Etwas totet meine Leute (1/1)

апрель, 1941Берлин Примчавшись, как чёрт на помеле, после военного совещания у фюрера, в Главное управление имперской безопасности, Генрих Гиммлер ворвался в кабинет начальника РСХА, едва ли не с порога заявив: —?В Ставке напугались, что назначили не того, и поспешили свалить все разборки на вас, Райни. —?Типичное поведение военного командования,?— хладнокровно поддержал его Рейнхард Гейдрих. —?Что на этот раз? —?У них проблемы с командиром одного из подразделений вермахта, которое размещается в Румынии. Рейхсвер боится прибегать к карательным мероприятиям в отношении населения на территории нашего союзника. Вместе с тем они не уверены, что речь не идёт о партизанской деятельности. Ещё более они не уверены в благонадёжности офицера, поставленного командовать заставой. Он долгое время отказывался от вступления в партию, хотя неоднократно показывал себя как человек удивительной стойкости ещё в годы Великой войны, и… и вот сейчас он присылает это. Льдистые глаза Гейдриха лишь на секунду обращаются к скудной информации, напечатанной на листе с грифом ?совершенно секретно?, мгновением позже он напрямую набирает телефонный номер, и меряющий комнату своими небольшими шагами Гиммлер слышит его тихое: —?Прямо сейчас, бригадефюрер. Да, его тоже с собой возьмите. —?Гейдрих кладёт трубку, и, пожав плечами, отвечает приподнятой правой брови Гиммлера на неозвученный вопрос: —?Дело передаётся под мой контроль, я так понимаю, ну, а подобного рода разбирательства?— это по ведомству Мюллера. —?Меня смущает формулировка. —?Гиммлер, перестав бегать, останавливается напротив стола главы РСХА. —?Шифровка отправлена военным, бывалым и опытным, знающим, что бумага пройдёт множество инстанций. Слово ?убивать? подразумевает человека, совершающего убийство. Убивает всегда ?кто-то?, а не… Я пришлю к вам Люцигера, пожалуй,?— неожиданно решает рейхсфюрер. Продолжая смотреть на лист бумаги, где приводится расшифровка короткого сообщения от начальника проблемной заставы: апрель 1941,Перевал Дину, Румыния Радист вздрагивает и шарахается от входа, когда по ступеням лестницы стекает огромная тень. Он даже не думает хвататься за автомат?— ведь все здесь уже знают что автоматы против этогобессильны. Впрочем, нынче у радистов счастливый день, не иначе?— заглянул лишь начальник заставы. Спустился, спотыкаясь, на нетвёрдых ногах по грубым пятисотлетним ступеням, опасно качнулся на последней, поймал равновесие, точнее, ближайшую стену. Пьяный в хлам, как и все они в этой дьявольской крепости по вечерам. Гауптштурмфюрер Клаус Ворманн весь день думал о необходимости отправить радиограмму руководству?— но просто не мог себя заставить коротко, чётко и ёмко сформулировать свои утихающие с рассветом страхи. Однако, когда солнце уходило за остроконечные хребты, утягивая за собой свои тёплые лучики, а мир вокруг привычно серел и коричневел (в этой местности, казалось, существует всего два цвета, и само оно?— состоит только из гранита горных отрогов и суглинка холмов и утёсов)… когда солнце уходило, страх?— тяжёлый, душный, отупляющий?— падал на голову откуда-то сверхус башни конечнои единственное, на что никогда ничего ранее не боявшийся вермахтский капитан Клаус Ворманн оказывался способен?— это подливать себе дрожащей рукой. Раз за разом наполняя стакан, пока не доводил себя до истинно животного состояния, в котором уже не мог ни соображать, ни фантазировать. Потому что никогда в жизни ему не было так страшно, как сейчас. В этой проклятой или прОклятой крепости, все стены которой?— как снаружи, так и изнутри?— были буквально утыканы крестами. —?П…п…прдвай. —?Клаус вяло машет рукой перед носом радиста, вытаращившегося на начальство после прочтения всего двух коротеньких строчек, написанных прыгающим почерком на клочке бумаги, где Ворманн накорябал немецкие буквы, пока ещё мог это делать. —?Прдвай быстро. Или рстрляю. За змну. Расстрел за измену радиста не пугал?— напротив, солдат сильно подозревал что тем самым капитан оказал бы ему огромную услугу. Проявил бы высшую степень гуманизма. Но он послушно отбивает шифровку, кивает уходящему капитану, и, вытащив из-под деревянной скамеечки початую бутыль шнапса, пьёт из горлышка до тех пор, пока не вырубается. Рано утром тьма неохотно уползает со двора крепости, прячась по потаённым углам и закоулкам, и зловеще похихикивает там, бормоча что-то на ныне несуществующем языке. В мрачных серых стенах раздаются уже обычные по утрам вопли ужаса, когда на одном из постов находят очередное растерзанное тело ночного часового. Клаус Ворманн привычно блюёт в окно толстой струёй козьего молока, к которому безуспешно пытается каждый день себя приучить, дабы легче избавляться от похмелья?— нет, в принципе оно действует, молоко-то, просто идеально прочищая желудок?— до горечи, до спазмов. Солнце встаёт над высокими стенами замка, и прячущаяся от его лучей тьма рычит и свирепо огрызается на него. Сквозь лёгкий туман проглядывает крохотная деревня, на зелёных склонах холмов появляются те самые козы, и Ворманна скручивает очередной спазм. Комендант форпоста, где выбрало базироваться подразделение регулярной армии Рейха, отступает на негнущихся ногах от окна, оттирая рукавом рот, и стеклянными глазами смотрит на невыносимой красоты пейзаж Трансильванских Альп. Направляя его сюда, ему сказали, что это место такой красоты, что он захочет остаться там навсегда. Ворманн думает, что сегодня он сунет ствол пистолета в рот, нажмёт на крючок, и действительно?— останется тут навсегда. Когда до его слуха нежданно-негаданно доносится рёв моторов немецкой техники. Не трудясь запахнуть на себе китель, под которым у него только грязно-белая майка, разболтанной походкой шпаны он выходит встречать новоприбывших, и за десяток шагов теряет свой статус командира, утекающий от него к приехавшему эсэсовскому майору. Штурмбаннфюрер Эрик Кэмпфер, похожий на выведенную в лаборатории путём искусственной селекции идеальную версию идеального арийца, молодой, красивый, и, несомненно, обладающий самым скотским характером, который прямо-таки прописан на породистой физиономии, морщит нос на сверкающие металлом крестов древние стены. —?Я так и думал,?— цедит он. И меряет взглядом Ворманна. И Ворманн отстранёно думает?— если сейчас дать по зубам этой холёной гестаповской сволочи, может, получится выбраться из этой каменной ловушки?! Ну или может его по-быстрому пристрелят вон те автоматчики в эсэсовской форме. Ворманн, увы, знает Эрика Кэмпфера, а тот знает его. Всей радости в этой ситуации для Ворманна?— то, что смерть Эрика будет так же ужасна, как и его собственная. —?Ваша шифровка получена,?— говорит Эрик. И так кривит губы, как будто вот-вот тоже начнёт блевать. Вот только он?— не начнёт. Ворманн готов ручаться. Красивая эсэсовская сволочь не позволит так легко и просто покинуть своё тело ничему, что в него попало. Ни скудному завтраку, принятому по пути из Варшавы. Ни крепкому, твёрдому члену, принятому в рот или зад. С тем же рвением, с которым он преодолевает ступени карьерной лестницы, взбираясь всё выше и выше, Эрик Кэмпфер сосёт, добиваясь, чтобы всё выше и выше звучал голос партнёра, которого он сводит с ума своими упругими губами, вёртким языком и гибкой мускулатурой гортани. И ровно так же?— выше и выше, он, стоя на четвереньках, насаживается на трахающий его в задницу член?— каким бы большим и толстым он ни был. —?Ну принимайте командование гарнизоном,?— вяло машет рукой Ворманн,?— точнее, тем, что от него осталось… Исподтишка наблюдает, как перекашивается от отвращения физиономия эсэсовца, как ломаются правильные линии тонких черт бледного лица. А вот когда штурмбаннфюреру Кэмпферу спускают в рот, он не кривится, совсем нет, и не морщится, а лишь прикрывает глаза, облизывая свои обильно облитые спермой губы, приникает этими блядски покрасневшими губами с чётким контуром к набухшей головке чужого члена, продолжающего выстреливать молочно-жемчужными вязкими струями на щёки и волосы красавчика-майора. Ворманн дёргает кадыком, и вдруг, чуть порозовев, отступает назад. Эрика Кэмпфера последние лет семь, должно быть, мечтали отодрать многие, но тому, при всей его сучести, хватало ума и проницательности, чтобы выбрать среди этих мечтающих тех, от кого и правда мог быть прок. Что ж, попробуй предложить отсосать той твари, что придёт за тобой ночью?— думает Ворманн. И при мысли, что это может произойти уже сегодня, внезапно испытывает… Это не сожаление. Это досада. —?Какого хуя СС? —?безнадёжно спрашивает Ворманн, и снова машет рукой. —?Это чисто армейские дела… при чём тут Охранные Отряды?! —?Вас забыли спросить,?— огрызается Эрик, с кислым видом оглядываясь по сторонам. И Ворманн неожиданно понимает, что Эрик Кэмпфер и сам далеко не в восторге от этого назначения, однозначно воспринимая его как ссылку. Ну да, ну да. Что бы он тут забыл, на этом диком, продуваемом всеми ветрами трансильванском перевале, где тёмное время суток составляет две трети от этих самых суток, где только камень, суглинок, редкие клочки зелени, на которых крестьяне из одной-единственной крошечной деревушки пасут своих ёбаных (во всех смыслах) коз, да смешные байки про русских партизан, которые миф куда более сказочный, чем легенды о вам… Ворманн прикусывает губу. До крови. До крови?— днём, днём можно. Партизанов тут не было последние лет сто. А то и двести. Никаких. Русских?— тем более. Это?— настоящие сказки. Не то что те истории, которые в этой местности принято рассказывать ближе к ночи. Сунув руки в карманы галифе, перекатываясь с пятки на носок, и начиная улыбаться всё шире и гаже, Ворманн смотрит на становящегося всё более и более несчастным Эрика Кэмпфера. Э, нет. Нет, нет, и нет. Эрик Кэмпфер всё более убито зыркает на древние стены и вяло таскающихся по двору солдат вовсе не потому, что его угнетает мысль быть здесь. Его угнетает, что он не может быть в каком-то другом, гораздо более привлекательном для него месте. Ведь так, верно?! Этот амбициозный сукин сын наверняка ждал назначения на какую-то должность-мечту, некое вожделенное место, очередная ступенька, на которую он уже готовился запрыгнуть с присущим ему изяществом и грациозностью (быстрыми взлягами ноги спихнув попутно с близ расположенных ступенек занимающих их соперников). —?Кому ж ты не дал, что тебя выслали сюда… —?бормочет Ворманн себе под нос, но так, чтобы Эрик услышал. Эрик слышит. И бледнеет от бешенства. —?Ваша шифровка,?— шипит он,?— была получена. И вызвала глубокое недоумение у руководства. Меня отправили прояснить обстановку… перед тем, как я направлюсь в Плоешти. Что и требовалось доказать. Он уже копытом землю роет, готовый скакать во весь опор комендантствовать плоештинским концлагерем. А его пуляют сюда, в жопу Карпатских гор. Ворманн задумчиво жуёт губами, почти беззлобно глазея на закипающего майора. Рассеянно представляя, как тот вот так же яростно сверкает глазами, когда Ворманн ставит его на колени и заставляет открыть рот. О, Ворманн так хорошо оттрахал бы этот рот, что Кэмпфер потом бы ещё неделю ходил с припухшими губами и саднящей глоткой, разговаривая сиплым шёпотом. Ворманн вгонял бы ему по самые яйца, шлёпая ими об идеально гладенькое майорово личико. На которое потом бы с наслаждением кончил, залив тугой струёй накопившейся за всё время вынужденного воздержания спермы?— залил бы от спадающей на лоб непослушной, вечно выбивающейся из причёски прядки волос до блядского, презрительно кривящегося рта. И вбился бы снова в этот рот, сливая Эрику прямо в горло, чтобы тот сосал и глотал, снова сосал, и снова сглатывал. Штурмбаннфюреру Эрику Кэмпферу это бы точно понравилось. Ворманн поспешно отворачивается, запахивает на себе китель. Ещё бы тут не демонстрировать этой эсэсовской сволочи свой нежданный стояк. А вставший, как всё нипочём, член и не думает терять твёрдость?— ноет, и трётся о грубую ткань военного белья. Смешно. Капитан заставы сейчас побежит дрочить, представляя, как ебёт приехавшее новоназначенное начальство.* * *апрель 1941,Варшава, Польша —?Штурмбаннфюрер! Звонкий окрик разносится по двору, автоматчики с нескрываемым неодобрением смотрят на несущегося с неподобающей для офицера СС прытью блондина в расхристанной шинели, оставленный им спутник?— невысокий и худощавый шатен в гражданском усиленно делает вид ?я не с ним, нет-нет, не подумайте?. Эрик Кэмпфер с недоумением оборачивается. Напрягает память. У блондинчика с круглым детским лицом и круглыми голубыми глазами счастливая улыбка на лице. Такие улыбки бывают у слабоумных идиотов. Пускающих слюни и газы за общим обеденным столом. У слабоумных идиотов, или у маньяков в период обострения. Память на что-то намекает, но… Эрик мысленно хватается за голову. Невольно обращаясь взглядом к сосредоточенно изучающему веточку липы шатену, который совершенно точно не ботаник, а состоящий в том же самом майорском звании глава отдела контрразведки гестапо. —?Я помню вас,?— сознаётся Эрик, пока его руку трясут со всем энтузиазмом молодости и служебного рвения. Он помнит, ага. Орден Чёрного Солнца, отдел ?А?, и личный офицер Генриха Гиммлера. ?Вы имеете в виду?— офицер для личных поручений рейхсфюрера???— переспросил тогда Эрик, на него взглянули с недоумением и повторили ?личный офицер рейхсфюрера?. И понимайте это как хотите в меру своей испорченности. —?Вас направляют в Плоешти,?— добил личный офицер. Хотя откуда бы ему знать. С другой стороны?— а с чего бы ему не знать. У него ещё и этот ушлый контрразведчик в приятелях. —?Точно так. —?Возьмите. В руку Эрика ложится какой-то значок. Он тяжёлый, увесистый, приятно оттягивает руку, и… дарит ощущение защищённости, почему-то. —?Что это? —?Эрик озадаченно изучает символ в виде креста на трапециевидном металлическом поле. А ведь это… серебро? Ну нет, совершенно неприлично принимать такой подарок, это слишком дорого, а они с личным офицером даже не приятели (да и не хотелось бы ими быть). Такой внушительный кусок серебра?— нет, это просто недопусти… —?Платина. Это платина,?— прибивает его блондинчик, и разводит руками, с извиняющимся видом добавляя:?— Легенды врут. Не боятся они серебра. И чеснока не боятся. Насчёт круга ничего не скажу?— я никогда не рисковал доверить свою жизнь рисунку мелом. Эрик смотрит на прикидывающегося непричастным гестаповца под липами. Апрель, в Берлине сейчас прекрасная погода. Там тоже липы. Но… Наверное, варшавские липы и правда особо интересны в это время года. —?Спасибо,?— говорит он с чувством и пожимает на прощание ладонь блондинистого чёрта из ?Аненербэ?. В конце концов не каждый день тебя одаривают кусками платины. —?Привезите мне сувенир! —?кричит всё так же звонко ему вслед блондинчик. —?Какой,?— не оборачиваясь, и лишь ускоряя шаг, спрашивает Эрик. —?Лучше всего?— горсть его земли. Ага. Какой земли, кого?— ?его?, не важно, надо срочно обещать. —?Обязательно! —?И не теряйте мой подарок! Когда вам станет особенно тяжело, просто подержите его в руках!* * *апрель 1941,Перевал Дину, Румыния —?Вы,?— подчёркнуто вежливо спрашивает Эрик,?— именно данный текст хотели передать? М-да,?— глубокомысленно думает Клаус,?— а вот когда этого жрать станут, я хочу присутствовать лично. И кто-то за левым плечом глумливо хихикает и шепчет, что: бойся своих желаний, господь может услышать их, а у него оччччень специфическое чувство юмора. Клаус вздрагивает, ведёт плечом, косится себе за спину, но, конечно, никого там не видит. Наверное, предвестник белой горячки приходил зондировать почву. —?Так вы,?— терпеливо повторяет Эрик,?— действительно именно… Господь, это ж надо, какой зануда. —?Вы женаты, майор? —?вдруг выпаливает Клаус неожиданно даже для себя. Эрик, поперхнувшись, вытаращивается на него с неподдельным изумлением. —?Нет,?— отвечает он, наконец, резко,?— и не понимаю, какое это… Но Клаус уже обычным своим жестом машет рукой, и, развернувшись, отправляется вразвалочку ко входу в замок. Очередным взмахом руки приглашая дорогих гостей последовать за ним. И бурча себе под нос что-то про то, что вот как же повезло какой-то бабе.* * * Эрик устал. Он хочет есть, спать, а прежде всего?— умыться от дорожной пыли. А ещё он как можно скорее хочет в Плоешти. Командовать своим лагерем, быть самому себе начальником, и нарабатывать новые очки. Ибо Германия сейчас бежит марафон в сапогах-скороходах, навёрстывает упущенное за послевоенные годы, компенсирует потерянное при заключении грабительских мирных договоров и соглашений, и за один год проходит в своём развитии сколько, сколько другие страны за десяток-другой лет. То же и с карьерой. Надо гнать, гнать, гнать. А тут блядь свалилось на голову заданьице. Из-за того, что какое-то чмо не может с грёбаными партизанами разобраться. Здесь делов-то два пальца обоссать, любой мальчишка бы разобрался, как действовать надо. —?Ты, ты, ты и вы, да, вы,?— круто развернувшись на каблуках, командует Эрик, расправляя плечи и вздёргивая подбородок,?— за мной, в деревню. Возглавляя свой маленький, но страшный карательный отряд, он стремительно покидает дворовую площадь замка, и отправляется по каменному мосту к крошечному поселению.* * * Дни сливаются в чередование смертей с одним и тем же счётом: два-пять, два-пять, два-пять. Ночью неведомое нечто загрызает теперь уже по два человека в замке, днём расстрельная команда Эрика Кэмпфера убивает пять заложников из деревни. Клаус Ворманн с отстранённым интересом думает о том, что будет, когда деревенька просто закончится. Хотя возможно к тому времени закончатся и они в этом блядском замке. Лицо Кэмпфера с каждым днём вытягивается всё сильнее, а во взгляде начинает проскальзывать отчаяние. Хуй тебе, а не Плоешти,?— без малейшего злорадства мрачно думает Клаус. Хороший такой, увесистый хуй. Который тебе будут регулярно загонять в том мухосранске, куда тебя сошлют после провала этой миссии. Если ты конечно останешься жив, что очень и очень сомнительно. Но такому заносчивому и гордому мудаку как ты ещё неизвестно что хуже?— когда тебе оторвёт голову неведомая хуйня, что приходит ночью, или… Или когда тебя той же ночью ебут против твоего желания. Клаус никак не может найти старика-смотрителя с сыновьями. Александру не был враждебен к нему, и, пусть уклончиво, но отвечал на вопросы. Хотя конечно едва ли он будет так же лоялен теперь, после ежедневных расстрелов его односельчан?— сразу по приезду Эрик Кэмпфер, не стряхнув дорожной пыли с сапог, сходу расстрелял первых подвернувшихся под руку, объявив, что так теперь будет повторяться до тех пор, пока жители не выдадут злоумышляющих партизан и их тайные тропы. Теми тайными тропами могли уйти и последние из рода Приглядывающих за крепостью. Во всяком случае, их больше нет, а деревенские притворяются что не понимают вопросов Клауса. Возможно, разговорить непонимающих сумел бы Эрик. Предварительно расстреляв половину. Вы понимаете?— эти брутальные методы работы гестапо.* * * За несколько дней Эрик Кэмпфер постарел на несколько лет, осунулся, обзавёлся тёмными кругами под глазами, впавшими щеками как у одного из тех, лагерем кем он собирается заведовать, и на его лице появилось выражение загнанности. Ночами он не спит, а отважно шныряет по замку, то проверяя выставленные посты, то исследуя помещения?— от подвалов до башни. Он несколько раз спотыкался на лестницах, и летал с них вниз, пересчитывая ступеньки всеми костями, оступившись в темноте?— а ночная тьма здесь имеет отвратительное свойство концентрироваться, и удивительную способность глушить свет. Электрические же приборы здесь обретают?— тоже, удивительным образом,?— свойство внезапно ломаться, подведённые к генератору кабели вдруг и беспричинно выходят из строя, в фонарях гаснут только что поставленные ранее не использовавшиеся батареи, лампочки самопроизвольно лопаются. Однажды Кэмпферу приспичило полезть по приставной лестнице на верхнюю площадку в башне, куда пребывающая в аварийном состоянии винтовая лестница не доходила парой обрушившихся пролётов. Что уж там майору в темноте примерещилось или прислышалось?— осталось неизвестным. Суть в том, что приставная лестница, конечно же, упала, и Эрик остался один на один с тишиной, изолированный ото всех в самой высокой точке крепости. Фонарик, разумеется, незамедлительно погас, и Эрик до самого утра сидел в темноте, периодически пытаясь кричать то в окно?— что при силе воющего на этой высоте ветра было совершенно бесполезно, то свесившись вниз головой с площадки?— в башню. Что тоже не имело смысла?— высота башни съедала звук. Да и заслышь солдаты ночью что-то, доносящееся из башни?— они бы ни за что и шага к ней не сделали. Клаус привычно напился до беспамятства, вырубившись до рассвета, и помочь новому командиру заставы было просто некому. Приставной лестницы, к слову, так потом и не нашли?— она загадочно исчезла без следа, штурмбаннфюрера снимали при помощи системы закреплённых тросов. Само собой, в процессе проведения спасательной операции несколько креплений вылетело из стен, и спасаемый рухнул вниз, на камни ближайшей к нему лестничной площадки. Клаус тогда закрыл глаза, чтобы не видеть медленно растекающейся под виском упавшего лужицы крови, и начал считать до десяти с конца. На ?четыре? жертва своей неосмотрительности и их неосторожности что-то там себе под нос промычала ругательное, и спросила, неужели ни одна скотина не догадается помочь ему подняться. Клаус начинает считать, что офицеры СС и впрямь сделаны из какого-то особого арийского генетического материала. Эрик Кэмпфер теперь ходит, щеголяя синяками и свежей повязкой на разбитой голове, и Клаус глубокомысленно заключает, что эсэсовцу это даже неизъяснимым образом идёт. Придаёт мужественности. Ни одной жизни эти инспекции, правда, всё равно за всё время не спасают. Нечто, с издевательской изобретательностью пресекающее все попытки Эрика воспрепятствовать убийствам солдат, похоже, только пришло в восторг от их противостояния. Оно откровенно глумится над штурмбаннфюрером Кэмпфером, видимо, находя для себя некое развлечение в нём, и играя с ним. В своём стиле. В первую же ночь эсэсовцев в замке оно, решив, видимо, что двое?— это в два раза лучше, чем один, перешло на двойной счёт, и с тех пор дисциплинированно убивает по одному солдату вермахта и одному эсэсовцу. В ту же самую первую ночь, когда Эрик, облаяв Клауса, и обвинив его в безынициативности, трусости, пораженческой позиции и безволии, ушёл обыскивать замок, оно сделало подарок новому начальнику заставы, складировав у его двери мертвецов. Неведомым образом перетащив их из закрытого подвала, где их хранили на леднике. Клаусу Ворманну приходится признать, что его надежды в скором времени трагично потерять выскочку-штурмбаннфюрера с треском провалились: то, что убивает по ночам солдат вермахта и эсэсманнов, явно и неприкрыто выделяет среди всех Эрика Кэмпфера. И откровенно флиртует с ним, пусть и в своей грубоватой манере.* * * —?Эт что. —?Эрик Кэмпфер стоит перед надписью во всю стену, но смотрит упорно в пол. Клаус сосредоточенно жуёт губами. —?Кажется, это русский,?— наконец разрождается версией он. —?Похоже на русские буквы. —?Вы знаете русский? —?Никак нет, штурмбаннфюрер. Крутанувшись на каблуках?— а это у него получается очень очень лихо и красиво?— Кэмпфер начинает выяснять, был ли сегодня в замке кто посторонний. Путём оперативных следственных мероприятий удаётся выяснить, что к мосту приносила, как и каждый день, козье молоко одна из деревенских бабок. Бабку отыскивают и притаскивают к преступной надписи, но, хоть и ни бельмеса в немецком, бабка яростно отрицает свою причастность?— многословно, взахлёб, и абсолютно непонятно, ибо знатоков румынского здесь не то чтобы много, и самый продвинутый из них?— Клаус Ворманн. —?Да не грамотная она,?— наконец, теряя терпение, говорит он невнятно из-за сигареты во рту. —?Они тут вообще все неграмотные. —?Как это?! —?поражается Эрик. —?Просто. Отец Фондеску, здешний поп, единственный умеет читать и писать. Ещё Александру, и его сыновья, вероятно. Но о них Клаус упоминать не хочет. Следующим кандидатом на притаскивание, надо полагать, должен стать несчастный священник. Но в замок приволакивают неизвестного Клаусу молодого человека. —?Ваша работа. —?Эрик указывает на стену, не то спрашивая, не то утверждая. Притащенный, одетый в чёрный поповский балахон и украшенный повешенным на шею крестом, не раздумывая, бухается на колени, и воет в голос. —?Не его,?— переводит Клаус,?— он не знает, что это за язык. Брови Эрика сдвигаются. —?Расстрелять,?— коротко распоряжается он, переходя на привычные методы решения вопросов, и воют в один голос уже оба: священник и бабка. Священник, впрочем, не иначе как словив божественное озарение, принимается тараторить. —?Говорит, это не известный ему алфавит,?— пожимает плечами Клаус. —?Не современный точно. У него есть знакомый, профессор, что уже приезжал сюда изучать замок. Можно попробовать узнать у него. Он осекается. Очередной пируэт на каблуках. Эрик вцепляется глазами в лицо Клауса. —?Где этот профессор?! Ответ священника не нравится им обоим.* * * Пока Эрик пытается скопировать надпись со стены в свой блокнот, Клаус от греха подальше спроваживает из крепости бабку и священника. —?А где отец Фондеску? —?спрашивает он по дороге, и услышанное его обескураживает. ?Александру просил показать ему старую тропу, что шла когда-то по склонам Карпат с той стороны; они ушли вчетвером: отец Фондеску, Александру, и оба его сына, и мы не видали их больше??— молодой священник указывает на мрачные склоны Карпатских гор, и Клауса передёргивает. Солнце почти село, и Клаусу вовсе не улыбается возвращаться в замок по темноте, идти через огромный, наполненный причудливыми тенями двор, слушая невнятные шепотки со всех сторон, и, поспешно распрощавшись, он только что не бегом отправляется назад. —?Что это могло бы значить? —?требовательно произносит Эрик, кивая на надпись, когда Клаус снова входит в зал. И Клаус бурчит себе под нос ?признание в любви, конечно же, что ж ещё-то?. —?Что? —?ледяным тоном переспрашивает Эрик, и Клаус, не трудясь убрать издёвку из голоса, делится версией: —?Может быть, русские партизаны написали нам сообщение на древне-славянском?.. Эрик одаривает его таким взглядом, что Клаус на полном серьёзе начинает рассматривать возможность наличия василисков в роду Кэмпферов.* * * Ночью Клаус просыпается по непонятной причине?— нет, не из-за воплей ужаса умирающих солдат, не из-за криков отчаяния тех, кто нашёл очередное обезображенное тело. Он кладёт руку на холодный камень стены и, почувствовав явственную отдачу, убеждается что ему не почудилось. Какое-то сотрясение. Он просто вдребодан пьян, наверное, именно поэтому он берёт фонарь и обречённо отправляется на поиски источника этого сотрясения. Долго искать не приходится?— снизу доносится размеренный тупой звук сильных ударов. Он идёт от одного из подвалов, тех, что они ещё так и не успели, или не смогли открыть. Да. Стоя наверху, Клаус смотрит на ведущую вниз, к толстенной старой двери, лестницу. Что-то бухает и бахает в неё с той стороны. Как будто нечто рвётся оттуда на волю. Отравленный алкоголем мозг очень трудно заставить думать. Но Клаусу удаётся. Он думает: что-то убивает в замке каждую ночь. Оно уже на свободе. А то?— которое в подвале?— оно только пытается выбраться. Он выдыхает. Сглатывает вязкую слюну. И спускается. —?Именем Господа! —?Клаус знает эту фразу из фильмов про оживших мертвецов, колдунов, упырей, и одержимых демонами. —?Именем господа, приказываю: назовись, кто… —?Да ёбанный ты ж в рот, Ворманн! —?взвывает с той стороны знакомый голос. И когда Клаус, вцепившись в закреплённые кованные дужки, едва не родив от усилия, пока тянет створки, всё же открывает чёртову дверь, Эрик Кэмпфер в прямом смысле сваливается ему на руки. Какое-то время царит полная тишина. Эрик сидит на корточках, привалившись к стене, закрыв лицо ладонями. —?Я блядь полночи уже там блажу,?— глухо говорит он наконец из-под ладоней. —?Какая блядь сука захлопнула двери после того как я туда спустился?! —?Наверное, русские партизаны,?— автоматически отзывается Клаус.____________________*Das Kastell (нем.)?— замок, крепость (буквально)аналог английскому The Keep и русскому Застава*Etwas t?tet meine Leute (нем.)?— что-то убивает моих людей