Глава пятая (1/1)

Горный хребет Джебель-Бахра, год 1172. Всадник неторопливо ехал по узкой тропе, не глядя по сторонам?— ведь на что ему было смотреть, если с одной стороны была пропасть, а с другой?— отвесная скала? —?и даже беспечно посвистывая на ходу. На голове у него красовался ослепительно-белый тюрбан, таким же белым и расшитым золотом был его длинный халат, а из-за широкого красного кушака на поясе виднелась пара изогнутых рукоятей. Одна принадлежала сабле в богато украшенных ножнах, вторая?— традиционному кинжалу, которым убивали слуги Старца Горы. У них было много имен. Одни называли их исмаилитами*, другие, чуть более конкретно, низаритами*, но самым известным именем было жуткое, похожее на шорох зыбучих песков и шипение змеи, ?хашишийа?. Одни говорили, что членов секты называют так от того, что они одурманивают себя и других гашишем, другие, более сведущие в сарацинских языках, объясняли такое название тем, что в глазах других магометан секта была сродни безродным рабам и черни. Но и последний слуга, и величайший правитель произносил их название с одинаковым содроганием в голосе. Не имело значения, употребляли воины Старца Горы гашиш или нет. Куда страшнее было то, что они могли лишить жизни кого угодно и где угодно. От них нельзя было спрятаться ни за высокими стенами, ни за глубокими морями, они пересекали любые, даже самые немыслимые расстояния, меняли обличия, притворяясь сарацинскими купцами, христианскими монахами, безродными конюхами и благородными рыцарями, и рано или поздно всё равно настигали свою жертву. Их жуткому шипящему ?хашишийа? суждено было навсегда остаться в языке христиан, превратившись в имя для всех наемных убийц, наносивших смертельный удар при помощи хитрости, а не в честном бою. Ассасины. И теперь один из них неторопливо ехал по горной тропе, возвращаясь из самого сердца христианского королевства с вестями для своего господина и учителя. Старец Горы послал к королю Иерусалима не какого-нибудь безродного фидаи*, годившегося лишь на то, чтобы убить и умереть, а соратника из числа наиболее приближенных. Разумного и хитрого, умевшего складно говорить и до того запутавшего короля своими речами, что тот, казалось, и в самом деле принял обещания ассасинов за чистую монету. Посланник Старца Горы заверил Амори, что весь их орден откажется от веры в Аллаха и перейдет в христианство, чтобы служить интересам короля Иерусалима, и сделает это при всего лишь одном условии. Если их избавят от необходимости выплачивать ежегодную дань, которую уже ровно два десятилетия взимали с ассасинов Бедные рыцари Храма Соломона. И потому рыцарь-тамплиер Готье дю Мениль, притаившийся в расщелине скалы на несколько футов выше подъезжающего ассасина, усмотрел в бело-красном облачении посланника тонкую насмешку над его Орденом. Старец Горы бросал им вызов, говоря, что не боится и ни во что не ставит храмовников. Раз даже об освобождении от дани он просил не сам Орден, а короля Иерусалима. Всадник неторопливо вытащил из седельной сумки бурдюк?— не иначе, как с вином, про исмаилитов говорили, будто они, в отличие от других мусульман, не соблюдают предписания не пить спиртное?— и сделал большой глоток, запрокинув голову. Он уже был на расстоянии полета стрелы, но Готье знал, что второй попытки у него не будет и в случае промаха придется сойтись с ассасином в ближнем бою, а потому терпеливо ждал, пока тот подъедет поближе. Всадник вновь начал беспечно насвистывать. Привыкшие настигать жертв всегда и везде, самих себя ассасины считали неуязвимыми. Кто же осмелится выступить против секты не знающих жалости убийц, от которых не было спасения? Готье вскинул заранее взведенный арбалет, прицелился быстро, но уверенно, как делал уже сотни раз и знал, что не промахнется, и нажал на спусковой рычаг. Ассасин дернулся в седле, услышав характерный для сорвавшейся в полет стрелы свист, и та вонзилась ему в грудь. Всадник дернулся еще раз, кашлянул, забрызгав ворот своего халата багровым каплями, еще одно красное пятно начало медленно расплываться вокруг древка стрелы, и ассасин повалился из седла, повиснув головой вниз. Его лошадь всхрапнула, зарыскала, лишившись управлявшей ею твердой руки, и остановилась через несколько шагов. Готье закинул тяжелый арбалет на плечо и спрыгнул вниз. Прошел, постоянно оглядываясь, к неподвижно висящему ассасину, осторожно, готовый к внезапному ответному удару, убедился, что всадник и в самом деле мертв, после чего вытащил его из седла и одним ударом меча отсек голову в белом тюрбане. Обыскивать седельные сумки рыцарь не стал?— он убивал не ради наживы?— и хлестнул лошадь ассасина по крупу, заставив ее недовольно заржать и с места перейти на бодрую рысь, с которой та и скрылась среди скал. Готье проводил ее взглядом, вытер лезвие меча о халат ассасина и, продолжая постоянно оглядываться на случай появления других убийц, направился к собственному коню, оставленному далеко впереди на тропе. Возвращаясь уже верхом, он еще раз посмотрел на лежащее на тропе обезглавленное тело и довольно усмехнулся. Старец Горы считал, что тамплиеры проглотят его оскорбление, побоявшись окружавшей ассасинов жуткой славы. Теперь он хорошенько задумается, а стоит ли бросать вызов тем, кто сам убивал без страха и малейшего сомнения посланников Старца к королю.*** Крепостная стена Иерусалима возвышалась впереди неприступной каменной громадой, казавшейся кипенно-белой на фоне затянутого тяжелыми тучами неба. В Святой Земле было лишь два времени года?— долгое изнуряюще-жаркое лето и короткая дождливая зима, о приближении которой и свидетельствовала скрывавшая небо до самого горизонта свинцово-серая пелена, грозившая в любое мгновение прорваться ливнем. Паломники и торговцы, заполонившие собой весь широкий тракт так, что между их лошадьми, осликами и повозками не проскользнула бы даже мышь, торопились как можно скорее попасть в город, поэтому у западных ворот, называемых Вратами Давида, возникло столпотворение. Бернар, впрочем, в Святой Град не торопился. У него не было там иных дел, кроме как представить ко двору подросшую дочь, впервые въезжавшую в город в качестве невесты, и уж тем более у него не было желания выслушивать сплетни об очередной ссоре короля с тамплиерами. Три года назад Амори удалось добиться своего, и в августе 1169 года Великим Магистром тамплиеров стал Филипп де Милли, поначалу сдерживавший гордецов вроде Одо де Сент-Амана. Но ликование Его Величества было недолгим. Де Милли быстро утомила такая тяжелая и, на взгляд Бернара, непосильная для него ноша, и уже через два года он оставил пост Великого магистра, пожелав вернуться на службу к королю. Гордец де Сент-Аман не возразил даже для приличия, чем изрядно разозлил Амори, который и без того был недоволен таким решением давнего друга. Но опалы де Милли избежал, даже когда стало известно, что тамплиеры, не тратя времени попусту и не дав королю опомниться, созвали капитул и выбрали новым Магистром проклятого де Сент-Амана. Амори был слишком занят нападениями сарацин, чтобы разбираться еще и с мятежным Орденом. Племянник Ширкуха, ставший поначалу лишь визирем Египта, всего через год сверг фатимидского халифа, объявил, что власть над халифатом перешла к правившей из Багдада династии Аббасидов, и немедленно начал военные действия против королевства христиан. Бернар поначалу посчитал, что визирь будет мало на что способен без своего покойного дяди, но не прошло и полугода, как он был вынужден признать, что новый правитель Египта оказался отнюдь не вспыльчивым юнцом, а разумным мужчиной и опытным полководцем. Тот нападал на христиан, словно прячущаяся в высокой траве кобра, невидимая и неслышимая до самого броска. Атаковал крепость Дорон на южной границе королевства, но когда Амори бросился туда вместе с гарнизоном тамплиеров с Газы, визирь уже снял осаду и стремительно захватил саму Газу. И вновь исчез, чтобы появиться у портового города Айлу и лишить христиан выхода к Красному морю. Амори метался из одного конца королевства в другой, посылал послов, даже сам ездил в Константинополь, прося помощи у византийского императора. Поездка стоила жизни его другу Филиппу де Милли, скончавшемуся, так и не добравшись до города, короли Запада не отвечали на призывы из Святой Земли, а Мануил Комнин наобещал Амори золотые горы, но что-то подсказывало Бернару, что своих обещаний император не исполнит. Амори же тем временем проклинал прячущегося на границе с Египтом врага, призывая на его голову громы, молнии и казни Египетские, а тот продолжал изводить короля своими вылазками. Как по одиночке, так и в союзе с надвигавшимися с севера Зангидами. Сарацины видели в египетском визире главного защитника их веры, за что прозвали Салах ад-Дином, а то, как порой называл его Амори, Бернар не повторил бы даже в присутствии солдатни, не то что при королевском дворе. —?Я достану этого проклятого сарацина из-под земли! И надену его голову на копье, как сам он смеет надевать на нее головы моих рыцарей! —?ярился король, но в действительности сделать с Салах ад-Дином ничего не мог. Теперь и совсем не сведущие в государственных делах начинали понимать, что грядет буря. Даже всегда веселая и кокетливая дочь Бернара теперь думала не только о молодых рыцарях и предстоящих пирах, но и о надвигавшейся со всех сторон угрозе. —?Будет война? —?спросила Агнесс незадолго до того, как они выехали из своего фьефа неподалеку от Иерусалима. Этот фьеф получил еще отец Бернара, безземельный тулузский рыцарь, на исходе прошлого столетия отправившийся в первый поход крестоносцев вместе с послушницей из монастыря в далекой итальянской Апулии. Монахиней она так и не стала, как и рыцарь не нашел здесь тех золотых гор, о которых грезил, поскольку их забрали себе более влиятельные вассалы графа Раймунда Тулузского. Но в конечном итоге их амбиции вполне удовлетворились клочком земли со скорее каменным домом, чем действительно замком, и тремя сыновьями, из которых до зрелых лет дожил лишь самый младший. Остальные двое сложили головы в бесконечных войнах с сарацинами, но даже они сами едва ли об этом жалели, поскольку ушли из мира, увенчанные славой. Война здесь была делом привычным, и именно так Бернар и ответил дочери. —?Мы всегда с кем-то воюем, дитя мое, потому как у христиан слишком много врагов в подлунном мире. Мы сможем убрать мечи в ножны, лишь когда истребим последних из них, а это будет еще очень нескоро. Агнесс грустно вздохнула, услышав такой ответ, но долго унывать не смогла. Вот и теперь думала не о том, что все эти рвущиеся в Иерусалим люди, возможно, просто искали приюта и защиты за каменными стенами, а крутила по сторонам гордо поднятой белокурой головкой, расспрашивая обо всем, что увидит или что придет в эту головку. —?А что везут по этой дороге? А разве порт называется не Сен-Жан д’Акр? О, так Яффа?— это тоже порт? А зачем нам столько портов? Разве одного мало? А почему ты говоришь, что Его Величество собирает налоги с порта в Сен-Жан д’Акре? Он же король, а не торгаш. —?Это называется ?цепь?,?— терпеливо объяснял Бернар любознательной дочери. —?Сен-Жан д’Акр входит в домен короля, и тот получает всю прибыль, которую приносит городской рынок и таможенная ?цепь?. —?А разве король и без них недостаточно богат? —?Это золотое дно,?— не выдержал Жасинт. —?Очень много денег, понимаешь? Очень,?— повторил он, сделав страшные глаза. Агнесс обиженно надула губы и отвернулась. Только чтобы заинтересоваться едущим в отдалении всадником в ярком ало-золотом сюрко и спросить: —?А вы знаете того рыцаря? —?Знаем,?— вновь ответил Жасинт. —?Он тратит горы безантов* на свою одежду и лошадиную сбрую, чтоб блестело поярче. Павлин! —?Жаль,?— вздохнула Агнесс. —?Он красивый. —?Это мы что же,?— хмыкнул Жасинт,?— мужа по одному только лицу выбирать будем? Вот уж нет, решил про себя Бернар. Его девочка достойна самого лучшего, а потому выйдет за того, кто сможет обеспечить ей более чем достойное существование. И внешность женихов в этом случае будет волновать ее отца в последнюю очередь. —?Когда мы наконец попадем в город? —?не выдержала Агнесс. —?Я так давно там не была,?— потом замолчала почти на минуту и вдруг спросила:?— А она красивая? —?Кто? —?не понял Бернар. —?Королева. —?Мне трудно судить об этом, дитя мое,?— пожал плечами Бернар. —?Кто я такой, чтобы оценивать красоту королевы Иерусалима? На его взгляд, королева была мила, но слишком юна для Амори и к тому же совершенно не походила на идеал Прекрасной Дамы, воспеваемый в куртуазных песнях. Мария Комнина была византийской принцессой, одной из многочисленных родственниц императора Мануила, а ее мать и вовсе происходила из правителей Армении, поэтому королева была излишне смугла и темноглаза. Христианские рыцари предпочитали совершать подвиги ради белокурых красавиц сродни Агнесс, с глазами голубыми, как летнее небо поутру, и губами пухлыми и алыми, словно бутон розы. А потому королеву находил красивой далеко не каждый из них. Порой даже сам Амори смотрел на нее так, будто был разочарован. Впрочем, у короля давно была не самая лучшая репутация и поговаривали, будто немало рыцарей были оскорблены излишним и порой переходившим всякие границы вниманием Амори к их женам. Даже будь королева прекраснейшей из женщин христианского мира, это не изменило бы натуры короля. —?А вдруг я ей не понравлюсь? —?снова спросила Агнесс. —?Как же ты можешь ей не понравиться? —?удивился Бернар. —?Но меня же зовут так же, как и прежнюю жену короля,?— с какой-то удивительной уверенностью ответила дочь, будто считала, что это станет для королевы решающим доводом. —?Как? —?притворно ужаснулся Жасинт. —?Ты разве не знаешь, что Ее Величество велит побивать камнями за такое страшное преступление? А я-то всё гадал, отчего ты не боишься ехать ко двору! —?Ой, замолчи! —?засмеялась Агнесс и протянула руку в длинной перчатке, легонько ткнув брата кулаком в плечо. Тот сделал вид, будто смертельно ранен. —?Ой, да это же храмовник! —?воскликнула Агнесс, вновь обернувшись и мгновенно забыв обо всем остальном. Ловко лавирующий между лошадьми и повозками всадник действительно оказался тамплиером в запыленном плаще с красным крестом и намотанной на манер тюрбана белоснежной куфии, закрывавшей его лицо. —?Куда это он так торопится? —?заинтересовалась Агнесс, но ее отец с братом только пожали плечами. Причин у храмовника могла быть сотня. Тот, словно почувствовав, что о нем говорят, придержал коня и внимательно оглядел дорогу впереди. После чего откинул с лица белую ткань и сделал большой глоток из кожаного бурдюка. —?Красивый,?— мечтательно протянула Агнесс. У Бернара зрение было уже не то, и он с такого расстояния не мог разглядеть тамплиера как следует, но в любом случае замечание дочери ему не понравилось. —?Ой, сестрица,?— вздохнул Жасинт, невольно соглашаясь с отцовскими мыслями. —?На кого ты смотришь, у него же обет безбрачия. И еще кое-чего. —?А давай проверим? —?запальчиво предложила Агнесс, увидев, что храмовник вновь пришпорил коня. —?Что значит ?проверим??! —?даже растерялся в первое мгновение Бернар, а дочь уже развернула свою белую лошадку и окликнула рыцаря звонким голосом: —?Храни Вас Господь, мессир тамплиер! Храмовник повернул к ней загорелое скуластое лицо с чуть нахмуренными темными бровями и короткой рыжеватой бородой, тщательно выбритой вокруг жесткого, сомкнутого в неестественно прямую линию рта. И ответил неожиданно приятным, не сочетавшимся с его суровым лицом, низким голосом, склонив в поклоне голову в белом тюрбане: ?— Благодарю, миледи. А затем вновь пришпорил коня. В темно-серых, словно грозовая туча, глазах не промелькнуло ни единой эмоции. Словно перед ним была статуя из мрамора, а не цветущая молодая девушка в ярких шелках, улыбавшаяся ему самой ласковой улыбкой, какую только можно было себе представить. —?Ну, что я тебе говорил? —?хмыкнул Жасинт, когда храмовник уже не мог их услышать, а Агнесс надула губы, обиженная таким откровенным пренебрежением. —?Монах. Уильям проскакал, огибая паломников и купцов, к высоким воротам?— расположенным под прямым углом к высокой стене, чтобы было легче оборонять их в случае нападения,?— коротко кивнул паре городских стражников и пустил коня рысью вниз по улице. Здесь уже лавировать между пешими и конными путниками было сложнее, с обеих сторон его окружали каменные дома, поэтому приходилось просить других путников посторониться. Те, завидев, что мешают проехать тамплиеру, в большинстве своем отступали с его пути, понимая, что тот не стал бы торопить их просто от скуки, как это часто делали мирские рыцари. Хотя находились и те, кто в ответ на простую просьбу пропустить его вперед начинал ворчать. Но Уильям был не намерен тратить время на споры и попросту вклинивался между путниками, едва образовывалось хоть какое-то подобие просвета в неровных рядах людей, лошадей и повозок. Мимо проплыл и остался за спиной величественный Храм Гроба Господня, отстроенный всего каких-то двадцать пять лет назад на месте прежнего храма, разрушенного в годы владычества сарацин и ставшего одной из причин первого похода на Восток. Улица вновь начала подниматься в гору, прохожих стало чуть меньше и теперь Уильяму уже не приходилось с боем отвоевывать практически каждый дюйм свободного пространства, чтобы продвинуть дальше. Отсюда уже можно было различить даже черно-белое знамя Ордена на вершине бывшей сарацинской мечети Аль-Акса, теперь называемой Храмом Соломона. —?С возвращением, любезный брат! —?приветствовал его привратник. Уильям кивнул и на мгновение улыбнулся, после чего въехал во внутренний двор прецептории и спешился. Одеревеневшие от усталости и постоянного нахождения в седле ноги в первое мгновение загудели так, что он даже прикрыл глаза, с трудом удержавшись, чтобы не поморщиться. Хотелось малодушно лечь на мягкую постель?— действительно мягкую, а не на покрывавший узкое ложе соломенный тюфяк в келье тамплиера?— и проспать до следующей зари. —?Брат Уильям? —?искренне удивился вошедшему в его скромный покой рыцарю Великий Магистр. —?Что привело тебя в Святой Град? —?Дурные вести, мессир,?— ответил Уильям и протянул ему наспех запечатанное неровно оттиснутой восковой печатью письмо. Де Сент-Аман вскрыл послание, прочел?— с каждой новой строчкой его широкие светлые брови хмурились всё сильнее и сильнее, пока не сошлись в одну линию над переносицей?— и спросил, подняв глаза на Уильяма: —?Ты знаешь, что в письме? —?Да,?— кивнул тот. —?А король? —?задал еще один вопрос Магистр. —?Ему уже могли доложить? —?Этого я не знаю, мессир,?— честно ответил Уильям. —?Но брат Льенар поднял меня посреди ночи, едва до нас дошла весть, и я скакал от самого Бейрута, не спешиваясь с рассвета до поздней ночи. —?Тогда полагаю, что тебя было непросто опередить,?— пробормотал де Сент-Аман. —?Брат Льенар послал только тебя, или еще кого-то? —?Меня одного,?— ответил Уильям и добавил с невольной лукавой улыбкой. —?Я в седле с трех лет, и в каждой прецептории мне давали лучшую из лошадей. Меня бы ни одному сарацину не удалось опередить, будто он хоть ассасином, хоть самим шайтаном. —?Что ж, это хорошо,?— кивнул Магистр. —?Но ты, любезный брат, не очень-то зазнавайся. Хороший наездник?— это еще не всё. Уильям низко склонил обмотанную длинным белым платком голову в знак согласия. —?Ты, верно, голоден? —?спросил де Сент-Аман, складывая пергамент пополам. —?Я подожду до вечерней трапезы,?— смиренно ответил Уильям. —?Если позволите, мне хотелось бы смыть дорожную пыль и помолиться в Храме Гроба Господня. —?Позволю, отчего же не позволить,?— добродушно усмехнулся в седеющие усы Магистр. —?Ступай к интенданту, пусть найдет тебе оруженосца и чистое облачение. И пусть пришлют ко мне маршала с сенешалем. Предупреди их, что речь пойдет об ассасинах. Уильям вновь склонил голову, на этот раз в прощальном поклоне, и вышел, прикрыв за собой дверь. Маршал с сенешалем отыскались быстро, как и оруженосец, всё такой же голубоглазый и с шапкой буйных черных кудрей. Только ростом он теперь был всего лишь на полголовы ниже Уильяма. —?Льенар придет в ярость, когда узнает, что ты вымахал выше него,?— рассмеялся Уильям, заключив его в дружеские объятия. —?Передай ему, что если он не соизволит явиться в Иерусалим, когда меня будут принимать в Орден, то это я приду в ярость,?— ответил Ариэль, от души хлопнув его по плечу. —?И буду ходить за ним по пятам и болтать без остановки до тех пор, пока он не взвоет и не запросит пощады. —?Ты же знаешь Льенара, он скорее умрет, чем станет о таком просить! Они оба рассмеялись, одновременно представив себе реакцию Льенара на подобное предложение, а затем Ариэль напустил на себя серьезный вид и спросил чопорным голосом: —?Ну что, мессир, помочь вам снять сапоги? —?Сапоги?— не стоит, а вот с кольчугой помоги,?— ответил Уильям, разматывая свой тюрбан и расчесывая пальцами густые медно-каштановые волосы, падавшие ему на плечи и едва заметно завивавшиеся на концах. Длинная челка уже доходила почти до подбородка, и он привычным движением заправил несколько прядок за правое ухо. —?И можешь еще плечи размять, а то я что-то подустал в пути. —?Ну не скажи,?— хмыкнул Ариэль. —?Если у тебя хватало сил каждый день бороду ровнять, то не так уж ты и устал. —?Но не мог же я заявиться к Великому Магистру с видом хуже, чем у последнего нищего! —?притворно ужаснулся Уильям. —?Льенар бы меня потом со свету сжил! —?И правильно бы сделал! —?согласился Ариэль и процитировал. —?Мы не просто рыцари в белых плащах… —?Мы лицо важнейшего Ордена в Святой Земле! —?подхватил Уильям синхронно с ним, и они вновь засмеялись. Солнце уже почти касалось своим круглым диском плоских крыш города, когда Уильям спустился по петляющим иерусалимским улочкам во внутренний двор Храма Гроба Господня, окруженный высокими стенами, украшенными редкой красоты барельефами. Внутренний двор освещался полностью лишь, когда солнце стояло в зените, поэтому сейчас больше половины его было скрыто в густой тени, а нагревшиеся каменные плиты отдавали последние тепло, согревая ноги даже сквозь подошву сапог. Удивительно, но даже в самый жаркий час, когда другие мостовые раскалялись так, что невозможно было сделать и шагу, и в душном неподвижном воздухе появлялось дрожащее марево, здесь, в этом маленьком дворике, никогда не было слишком жарко. Как никогда не было и слишком холодно. В зной неизменно ощущалось едва уловимое дуновение прохладного ветра, а в зимний дождь каменные плиты дворика оставались чуть теплыми, даже если на соседних улицах падал на мостовые редкий, появляющийся от силы на пару дней в году снег. Уильям неторопливо, глубоко вдыхая прохладный воздух, прошел к высоким распахнутым дверям, издалека казавшимися двумя темными провалами, в глубине которых неуловимо мерцали золотистые огоньки свечей. Он был еще в нескольких ярдах от входа, когда в одном из огромных дверных проемов появилась фигура. Высокая и стройная, с плавными, чарующими изгибами, которые блестящая шелковая ткань ее закрытого платья скорее подчеркивала, чем скрывала, она выплыла из темноты, как мираж, обрамленный золотистым свечением. И накинула длинную черную чадру, завернувшись в нее, словно в покрывало, прежде чем Уильям успел увидеть хотя бы смутные очертания ее лица. Магометанка? Здесь? Он невольно замедлил шаг и посторонился, безмолвно приглашая ее пройти первой. Женщина подняла голову, придерживая край чадры тонкой смугловатой рукой с длинными ногтями, и лучи заходящего солнца осветили единственное, что не было скрыто черной шелковой тканью. Её глаза. Медово-карие, чуть подкрашенные черной краской, с поднятыми к вискам уголками, так часто встречающимися у сарацинок и придающими их взгляду какую-то особенную загадочность, и пушистыми черными ресницами. Она, казалось, тоже растерялась, встретив здесь храмовника в белом одеянии с красным крестом, тонкие изогнутые брови угольно-черного цвета на мгновение приподнялись в удивлении, а затем в уголках ее глаз появились едва заметные морщинки. Словно она улыбнулась ему под чадрой. —?Мир вам, брат,?— произнес нежный, совсем еще девичий голос, и на мгновение Уильяму показалось, что он увидел движение губ под черной тканью. А затем она перекрестилась слева направо?— как католичка,?— и опустила ресницы. —?И вам, сестра,?— хрипло ответил Уильям, растерявшись еще больше. И завороженно смотрел ей вслед, пока она не скрылась в переулке, окутанная длинным черным покрывалом и так ни разу и не обернувшаяся.