекаться. Она вернулась в кровать. На следующий день она решительно избегала этот стон. И лишь на третий день любопытство её стало распирать так, что она ночью в ночной рубашке пошла на звук. Звук доносился из маленькой комнатки в правом углу усадьбы. Она решительно шла на звук, этот стон начал её раздражать. Дойдя до цели, до двери, отделяющей её от этого стонущего человека, и она подумала, а хорошо ли это всё? Правильно? Она постучалась. За дверью послышались кряхтение и какое-то шевеление. Ника всё ещё упорно и настойчиво стояла у двери и ждала ответа. Наконец, замочная скважина повернулась и дверь открылась на такое расстояние, что Ника видела один только глаз открывающего. Этот глаз был закрыт очками, был стар и угрюм. —?Что Вам угодно, Ваше сиятельство? —?спросил старый глаз в очках. —?Я слышала стоны, могу ли я чем-то помочь? —?спросила Ника, твёрдо уверенная, что её пустят. —?Чем Вы можете помочь, Ваше сиятельство? Положение близко к критическому… —?Пусть войдёт,?— слабо и тихо сказал кто-то в комнате, видимо, тот, который стонал. Ника вошла. Это была маленькая комната, Ника не была в ней прежде; в углу была кровать, на ней лежал раненый. Горела одна лампа в руках старика, это был доктор. Вся обстановка говорила об обречённости доктора и раненого. Других, более лёгких раненых, содержали в другом месте, но где, она не знала. Эта обречённая обстановка Нике не нравилась, но любопытство распирало её, она хотела узнать, кто же этот очень важный и обречённый раненый. Она подошла ближе к кровати. Раненый дышал прерывисто, было видно, что ему тяжело, ему больно, Нике было тяжело видеть это; она отвернулась и отвела свой взгляд на доктора. —?Есть хоть какая-то надежда? —?спросила она. —?Надежда есть всегда, но… В этой ситуации даже её не хватает, ваше сиятельство,?— сказал он, явно пытаясь уйти от прямого ответа. —?Прошу, не томите; дайте мне чем-нибудь помочь. —?Положение почти обречённое, но надежда всё же есть. Я не знаю, какая работа Вам под силу… —?Да хоть сиделкой. Доктор кивнул и поставил Нике стул. Та села и ещё раз посмотрела на раненого. Тот шевелил губами, силясь что-то сказать. Ника пыталась угадать, что он хотел сказать, но его слова были неразборчивы. Ника заплакала. Ей стало очень жалко его; она представила Кутайсова на месте его. Она не смогла здесь находиться и выбежала из комнаты. Отдышавшись, она спустилась по стенке вся в слезах, в груди было очень больно. Она упала в обморок. И почему это всё падает на её плечи? Зачем она пошла на звук? Зачем ей это надо было? Ей что нужно были эти новые страдания? В её сне всё мешалось друг с другом. Раненый с Кутайсовым, Кутайсов с раненым. Ей уже казалось, что это Кутайсов лежит вместо раненого. Всё крутилось, всё мешалось. Анна Петровна, Иван Павлович, сыновья, Кутайсов, раненый… ?Что происходит? Я умираю? Что ж, так будет лучше… Но ребёнок! Мой ребёнок… Мне нельзя умирать!?. Она слышала какие-то отдельные звуки. —?Что с ней? —?спрашивал женский голос (похож на Анну Петровну). —?Она без сознания, ваше сиятельство,?— сказал мужской старческий голос (не тот ли доктор?). —?Нервное потрясение, вероятно. —?С чего бы? —?опять тот же женский голос. —?Откуда мне знать, ваше сиятельство,?— опять тот же мужской голос. Она почувствовала, что лежит на чём-то мягком, и мысли её снова запутались. Вот он апогей всех её страданий. И чего она добилась этими терзаниями? Вот этого обморока? Почему так сложно принять смерть любимого человека? Разве смерть?— не естественный процесс? Почему тогда так больно? Почему этот раненый стал катализатором для этого обморока и беспамятства? Почему он так её интересует? В любом случае, в её жизни появился хоть какой-то смысл. А сейчас ей нужно было отдохнуть, всего немного отдохнуть…