Летопись девятая. (2/2)
- Государю пожалуется он на меня! – усмехался Скуратов. – Ишь чего возомнил! Так ежели хочешь знать, то это сам царь-батюшка приказал тебя в полон взять и об измене расспросить.
- Врешь, мерзкая собака! – закричал Фёдор и начал вырываться ещё пуще. – Не мог государь так со мной поступить! Твои это всё козни! Желаешь быть поближе к царю, вот и наклеветал на меня, паскудник!- Ведите его, ребята, в мою особую светлицу, - отдал Малюта наказ опричникам. – А то уж больно разговорился изменник.Опричники потащили Басманова в подвал, где его уже ждали все инструменты Скуратова. Малюта с важным видом шёл сзади, скалясь во весь рот и предвкушая веселье.Вместе с Фёдором были арестованы и его отец с братом. Алексей Данилович и Пётр не вынесли мучений и признались на второй день во всём, что им вверялось в вину. Казнили их тоже быстро: им отрубили головы, а тела, как полагается, бросили псам и воронам. Варвара Васильевна с детьми тоже попала в опалу и не выходила из своего терема, страшась за свою судьбу и жизнь сыновей.
Фёдор же оказался не так прост, как его отец и старший брат. Малюта пытал его всеми возможными способами: прижигал калёными щипцами, растягивал на дыбе, подвешивал на цепях над огнём, поливал студёной водой на морозе, вырывал ногти на руках и ногах, просто плетьми бил, но так и не смог получить от него признания в измене. Басманов только нагло ухмылялся в лицо мучителю своему и еле шевелил потрескавшимися губами:- Не виновен я, Гришка. Хоть что со мной делай, но не предавал я государя…Так и запытал бы Скуратов Фёдора до смерти, да царь наказал пока живым его оставить. А ежели Малюта перестарается, то сам распробует каково это - медленно умирать от невыносимых мук.
Басманова морили голодом и жаждой, давая в сутки только краюху чёрствого хлеба да плошку воды. Он часто терял сознание от боли и недоедания, и в эти моменты ему казалось, что он уже на небесах. Но его обдавали ведром воды, и всё начиналось заново.
Дни сменялись днями, а жизнь бывшего царского любимца превратилась в кромешный ад, где не было места ни дню, ни ночи, только тьма густилась вокруг него. На исходе десятых суток Фёдор, ощущая, что силы оставляют его, промычал тихо:- Исповедаться хочу…Малюта от его слов сам чуть не упал без чувств, понимая, что кончина Басманова равносильна его погибели.- Кому ж исповедаться хочешь, батюшка? – Скуратов со страху даже стал с ним повежливее.- Государю исповедуюсь… Только ему всю правду расскажу… А других не зови… - отозвался Фёдор и впал в беспамятство.Малюта сей же час кинулся к Ивану Васильевичу и повалился тому в ноги.- Прости, царь-надёжа, холопа своего неразумного, - запричитал Скуратов. – Не смог выполнить твою волю. Не повели казнить, ибо не умышленно я убил Фёдора.- Прямо-таки и убил?! – воскликнул Грозный. – Я же заповедовал тебе его живым до казни оставить!- Нет, живой он пока ещё, но еле дышит. Боюсь, к утру преставится. Сказал, что исповедаться хочет. Только, говорит, государю всё расскажу, а другим - нет, - доложил Малюта.
Перо в руке царя дрогнуло, и Иван Васильевич молвил:- Ну так приведи его ко мне, раз он хочет признаться.
Скуратов мигом вернулся в темницу, приказал опричникам отвязать Фёдора от стены и растормошить его. Те так и сделали. Через несколько мгновений Басманов очухался на скользком холодном полу. Его подняли и кое-как помыли, избавляя от засохшей крови и грязи. После обрядили в грубые холщовые, но чистые, одежды и спровадили к государю.
Шёл Фёдор тяжело, едва переступая босыми ногами и превозмогая жуткую боль. Суставы его были вывернуты, и он едва держал равновесие. Один из опричников подхватил Басманова, когда он чуть не упал, и помог ему дойти до царских покоев.Иван Васильевич смерил хмурым взглядом замученного Фёдора, который буквально висел на опричнике, и кивнул в сторону лавки. Опричник посадил Басманова и неслышно удалился.
Царь присел подле прежнего любовника и вгляделся в него. Фёдор смотрел кротко и виновато, но в его очах не было злобы или ненависти, что немало удивило Ивана Васильевича. Это был всё ещё его Фёдор, только весь в синяках и кровоподтёках. Исхудавший, истомлённый, истерзанный, но всё тот же кравчий, который спас его когда-то от яда, который насмехался над иезуитом, который плясал в женском летнике и с маской Макоши на пиру и который так беззаветно отдавался ему по ночам.- Мне сказали, ты исповедаться желаешь, - первым прервал молчание Грозный.
- Да, государь… - Фёдор замолк, чувствуя в горле комок, но вскоре продолжил. – Хочу лишь тебе одному поведать о грехах своих, ибо виновен я лишь в одном: любовью своей бесстыдной к тебе…- Ну говори, - откликнулся царь, одновременно желая и страшась его исповеди.Басманов вздохнул и принялся вещать:- Случилось это годов пять или шесть назад, уже и не припомню, государь, всё в голове перемешалось. Пропал у тебя ещё тогда платок великой княгини Елены Глинской, что ты на память себе оставил. Да вот не пропал он у тебя, а я выкрал его, чтоб обряд провести…- Ты?! – изумился царь.- Я, государь. Я тот вор, что лишил тебя единственной памяти о матери твоей, - подтвердил Фёдор, без стыда взирая Ивану Васильевичу прямо в очи. – Нужен платок был тогда, чтоб колдунья одна приворожила тебя ко мне. Уже в ту пору я был не хозяин чувствам моим…- Так ты колдун?! Решил меня извести, ведьмовское отродье?! – закричал царь вне себя от гнева и вскочил.- Нет, государь, не извести, - попробовал улыбнуться Басманов и, несмотря на немочь, вцепился тонкими пальцами в одеяние царское. – Зачем же мне губить тебя, свет мой, коли я дышать на тебя боюсь. Я всегда желал тебе только здравия и многие лета. А умрёшь ты, так и мне незачем жить на белом свете. Ради тебя я в опричнину попросился, чтобы быть ближе к тебе, ради тебя людей губил. Ради тебя оклеветал я Морозова, Серебряного и Оболенского-Овчинина, на мне их кровь и кровь Вяземского и Елены Дмитриевны. Хотелось мне, чтоб ты только на меня смотрел и глаз своих не отводил, ибо ревность жгла меня изнутри, а сказать тебе об этом духу не хватало.- И чего же ты хочешь от меня теперь?! – спросил Иван Васильевич, испепеляя Фёдора взором. – Желаешь, чтобы я жизнь тебе сохранил после этого?!Басманов мотнул головой.- Не мне жизнь, а детям. Молю тебя, государь всемилостивейший, не погуби детей моих. Они же ведь ещё несмышлёныши и ни в чём не виноваты. Это я! Я душегуб и кровопийца, я смерти достоин, а не они! Григорий известил меня, что отца и брата уж псы сожрали, да вороньё склевало. Пусть, не держу зла за это, буде царю моему так угодно. Со мной делай, что хочешь, но Петю и Ваню помилуй.На мгновение царю показалось, что в глазах Фёдора блеснули слёзы.- А за себя чего не просишь, али не хочешь жить? – голос Ивана Васильевича стал мягче, но очи его всё ещё метали молнии.- Зачем мне жизнь без тебя, государь мой? Ты же не внемлешь словам раба своего и не простишь его за воровство, волшбу и поклёп. Ты же больше не взглянешь на меня, как на любимца своего, и не поцелуешь. Знал я, что обязательно приму от тебя смерть свою, уж такова судьба моя. А посему отпусти мне грехи мои, государь. Прошу, прости ты меня и не таи зла. Я ж ведь впервые за долгое время правду говорю. Поведал тебе, и как-то легче стало, - спокойно ответил Басманов, словно не боялся ни виселицы, ни плахи, ни кипящего котла.- Грехи тебе отпустить?! Хочешь, чтоб я простил тебя за все твои злодеяния?! – прогремел царь и вырвал из его рук одежду свою. – Нет, Федя, не видать тебе моего прощения! На том свете у господина своего, дьявола, будешь прощения просить! А на этом свете ты ещё помучаешься! Уж я тебе устрою такие страдания, что тюрьма Малюты покажется тебе Эдемом!Фёдор стал бледнее прежнего от его жестоких слов. Он пал ниц перед царём и яро заголосил что было силы:- Не казни детей, государь! Только ты да они для меня дороже жизни! Прости им, что они от семени моего появились на свет, но не убивай их! Неповинны дети в преступлениях моих! Меня одного предай суду! Меня хоть на ремни порежь или кожу с живого сдери, но не трогай сыновей! Государь, заклинаю тебя Господом Богом и пречистыми угодниками, не бери греха на душу, не взыщи с малолетних за их отца! Я и так скоро умру, возьми мою душу, но их не касайся!Басманов в нервном припадке обнял ноги Ивана Васильевича и содрогался в рыданиях. Царь кликнул опричникам, и те тут же явились.
- Уведите его… - повелел Грозный и отвернулся.Опричники без труда подняли Фёдора и поволокли назад в темницу. Долго ещё в галереях раздавались вопли Басманова с мольбой пожалеть Петра и Ивана. А когда смолкли его причитания, царь подошёл к образам, перекрестился и обратился к иконам, словно к живым людям:- Да за что ж мне, Господи, мытарства такие? Неужто сердце моё окаменело и не сможет простить того, кто, несмотря ни на что, дорог мне?..