chapter 5 (2/2)
– Я? Теперь нам надо расстаться? Она не будет делать аборт, – Славик тихо сглотнул. Послышались короткие гудки и ему вдруг стало больно, невыносимая боль, уничтожающая каждую клетку мозга, разрушающая островки памяти. Ничего не осталось. Он ежился от холода на балконе, леденящий душу ветер развевал его отросшие волосы, а губы, обкусанные в кровь, жгло от дешёвого коньяка, капли которого забирались прямо под сухую воспаленную кожу.
*** Слава улыбается сквозь слезы, когда видит его. Все тот же холодный взгляд зелёных глаз, тёмные, нахмуренные брови, сведенные к переносице, спутанные волосы. Только теперь это не его Глеб, больше не его. Тех чувств, что были больше нет, не осталось даже привязанности, только страх. Страх того, что их общее творение разрушилось, их карточный домик, отношения. Разлетелись к чертям, оставляя только воспоминания, которые грызут изнутри. Бабочки в животе будто умерли, в сердце ничего не ёкает, уши не краснеют и улыбаться не хочется. Хочется потушить окурок об руку, рыдать громко, чтобы обратить внимание на себя, ведь он так скучает. – Привет, – Младший вдыхает его запах, который ему так нравился раньше, а сейчас кажется слишком приторным, но даже несмотря на это, Слава старается задержать дыхание, чтобы он впечатался в память. В отеле холодно, поэтому Славик неловко кутается в кофту с глупым принтом.
– Прости меня, я не хотел, – а Глеб тихо смеётся, сдерживает ненависть, копит в себе, смотрит на Славика снизу вверх, подходя к нему вплотную. Не хотел, да. – Не оправдывайся, ты знаешь, что я этого не?переношу, – Он кладёт руку на молочную шею оппонента, а тот вмиг вздрагивает от неожиданности и смотрит испуганными глазами вверх, пока старший парень большим пальцем оглаживает выступающую венку. А потом начинает душить, по-зверски пялится, хочет уничтожить, пока Славик кашляет, скулит тихое пожалуйста, бьёт по плечам. Голубин останавливается, отходит, выдыхает больше досадно, чем с облегчением. И тогда он понимает, что случилось с мальчишкой, который сейчас прижался к стене. На шее остались синяки с багровыми полосами, глаза застилают слезы, которые он пытается скрыть, проморгаться, а штаны бесстыже обтягивают стояк. И Глеб вдруг осознает, что Слава просто хочет почувствовать себя обычным, что его нужно было, блять, защитить, а не разрушить. Парень хотел элементарной поддержки, объяснений что к чему, а получил ебучий кинк. Оставшись наедине, Слава думал, что все неправильно, что он сможет забыться, раствориться в ком-то другом ещё сильнее. А потом осознал. Осознал, что Глеб – его бессонница, его повод любить, его смысл жить. Понял это, когда было слишком поздно вернуть время назад.
– Мне, наверное, пора. Прости, малыш, –? это получается скорее на автомате, потому что Глеба будто током прошибает. Вообще не вовремя. Он разворачивается на пятках и уже собирается выходить, когда Слава хватает его. – Ты думаешь просто так получится уйти? Да, я виноват, но ты тоже, сука, не святой. Мне очень жаль, я скучаю, я еблан, но ты не лучше. Зачем ты опять портишь все? – Он повышает голос.
Глеб хочет заткнуть его, больше, конечно, хочет снова ударить, но вместо этого наваливается сверху, руки сразу запускает под футболку,? проникает языком в открытый рот, будто бы не замечая растерянности Славика, который неохотно отвечает. Голубин проводит языком по небу, до тёмных пятен перед глазами, кусает губы парня напротив, пока тот не начинает скулить в поцелуй. Воздуха катастрофически мало, но они не прерываются ни на мгновение. И, господи, младший млеет от того, что Фараон лапает его как грязную шлюху сейчас, что он буквально всем своим весом вдавливает его в шершавую стену отдельного номера. – Ребёнка своего будешь гомофобом растить? – Голубин стягивает с себя толстовку, запускает руку в волосы юноши, не тянет, перебирает в руках, слегка хватая, но потом снова отпускает и гладит, гладит его. Нежно, но с такими усилиями. Балконная дверь хлопает, пугая двоих парней и Михайлов приставляет палец к губам.
– Замолчи, – ему неприятно говорить об этом, поэтому он берет Глеба за руку и бежит в первую попавшуюся комнату, которая оказывается ванной. Видит на лице удивление и вымученно улыбается. А Глеб сам понимает. Привёз в Москву и всех своих харьковских друзей, и девушку. А перспектива того, что близкое окружение спалит тебя вот так вряд ли кому-то понравится. – Страшно, да? Уже чувствуешь, как твоя баба будет говорить всем подругам: ?Я вернулась в номер, а он кричит: "папочка, быстрее"?, – шёпотом пародирует Славину манеру говорить. Он снова ухмыляется, видит это выражение лица. Славик замирает, пялится, ртомхватает воздух и не может ничего ответить на столь язвительные реплики. Потому что он, блять, все отдаст, чтобы всегда видеть такого Глеба: без футболки, с расцветающими засосами на груди(которые, кстати, оставил не Слава, что обидно), уверенного в себе.
– Это не она, это Артур* и он скоро уйдёт, подож... – Голос хрипит, а он сам почти?стонет, когда Глеб приземляет его на стиральную машинку и прижимается, опять прижимается всем телом. Младший откидывает голову назад.
– Слав, Алина не могла до тебя дозвониться, она будет через полчаса. Это твоя толстовка? Блять, ты дома?, – молодой лорд прикладывает маленькую ладошку к своему рту и старается никак не реагировать на провокации Глеба. Провокации... Он в буквальном смысле запустил ему руку в штаны, просто для того, чтобы Михайлов спалился. Голубин не собирается останавливаться, начинает двигать рукой, а парень сидящий на стиральной машине невольно вскидывает бедра навстречу, кусая свою ладонь. Когда Глеб тихо шепчет: ?Давай, представь, как я оттрахаю тебя.?, хнычет и кивает в разные стороны. Глеб ускоряет движения рукой и почти доводит Славу до пика, когда начинается копошение в коридоре и входная дверь издаёт характерный звук.– Ты охуел?! Что ты возомнил о себе? Господи, да прекрати мне надрачивать, скоро Лиза вернётся, – Он отдышаться не может, краснеет до кончиков ушей, но снимает футболку, а Фараон хватает мальчишку, переворачивает так, что Слава грудью упирается в белый пластик стиральной машины, стягивает с него штаны. Глеб гладит его ягодицы через плотную ткань джоггеров, руки под резинку больше не запускает.
Через несколько минут младший недовольно шипит, упирается щекой в холодный голубой кафель, почти хнычет от того, как крепко парень сжимает егобёдра, синяки останутся. Слава слышит, как рвётся фольга, выгибается в спине сильнее, будто чёрная кошка на солнце, и, старается не думать о том, как он будет себя чувствовать, когда Глеб снова уйдёт. Холодные пальцы, смоченные одной лишь слюной проникают в него, а он тихо матерится, хотя знает, что во время секса с Голубиным этого делать нельзя - накажет. А Глеб знает, что у него близости давно не было. Знает, но все равно не пытается сделать все красиво и безболезненно. Мокрые ресницы Славочки подрагивают, а глаза закатываются сами собой, когда Глеб проталкивает пальцы чуть глубже. Больно, но приятно. Это та невыносимая грань, от которой в обморок можно упасть. И Слава бы упал, только он уже лежит и хватается за края машинки, почти не думает о том, как он сейчас выглядит.
Старший входит резко, сразу под нужным углом, от чего Михайлов практически воет, но останавливает его,пытается перевернуться. Глеб, как ты мог забыть, он же не любит так. Это же Слава, а не дешёвая шлюха на ночь. Глаза в глаза, рука в руке и гладить ты его должен, как сладкую девчонку. То, в чем он никогда не признается никому, ты знаешь, Глеб. Ноги парня он закидывает к себе за спину и продолжает двигаться, кусает тело, плюёт на то, что девушка увидит это, истерику закатит. Морти впивается отросшими ногтями со слезшим чёрным лаком в молочного цвета плечи, и подмахивает бедрами в такт Голубину.
Волосы, покрашенные в блонд дешёвой краской прилипают ко лбу, становятся рыжеватыми от влаги, а Голубин все равно запускает в них татуированную ладонь, оттягивает, а потом целует своего, теперь уже, бывшего парня. Не так, как должно быть сейчас, не грязно, не пошло, не липко. Целует, будто в первый и последний раз. Он пытается насладиться, прощается, ничего даже говорить не станет. Слава кончает с громким: ?Ах да, блять, папочка?, а потом просто остаётся сидеть на стиральной машине, поджимая под себя ноги, как обиженный ребенок, пока Глеб идёт к раковине и приводит себя в порядок.
*** Морти смотрит на себя в зеркало, грудь усыпана отметинами, переливающимися из жёлтого в бордовый, на шее остался красный след от ладони и несколько ссадин, губа раскусана в кровь. Он отходит подальше, картину дополняют тёмные круги во внутренней стороне бедра и то, как он хватается за поясницу, которая сейчас предательски ноет. Его будто били ногами, а не ебали целый час, ей Богу. Он разбит внутри, снаружи, на телефоне, который выпал из кармана джоггеров трещина. Улыбается, чувствует, как от этого печёт разъебанная губа, но улыбается, пока по щекам текут горячие солёные дорожки. Сука.