1 глава (1/1)

Сухогруз подал прощальный гудок и медленно отошёл от причала. Двигатели ревели, набирая обороты. Вода за бортом бурлила и пенилась, ударяясь об обшивку судна. Мы втроём стояли на корме, под аргентинским флагом, и смотрели на медленно удаляющийся берег. Берег родной земли, который мы, возможно, больше никогда не увидим. Мы стояли молча, каждый думал о своём. Моим боевым товарищам было что терять. У Лёни осталась беременная подруга, а у Григория Ивановича?— любимая жена и маленький сынишка. Я же навсегда распрощался с мечтой о школьном учителе в селе Пантелеево Вологодской области. Эта потеря вызывала во мне лишь улыбку. На самом деле я даже не мог в полной мере считать этот берег родным. Раннее детство я помнил смутно. Хорошие воспоминания у меня сохранились только о том времени, когда я жил с родителями в Берлине,?— вот тогда я был по-настоящему счастлив. Но моему счастью не суждено было продлиться долго. Арест родителей, расстрел отца, смерть матери, советский детдом, война и концлагерь. Последний был ещё слишком свеж в воспоминаниях. Над головой раздавались крики чаек. Лёгкий свежий ветер обдувал лицо; я, прищурившись, смотрел на всё удаляющуюся полоску земли и курил. Я отпускал своё прошлое с лёгким сердцем и где-то в глубине души надеялся, что впереди меня ждёт счастливая жизнь. Мы выжили в страшной войне, победили, и, несмотря на новое боевое задание, я чувствовал свободу. Я не знал, что на самом деле ждёт нас впереди, но мы были опытны и хорошо подготовлены. И, самое главное, мы снова были вместе. А вместе мы?— сила! Поэтому я легкомысленно надеялся, что, каким бы ни было новое задание, оно нам по плечу. Столь матёрых диверсантов, какими мы стали, не так-то легко сломить. По легенде мы трое были неугодными элементами, преследуемыми в Советском Союзе: дезертир, сын кулака и беглый арестант в моём лице. Спасаясь от правосудия, мы вышли на криминального авторитета и с его помощью помогли бежать пленным немцам из лагеря. За хорошее вознаграждение мы согласились сопроводить беглецов до берегов Аргентины, передать кому следует, получить деньги и вернуться тем же маршрутом назад. Отчасти это было правдой. Только вот никакого ?назад? для нас не предусматривалось. Настоящей же нашей задачей было обосноваться на чужбине, ассимилироваться в обществе и выйти на тайную организацию, которая занималась помощью бывшим эсэсовцам, офицерам Вермахта и другим палачам и убийцам, участвовавшим в массовом уничтожении людей. Конкретных имён у нас не было, но чем больше мы их ликвидируем — тем лучше. Действовать во многом предполагалось по обстоятельствам. Я докурил, бросил окурок в воду и проследил за его падением. —?Ну что, ребятки, вот мы и оказались с вами посреди моря-океяна: оторванные от своих родных и отправленные в неизвестность,?— грустно констатировал Григорий Иваныч. —?Всё как всегда...?— Лёнька горько усмехнулся. —?Ладно, не время сейчас распускать нюни. —?Калтыгин выпрямился. —?Пойдёмте лучше посмотрим, чем тут кормят. Что-то жрать захотелось. Мы оторвались от борта и направились вслед за своим командиром: по палубе и вниз, в трюм. Судно принадлежало немцам. Как только нас всех выгрузили из ящика на верхней палубе, капитан радостно поприветствовал спасённых нами фрицев и увёл их с собой. Нам же предложили пока осмотреться. Вся команда судна, насколько я успел заметить, состояла человек из двадцати. Капитан и старпом были немцы, некоторые матросы между собой говорили на испанском. Остальных членов экипажа мы пока не видели. Обязанность переговорщика, как обычно, негласно ложилась не меня. Калтыгин, пусть и взял усиленный курс немецкого языка, говорил плохо и с заметным акцентом. Но теперь хотя бы мог изъясняться самостоятельно на бытовом уровне. Григорий Иванович направился в камбуз за провиантом, а нам с Филатовым показали нашу каюту, которая находилась здесь же, в кормовой части судна. Каюта оказалась пятиместной, с парой двухъярусных кроватей, прикреплённых к противоположным стенам, и ещё одной посередине, под круглым окном. В центре помещения находился деревянный стол, окружённый такими же скамейками. Скамьи располагались ниже уровня пола, а стол — почти вровень с ним. Я ни разу до этого не бывал на корабле, но предположил, что такая планировка, скорее всего, удобна во время шторма. Сбоку была ещё одна дверь, за которой обнаружились унитаз, раковина и прикреплённый под потолком душ. Условия были вполне сносными. Пока Григорий Иванович разбирался с едой, мы с Лёнькой обошли и рассмотрели в подробностях всё помещение. Похоже, лишних кают тут не было, и немцев планировали поселить вместе с нами. Мы заняли кровать с правой стороны, запихнули под неё чемоданы с личными вещами. Филатов сразу запрыгнул наверх, а мне как-то спокойнее было внизу. Пока качка ощущалась не слишком сильно, хотя ходить уже было неудобно, приходилось чуть шире расставлять ноги. А каково это — попасть в настоящий шторм, я бы предпочёл никогда не узнать. Вот только плыть нам предстояло почти месяц, и надеяться, что на всём пути нам будет сопутствовать прекрасная погода, было бы чересчур оптимистично даже для меня. Калтыгин где-то раздобыл бутылку водки, овощи на закуску и кусок чёрного хлеба. —?Братва, налетай!

С этими словами он выгрузил добычу на стол. —?Григорий Иваныч, неужели вам хватило немецкого, чтобы попросить всю эту роскошь? —?не удержался от сарказма я. —?Не умничай, Бобриков, водка — она и по-немецки vodka. —?А закуска? —?Brot und Gemüse —?Браво, Григорий Иваныч! Теперь я за вас полностью спокоен. Вы точно не пропадёте и найдёте хавчик,?— пошутил я, уворачиваясь от подзатыльника. —?Не дерзи отцу-командиру. Калтыгин всё же шлёпнул меня по затылку и спокойно уселся за стол. Разлил водку по трём им же принесённым стаканам и поставил два перед нами. Я сел рядом, а Лёня — напротив. Я невольно обратил внимание, как Филатов, почти не морщась, опрокинул свой стакан. Вот и нет больше малолетнего трезвенника Лёньки Филатова — передо мной сидел обыкновенный русский мужик. И хоть лицо его по-прежнему оставалась детским, глаза выдавали зрелость. Я многое пропустил и практически ничего не знал о том, как он жил эти три года. С такими мыслями я тоже осушил свой стакан и похлопал по спине закашлявшегося командира. —?Дожил Калтыгин: водка в горло не лезет,?— отозвался Григорий Иваныч. Мы разобрали принесённые им овощи и дружно захрустели свежими огурцами. Так началось наше долгое путешествие по морям и океану.*** Уже стемнело, когда в каюту вернулись немцы. Григорий Иваныч спал на нижней кровати посередине, немцы заняли свободную слева и тихо расположились. Я, уже поспавший, теперь лежал с открытыми глазами и думал. Нужно было наводить контакты. Одного из немцев, того что помоложе, звали Виктор Хёргердт: он был родом из Кобленца, холост и жил с родителями. Мы успели познакомиться, пока почти целый день сидели в укрытии в недостроенном здании и ждали, когда за нами приедет Шерстянщик. Второй — Рихард Штайн из Мюнхена — был женат и имел двоих детей. Подозрителен и неразговорчив, с ним лучше быть поосторожнее. А вот с Виктором можно попытаться подружиться. Нужно выяснить, кого он знает на корабле и кто придёт выкупать его из плена. Никогда не угадаешь, какие сведения в будущем могут сыграть тебе на руку. А иметь возможные пути отступления никогда не помешает. Я тихо сполз со своей койки, нащупывая в темноте сапоги. —?Ты куда? —?раздалось сверху. Чёрт, мы с Лёней так и не поговорили по душам. А надо бы: мы слишком отдалились. Но сейчас точно не время. —?Пойду покурю. —?Я с тобой.?— Он сел на своей койке. Я уже надел сапоги и теперь стоял возле кровати, совсем близко к его лицу. Постарался сказать как можно тише: —?Нет, мне нужно поговорить с Виктором. —?О чём? А я уже и забыл, каким он может быть занудой. —?Потом расскажу. Предотвращая все дальнейшие расспросы, я отвернулся и аккуратно обошёл стол. Приблизившись к немцам, тихо позвал: —?Виктор. С верхней полки раздалось шуршание. Освещение было совсем тусклым, я не мог даже рассмотреть его лица. Я предложил ему выйти покурить и, не дожидаясь ответа, направился к выходу. Шагнув на палубу, я вдохнул полной грудью солёный морской воздух. Ветер усилился, температура ощутимо понизилась. Я посмотрел наверх: небо было ясным и звёздным. Виктор подошёл и испуганно спросил на немецком: — Что случилось? Несмотря на кажущуюся резкость и грубость немецкого, я любил этот язык и всегда легко и с удовольствием переходил на него — благо уровень владения позволял. Я предложил Виктору сигареты и успокоил, что всё в порядке. Он заметно расслабился, прикурил от моей, выпустил струйку дыма в темноту. Я начал осторожно прощупывать почву, задавая вполне обычные, житейские вопросы. Он охотно отвечал. Мне нужна была любая информация, и я хотел расположить его к себе, чтобы впоследствии этим воспользоваться. У меня были намётки кое-какого плана. Пока об этом говорить было рано — я не знал, как дальше будут развиваться события. Однако обзавестись союзником уже сейчас было бы неплохо. Виктор казался весьма дружелюбным. Он отметил моё хорошее владение языком и берлинское произношение. А я открыл ему ?тайну?, что на самом деле родился и вырос в Берлине и очень хочу вернуться на свою историческую родину, только об этом никто не должен знать. Он даже воодушевился, признав во мне земляка, и сказал, что обязательно замолвит за меня словечко, когда мы встретимся с нужным человеком. Мы ещё немного поболтали о разном и, окончательно продрогнув, вернулись в каюту. Разуваясь и раздеваясь, чтобы устроиться спать, я чувствовал на спине прожигающий Лёнин взгляд и слышал его недовольное сопение, но ничего не сказал и даже не обернулся. У нас с ним ещё будет время поговорить. Устроившись поудобнее, я отвернулся к стене и сразу заснул.*** Проснулся я, когда в каюте уже было светло и я остался один. Наверное, первый раз за долгое время я хорошо выспался и мне не нужно было никуда спешить. Хоть совсем не вставай с кровати: заниматься на судне нам было, в принципе, нечем. Только валяться без толку уже не хотелось, да и примитивные человеческие потребности никто не отменял. Я встал, оделся, заправил кровать, посетил санузел и отправился искать своих товарищей. Они оба обнаружились на палубе. Лёнька усердно отжимался, а Григорий Иваныч развалился у борта на солнышке, прикрыв глаза пилоткой, и, кажется, дремал. Я расположился на лавке в тени рубки и вытащил сигареты.—?Доброе утро, спортсмен,?— обозначил я своё присутствие.Филатов никак не отреагировал — только, закончив отжимания и поднявшись, буркнул: ?Доброе?. Не взглянув на меня, он продолжил свои физические упражнения. Развороты корпуса, наклоны в стороны и поочередно к правой и левой ноге. Он был в одних штанах, с голым торсом. А я в очередной раз про себя отметил, насколько он возмужал. Он, кажется, ещё подрос. Грудь стала мощнее и шире, её уже покрывали тёмные волоски, переходящие в тонкую полоску на животе, между хорошо проступающих кубиков пресса. Руки стали рельефными, и видно было, как под кожей перекатываются мускулы. От усердия тело покрылось испариной, капельки пота блестели на солнце и, сдуваемые ветром, стекали вниз. Я рассматривал его открыто, не таясь. Следил взглядом за его движениями, любовался слегка покрасневшей от солнца гладкой кожей, покрывавшей красивое, атлетически сложенное мужское тело. —?Так и будешь пялиться? —?не выдержал Филатов. Остановился и, уперев руки в бока, посмотрел на меня злым взглядом. —?А чё, мешаю? —?Я опустил глаза и, чиркнув спичкой, прикурил сигарету. —?Мешаешь. Лёня отошёл чуть в сторону и повернулся ко мне спиной. Теперь взору предстали его подтянутая, круглая задница и мускулистые бёдра. Я лишь усмехнулся такому позёрству. Хотя, возможно, я действительно раздражал его своим вниманием. Он изменился, и я перестал его понимать. Когда мы были заняты каким-то общим делом, всё было как прежде: мы отлично гармонировали, предугадывая и совмещая действия друг друга. Идеальная боевая команда. Но, как только мы оставались наедине и нам не требовалось бежать кого-то убивать или спасать, между нами росло напряжение. Сейчас же нам предстояло находиться рядом, в замкнутом пространстве судна, достаточно долгое время. Сухогруз был огромный, но девяносто процентов пространства занимал непосредственно груз, состоящий из больших контейнеров. Трюмы тоже были забиты товаром. Свободными оставались только небольшая носовая палуба, надпалубная надстройка и корма. Кубрик для проживания матросов находился в носовой части. В надпалубной надстройке располагались рулевая рубка, каюты капитана, боцмана и старшего помощника. Непосредственно под рубкой было машинное отделение; чуть дальше — камбуз и каюта кока. Последнее жилое помещение занимали мы. Таковым было моё приблизительное представление об устройстве судна. Возможно, существовали ещё какие-то помещения, о которых мне было неизвестно. Я услышал звук приближающихся шагов. К нам из рубки по ступенькам спускался кто-то из команды, за ним шли знакомые немцы. — Добрый день, господа. Меня зовут Кристиан Борн, я старший помощник капитана,?— представился он по-немецки. Мы поднялись со своих мест, отвечая на приветствие. Дальше разговор пошёл о правилах поведения на судне. Нам предлагалось посменно помогать на камбузе, а ещё — поддерживать порядок в своей каюте и на кормовой палубе. Всё остальное время мы могли проводить как угодно, но с одним ограничением: дальше отведённой нам территории отлучаться никуда было нельзя. Нам запрещалось свободно перемещаться по судну без специального разрешения. Старпом также сообщил, что нам выдадут по два комплекта матроской формы, и объяснил, что в ней мы будем чувствовать себя удобнее и не станем вызывать подозрения в портах. Я поинтересовался режимом питания. Ответ был следующий: нам предоставляется трёхразовое питание, обращаться — непосредственно к коку. На этом инструктаж был окончен, и мы впятером отправились в каюту, переодеваться и за завтраком. После завтрака Филатов первым вызвался помогать на камбузе. Я вежливо промолчал, никак не отреагировав на его пронзительный взгляд. Григорий Иваныч смачно по-русски высказался, где он видел их кухню, и завалился на свою кровать. Когда Филатов ушёл, я предложил Хёргердту вместе подежурить вечером. Он радостно согласился. В обязанности нашего дежурства входили помывка овощей, чистка картошки, резка хлеба, а после приёмов пищи — мытьё посуды. Можно было приходить как по одному, так и вдвоём. Работы всем хватало. Зато всегда можно было стащить что-нибудь перекусить. После своей смены мы попрощались с коком и его помощником и направились наверх, подышать свежим воздухом и покурить. Удобно расположившись на деревянной лавке под рубкой, я спросил: —?Виктор, а чем ты занимался до войны? —?Я учился на врача, заканчивал последний курс в Майнцском университете, когда меня призвали на фронт в начале 1944 года. —?Почему же не пошёл служить в госпиталь? —?Диплом врача я так и не успел получить. А в сорок четвёртом дела на фронте были совсем плохи, фюреру нужны были солдаты больше, чем врачи. Я воевал в пехоте. Нас взяли в плен под Киевом и переправили в лагерь для военнопленных. Там я и провёл последние четыре года — пока ты меня не освободил. Я очень тебе благодарен. Он посмотрел на меня заискивающе, а я не нашёлся, что ему ответить, поэтому перевёл тему. —?Что планируешь делать в Аргентине? —?Я хочу вернуться домой, в Германию. —?Как? —?Мой отец — известный врач, он покинул Германию перед самым концом войны. Сейчас он находится где-то в Европе, а может, уже в Аргентине, я точно не знаю. Но у него есть связи с ?Красным Крестом?: за хорошие деньги они помогают бывшим немецким офицерам и военнопленным с документами. —?Эсэсовцам тоже? —?Всем, кто может заплатить. —??Хорошая? организация. —?Война окончена, теперь мы все — обычные гражданские люди. Ох, как мне хотелось ему возразить, что есть преступления, не имеющие срока давности, и виновные должны понести заслуженное наказание, — но сейчас мне нужны были его доверие и сотрудничество. И я, естественно, промолчал. А вслух сказал: —?Слушай, а сколько стоит такая услуга? У меня есть деньги, я могу заплатить. Мне нельзя возвращаться в Советский Союз, я хочу остаться в Аргентине или вернуться в Германию. —?Больше я ничего не знаю, но постараюсь тебе помочь. Нам бы только добраться до места в целости и сохранности. —?С этим можешь быть спокоен, я тебе помогу.?— Я по-дружески хлопнул его по плечу. —?Ну что, пошли спать? Мы вернулись в каюту, Виктор направился к своей кровати, а я зашёл в туалет. Но не успел я закрыть дверь, как её рывком распахнули. Злой Филатов толкнул меня в плечо и захлопнул дверь за своей спиной. Помещение санузла было слишком маленьким для двоих, но нам вполне хватило места. Лёня прижал меня спиной к стене и схватил за грудки. —?Ты что себе позволяешь? Что за шашни у тебя с этим фашистом? —?зашипел мне в лицо Филатов. —?Леонид, успокойся. Мы на задании.?— Я попытался усмирить его пыл, но, кажется, сделал только хуже. —?Вот именно, что мы на задании. А ты флиртуешь с фрицем у меня перед носом. Чего ты добиваешься? Чтобы я ревновал? Чтобы бегал за тобой? А сам даже поговорить со мной нормально не можешь. —?Ты совсем офонарел, Филатов? Я разведываю у него важную информацию для нашей будущей операции. —?Ну, и что ты разведал? Он что, настолько хорош? Лучше, чем я? Вот тут я уже не выдержал и вырвался из захвата, ударив его по рукам. Хотел ещё съездить по морде, но он меня опередил: схватил за запястья, прильнул всем телом и... впился поцелуем в мои губы. Такого поворота событий я точно не ожидал. Я словно весь оцепенел. А он прижался бедром к моему паху, захватил в плен мои губы и пытался кончиком языка проникнуть в рот. То, что я не отвечал, его даже не смущало. Но долго сопротивляться натиску я не смог — сам не заметил, как немного расслабился и ответил на поцелуй. Мы начали яростно целоваться, словно сражаясь. Я обнял его за плечи и притянул ближе; почувствовал его стояк и то, как он потёрся им о моё бедро. Первые секунды я был ошеломлён, но дальше на смену удивлению пришло узнавание. Его вкус, его запах, его тепло. Как давно это было — и как сильно я скучал по нему. Мой Лёнечка. Я думал, что больше никогда не узнаю его таким, не почувствую его так близко и так открыто. Я думал, что он изменился, стал взрослым, забыл обо мне. Но ничего не изменилось, он всё так же хотел меня, а я — его. Лёнина ладонь легла на мой пах и сжала член. А я, собрав всю силу воли, упёрся в его плечи и отстранил от себя. Поймал его взгляд, покачал головой. —?Почему? —?Не здесь же. Мы и так слишком долго закрыты вдвоём в туалете, это подозрительно. Немцы ещё не спят. И Калтыгин тоже. На слове ?немцы? Филатов сжал зубы, но упоминание командира его отрезвило. Он сразу сник и опустил взгляд, уже собираясь уйти, но я удержал его. —?Лёнь, у меня ничего нет с Виктором. Я правда пытаюсь выудить из него важную информацию. Не ревнуй.?— Я улыбнулся, глядя в его глаза, ещё раз быстро поцеловал и отпустил.А вот теперь — самое время принять душ.