Привычка (2/2)

Сето ставит корзинку на рабочий стол, на самый его край, чтобы капли дождя из близ располагающегося окна как бы ненароком касались яблок. Тогда запах ощущается яснее, тогда и сама корзинка словно оживает, затягивает свои старые раны.

Кано ставит свечку на прикроватную тумбочку, прямо на заранее пронесённую тарелочку, совсем рядом с Кидо. Он медленно зажигает её, со второго раза, а после ещё минуту просто стоит и смотрит на робкий лепесток пламени, который несёт с собой совсем неощутимые тепло, свет и запах лаванды.

Кидо тогда уже сидит на кровати, подобрав под себя ноги и накинув на себя край одеяла. Она сидит с лёгкой улыбкой на губах и смотрит ласково-ласково, без утайки. Ведь сегодня - ночь откровений, в такую ночь нельзя прятаться. У них у всех привычка в такие ночи быть совсем открытыми друг для друга, точно детские книжки, которые прочесть не составит никакого труда. И в этом вся прелесть - читать по лицам друг друга всё то, что иногда сказать не хватает мужества.

?Спасибо, что пришли, сегодня мне это было нужно??Обнимите меня сегодня, ладно???Давайте сегодня будем держаться за руки??

И они послушно внемлют каждой просьбе; внимательно-внимательно смотрят на лица напротив и кивают молча, потому что в такие ночи никаких слов не надо. Они и так ведь всё понимают.

Кано и Сето мнутся секунду, а потом залезают на кровать Кидо, скидывают с ног тёплые тапочки и жмурятся лишь на мгновение - когда Кидо лёгким движением рук накрывает их троих тонким белым куполом, который теперь ограничивает весь их мир на одну ночь. А когда открывают глаза - снова оказываются в детстве, когда их маленькая личная вселенная (в которой слышно барабанную дробь капель дождя по стеклу, когда шелестящий гром и пелена ливня прямо за тонким стеклом пушают уже совсем чуть-чуть и где пахнет яблоками и сиренью) была способна вместить в себя всё то, что давали ей потерянные, испуганные, но не лишившиеся надежды дети.

Сегодня они крепко сжимают руки друг друга и сидят так, под одеялом, коротко и совсем тихо переговариваясь. Эти разговоры пусты, но очень-очень нужны, потому что они - часть их маленькой традиции, такой родной и абсолютно важной.

Теперь, когда сверкает молния, Кидо отсчитывает несколько секунд с закрытыми глазами. Она больше не вздрагивает от каждого удара грома, хотя внутри у неё что-то неприятно сжимается - остатки старых страхов пытаются взять верх, но их останавливают уже по-взрослому широкие ладони Кано и Сето, которые мягко закрывают уши Кидо и шепчут чуть громче, чем за всю остальную ночь. Кидо чувствует их тепло и легко улыбается, потому что её страхи растворяются в этой поддержке, в этих ласковых прикосновениях.

Теперь, когда за окном льёт непроглядная стена ливня, Сето чуть опускает голову вниз, словно бы молясь кому-то. Он больше не дрожит, глядя прямо перед собой, хотя пальцы его не слушаются немного и гнутся плохо, как от холода. Но это не важно, потому что его руки крепко и так аккуратно держали ладони тех, кто ни за что не позволили бы Сето так просто снова уйти в воду с головой. И эта поддержка Сето расслабляет и обнадёживает, потому что он чувствует, что не одинок. И никогда больше не будет.

Теперь, когда свечка вдруг потухает и её запах растворяется, а яблоки перестают спасать, Кано лишь придвигается к Кидо и Сето ближе. Он больше не замирает на одном месте и вовсе не выглядит потерянным, как когда-то давно, хотя перед его мысленным взором всё равно иногда всплывают старые-старые картинки-воспоминания. Но их тут же отгоняют тёплые ладони, которые касаются щёк и словно бы окутывают всего-всего Кано запахом их мыла с ванилью, которое они используют теперь. Он едва щурит свои кошачьи глаза, перехватывает чужие ладони и подносит к себе ближе.

А тонкое девичье запястье он совсем невесомо целует.

И это всё, такое мелкое и важное, вошло в их привычку. Каждое прикосновение, каждое действие - без него никак, иначе это будет уже совсем не то, совсем другое и даже чужое. И они втроём не позволят ничему поменяться - они слишком дорожат такими ночами, слишком дорожат их маленькими традициями, потому что это именно то, что спасло их когда-то; то, что не позволило разбиться окончательно.

И они пронесут это с собой до самого конца.