Последовательность 1. Добро пожаловать в Константинополь (2/2)

Колин не знал, сколько времени прошло, но когда окончательно стемнело и звезды ярче засияли на небе, он засобирался обратно, так и не достигнув пристани. Однообразие улиц, которые он выбирал, путало и пугало. И все же Колин отметил примерное направление, ориентируясь по крыше Большого Базара. Он обходил рынок стороной, стараясь постоянно держать в поле видимости его купола, мелькавшие между домами, надеясь в скором времени вернуться назад. В противном случае, если он все же заплутает, братьям Шоу придется самим искать его по всему городу вместе с караульными.

Хоть Колин и не был уверен, что выбрал правильный путь, он умудрялся находить особое очарование, следуя в одиночестве по практически пустынным ночным переулкам, освещенным рыжими языками пламени промасленных факелов и развешанными на площадях фонариками.

Побродив еще некоторое время и ощущая подступающую нервозность, Колин наконец заметил над крышами домов подсвеченную факелами верхушку колонны и поспешил туда. Он с облегчением узнал бурую порфировую колонну, увитую железными скобами, и каменные стены дома, где они с Шоу остановились. Но стоило лишь Колину сделать с десяток шагов, как он заметил на соседней улице приближающийся патрульный отряд.

Беспричинное нехорошее предчувствие охватило его. Колин спешно обогнул площадь кружным путем, чтобы янычары не обратили на него внимание. Но на этом вечерние приключения не закончились — едва он переступил порог, как получил нагоняй от Генри, решившего, что тот пропал с концами.

На следующий день тоска взяла даже Лэнгдона, а деятельный Генри буквально лез на стену. Сами они дом не покидали и никуда на этот раз не отпустили Колина, полагая, что уж на третьи сутки Тарик почтит их своим присутствием и сообщит, когда султан примет их.

Рассудив, что вызвать во дворец их могу в любой момент, а выглядеть при дворе следует подобающе, Генри распорядился, чтобы слуга натаскал в покои горячей воды. Ловя свое отражение в металлическом зеркале и орудуя острым лезвием, Колин по европейской моде начисто соскреб с лица щетину, чтобы не походить на ?немытого варвара?, как охарактеризовал его внешность Лэнгдон.После обеда Генри настоял вновь пересмотреть бумаги, обсудить аргументы, которые должны склонить Баязида к согласию, но спустя несколько часов Лэнгдон не выдержал. Он сгреб все документы и унес к себе в спальню, подобрав пару крепких выражений, общая суть которых была такова — если они не прекратят, то он сильно усомнится в необходимости этого мира.Волнение старшего Шоу было легко объяснимо, ответственность за исход путешествия лежала целиком и полностью на нем, а дело по-прежнему стояло на месте. Он слонялся по дому, метался, словно загнанный зверь. Часом позже он со скуки устроился в тени галереи атриума, прихватив с собой меч, чтобы подточить лезвие, и время от времени с ухмылкой ловил на себе заинтересованные взгляды лучника.

Даже за высокими каменными стенами Генри не чувствовал себя спокойно, зная, что к ним приставлены османские солдаты. Он держал при себе оружие не столько для личной безопасности, сколько потому, что из всех троих с мечом умел обращаться только он. А раз так, то сохранность брата и Колина лежала полностью на его плечах.— Оставь его, — посоветовал Лэнгдон, когда Колин поделился с ним своим беспокойством за Генри.

Они сидели на пестрых, расшитых восточным узором подушках в большой комнате на первом этаже, и младший Шоу учил его правилам алькерка.

— Генри не выносит сочувствия, — продолжил умудренный опытом брат. — Всем будет только лучше, если он побудет наедине с собой, пока не остынет. Лично я не желаю попасться под руку, чтобы стать тем несчастным, на ком Генри сорвется. И тебе не советую.

Колин ничего не ответил. Какие бы противоположные эмоции он не испытывал относительно их затянувшегося ожидания, но в одном с Лэнгдоном был согласен — обратить против себя неуемную энергию Генри ему совершенно не хотелось.

Неведение тяготило и Колина, но больше потому, что сейчас он не мог себе позволить выйти за порог. Вместо того, чтобы узнавать новый город, пронизанный многовековой историей, окунуться в неповторимую атмосферу Константинополя, прикоснуться к чему-то величественному, он был вынужден сидеть в четырех стенах в компании братьев.

К вечеру Тарик так и не явился.***Сумерки расползались по узким улочкам Константинополя, подворотням и городским тупикам непроглядным мраком. Луна, ярче и массивнее, чем на венгерском небе, походила на монету серебра высшей пробы. За такую в городе можно заполучить отменный ужин и чистую комнату с мягкой периной, а не матрас, набитый сеном, со снующими по нему блохами. Пока Колин путешествовал по Европе, ему не единожды приходилось ночевать в подобных трактирах.

Расположившись в светлой общей комнате, Колин лениво наблюдал в окно, как на чернильном небе все ярче проступали звезды, наливаясь потусторонним сиянием. Генри бездумно листал написанные на незнакомом ему языке книги, найденные в доме, а Лэнгдон за вином вслух предавался философским и пространным размышлениям.

— Генри, плесни-ка мне еще вина, — добродушно и весело указал Лэнгдон.

— Я рыцарь, а не кравчий, — одернул его старший брат, — думай, что говоришь. Иногда мне кажется, что король согласился взять тебя послом по двум причинами — либо ты настолько болтлив, что и чертям зубы заговоришь, не то, что османам, либо потеря будет невелика, если вместо переговоров султан велит снять твою голову с плеч.

Вместо ответа Лэнгдон пьяно рассмеялся, и Колин не сумел сдержать улыбку. Генри был слишком прямолинеен и колюч, чтобы смолчать, а Лэнгдон слишком незлобив, чтобы принимать всерьез нравоучения старшего брата. В самом начале их перепалки настораживали Колина, пока не понял, что это обычная манера их общения, смирился и бросил беспокоиться, что те крепко рассорятся в ущерб их миссии.

— Все рыцари такие зануды или только тебя Господь обделил чувством юмора? — буднично спросил Лэнгдон, неловко поднявшись с набросанных на ложе подушек, и подлил себе из кувшина вина. Из его кубка выплеснулась пара капель рубинового вина. Генри не ответил, пропустив колкость мимо ушей, пролистывая очередную книгу.

Погрузившись в мысли, Колин не сразу расслышал стук в дверь, лишь когда до него донесся голос Генри:

— Какого черта там принесло?

До этого момента стража не беспокоила их, патрулируя парадный вход. Константинополь (или как теперь многие местные называли его ?stanbul) был местом новым и неизведанным. Сложно подумать, кто мог прийти в столь поздний час. Ночным гостем мог оказаться кто угодно, но уж точно не Тарик. Или все же…

Генри не стал ждать слугу. Поднявшись с подушек, он прошел из гостиной в вестибюль, остальные последовали за ним.— Кто там? — грубо спросил Генри и стиснул в ладони эфес меча. Он так и не расстался со своим оружием и легкой походной сбруей.. С улицы послышалась приглушенная турецкая речь. Он недоуменно обернулся, ища взглядом Колина, и вопросительно вздернул бровь.

— Дары от Его Светлейшего султана Баязида, — перевел тот.

— Дары? — оживился Лэнгдон, удобнее перехватив кубок. — Как это щедро со стороны султана! Впусти человека, Генри.

— Эти дары могут быть и не от султана, — предостерег старший брат. — Мы не знаем наверняка.

— Брось, Генри. Караульные Тарика не пропустили бы невесть кого, — фыркнул Лэнгдон.

Старший Шоу нахмурился, по-прежнему держа ладонь на рукояти, но отпер замок и распахнул дверь.

— Jó estét, — холодно поприветствовал Генри, осматривая гостей. — Что вам угодно?

Перед ним стоял янычар в компании бородатого мужчины крепкого телосложения. Правой рукой тот прижимал к себе корпус уда, похожего на венгерскую лютню.

— Это всего-навсего менестрель, братец, — просиял Лэнгдон. Разомлевшее от выпитого вина сознание с живым интересом откликнулось на идею скрасить скучный вечер музыкой.

— Музыка? Это дар султана? — нахмурился Генри и ослабил хват на мече.

Колин, оправив тонкую рубаху, решительно вышел вперед, ступая по густому ворсу ковра, и приблизился к двери.

— Господа хотят знать, какие дары султан послал для них, — по-турецки объяснил он гостям.

— А-а-а, — поняв вопрос, менестрель широко и довольно заулыбался, с поклоном отступая. Вперед из темноты вышла закутанная в ткани с головы до пят фигура, так что видно было лишь густо подведенные кохлем глаза.

— Девушка? — грозно маяча на пороге и не пропуская никого в дом, неодобрительно спросил Генри. Высокий и крепкий — вид он имел довольно устрашающий.

— Девушка, — нетерпеливо повторил Лэнгдон. — Вероятно, танцовщица.

— Rakkase, — с воодушевлением подхватил менестрель, судя по всему поняв Лэнгдона, и закивал.

— Генри, не загораживай проход, дай им пройти.

Недовольно фыркнув, Генри нехотя подчинился и отступил в сторону, так как не мог придумать достойной причины не пустить гостей. Ведь если их сопровождал янычар султана — значит угрозы не было.

Переняв инициативу на себя, Лэнгдон чуть склонил голову, приветствуя девушку, и широким жестом пригласил ночных визитеров войти. Янычар остался на улице вместе с остальной стражей.

Подхватив кувшин с вином, Лэнгдон подозвал слугу, чтобы тот перенес угощения в атриум, и повел гостей вглубь дома. К тому моменту шустрый и исполнительный слуга уже успел для удобства покрыть громоздкими подушками широкие скамьи. С этих лож открывался отличный вид на выложенную каменными плитами площадку, посреди которой мелодично журчал фонтан.

Выйдя во двор, менестрель снова угловато и, резко выдыхая согласные, залопотал по-османски.

— Вы видели когда-нибудь сады Истанбула ночью? — перевел Колин, когда пламенная раскатистая речь закончилась. — В сумерках, когда последние лучи солнца скрываются на горизонте, в садах Константинополя распускаются благоухающие ночные цветы, волнуя глаз и чувства до самого рассвета.

— Bu ?i?eklerden birinin sultan güzelli?i sizi keyifle sunuyor, — вновь заулыбался менестрель, указав на свою спутницу рукой.

— Красотой одного из этих цветов султан предлагает насладиться вам, — медленно закончил Колин, не сводя глаз с девушки.

Деловито поправив в ножнах меч, Генри уточнил:

— ?Сад? — это эвфемизм борделя? — По нему было видно, что это грубое замечание прозвучало не из праздного любопытства, а чтобы побольнее задеть и разрушить момент.

— Генри, ты ханжа, — закатил глаза Лэнгдон.

Завороженно наблюдая за облаченной в накидку девушкой, Колин резко вздрогнул, когда Лэнгдон подошел вплотную, хлопнув его по плечу:

— Спасибо, Колин, ты нам очень помог.

Бросив на девушку быстрый осторожный взгляд через плечо статного Генри, Колин утвердительно кивнул. Наконец и проявились неравноправные отношения между ним и Шоу. Колин никогда не высказывал упреков касательно удобств, о которых вещал Лэнгдон, чем только еще пуще раздражал старшего брата. Пусть быт и его тяготы в пути они делили вместе, но Колин не относился к числу господ, и когда дело коснулось утех — он опустился на ступень ниже, став простым переводчиком.

Скрывшись в спальне, Колин услышал песню уда, отрывчатую, словно внезапные раскаты грома — менестель перебирал струны, желая убедиться, что инструмент не расстроен.

Одиночество тяготило Колина, пока Лэнгдон и Генри наслаждались благосклонностью султана в уплату за затянувшееся ожидание. Колин неприкаянно слонялся по комнате, и в конечном итоге любопытство взяло верх. Прильнув к окну, ведущему во внутренний двор, он чуть приоткрыл створку, выглядывая наружу. Девушка стояла в центре площадки и без стеснения распутывала узлы на тесьмах, будто не находилась сейчас рядом с тремя мужчинами.

Колин услышал восхищенный вздох Лэнгдона, когда rakkase (как назвал ее османский менестрель), наконец, сняла с себя плотную темную накидку, скрывающую тело. Едва ткань упала на землю, донеслась утробная, завораживающая музыка, которую бородатый менестрель, устроившись на свободной скамье, извлекал из уда. Прежде Колину не приходилось видеть подобное развлечение, пусть он и много путешествовал. Пристроив локти на подоконник, он решил, что не будет ничего дурного в том, чтобы подглядеть.

Тихо, чтобы не скрипнули петли, он распахнул створки настежь, впуская в спальню прохладу и чарующие звуки. В унисон пронзительной песне струн звенели монеты. Колин высунул голову на улицу меж деревянным ставнями, чтобы лучше видеть.

Он затаил дыхание. Время от времени менестрель отвлекался от струн, выстукивая мерную барабанную дробь по корпусу уда, и тело девушки молниеносно откликалось на звуки, подчиняясь мелодии, словно змея, заговоренная факиром. Ее черные как арабская ночь волосы, забранные на затылке в замысловатую прическу, но свободно отпущенные у шеи, рассыпались по плечам под плавные, тягучие движения, когда она прогибалась в спине.

Ноги ее были облачены в пышные золотистые шаровары, но даже они не могли скрыть четкие, выверенные движения, не позволяли усомниться в физическом совершенстве. Верх был затянут в глухой лиф с пышными рукавами, пряча спину, руки до самых запястий и грудь. Как догадался Колин — от сальных взглядов иноземцев. Лицо же закрывала тонкая вуаль из легкой полупрозрачной ткани, оставляя на виду лишь глаза.

Некоторое время Колин мог наблюдать за ней только со спины, пока девушка бренчала поясом, украшенным монетами, — все внимание rakkase было сосредоточено на Лэнгдоне и Генри, возлежавших на подушках. Менестрель играл все более замысловатую мелодию, и девушка следовала за ритмом, танцуя животом, соблазнительно водя бедрами и причудливо рассекая воздух руками. Она перетекала из позы в позу с грацией хищника, подкрадывающегося к жертве.

Мелодия, наконец, ускорилась, и танцовщица быстро закружила на месте, сливаясь в яркое пятно; локти, кисти мелькали, пока она вихрем выплясывала на месте, походя на многорукую индусскую богиню. Длинные волосы пышно топорщились, блестели украшающими их цепочками, и Колин не смог бы оторвать глаз, даже если бы к его горлу сейчас приставили клинок.

Охваченный буйством ритма, менестрель невнятно подпевал своей мелодии, водя плечами и покачивая в такт головой. Он словно сам готов был пуститься в пляс вместе со своей спутницей, и Колин поймал себя на мысли, что и его тело, будто заговоренное, жаждет поддаться зову музыки.

Внезапно все стихло. И ему показалось, что и он тоже застыл в этом мгновении, точно течение времени стало вязким как патока.

Колин вздрогнул, мотнув головой и прогоняя наваждение, когда внутренний двор огласили резкие и громкие хлопки Лэнгдона. Захмелевший и улыбчивый, он походил на ликующего ребенка, которого привела в восторг подаренная игрушка. Генри держался спокойнее, но даже он, принципиальный и собранный, казался расслабившимся. Колин даже подумал, что это мог быть какой-то дурман, чтобы усыпить их бдительность. Но и сам он поддался чарам, а в его комнате не было жаровни или курительницы, способной усыпить разум тлеющими ядовитыми травами.

Решив, что танец окончен и Шоу могут заметить его, Колин попятился назад. Отойдя к кровати, он медленно сел и вновь уставился в сторону окна, словно до сих пор мог видеть происходящее внизу.

— Генри, ты оставайся... — кашлянул внизу Лэнгдон, — отдохни, послушай музыку. Говорят, ночью Константинополь удивителен, — продолжил он, и Колин тихо хмыкнул себе под нос, прекрасно понимая, на что тот намекал и что за этим последует. — А я... Я пока пообщаюсь с этим прекрасным южным цветком.

— Передайте султану нашу искреннюю благодарность, — добавил Лэнгдон, и через минуту Колин услышал, как хлопнула дверь.