Часть вторая. Глава 1 (2/2)

- Не откажусь.

Электрический чайник, тоже видавший виды, как и вся мебель тут, протяжно завыл. Снова растворимый кофе, ночь без сна, беспокойство, хоть и приглушенное.- Андрей, я спросить хотел, - неуверенно начал Никольский, гремя кружками. – Почему ты медлишь со Стеллой? Почему не вмешаешься?

- Виктор Александрович, это слишком сложно, - признаться, я моментально разозлился на него за этот вопрос, но виду не подал.

- Ты обязан что-то делать, ты за нее в ответе!

- А разве я не делал? – вскипел я, гневно посмотрев на Никольского. – Не вы ли ходили со мной по всем этим подворотням, не вы ли откачивали ее, прибегая на помощь каждый раз, когда я просил? Что мне еще сделать, чтобы она опомнилась? Посадить на цепь? А может быть, бить ее?

- Почему-то разговор никогда не шел о клинике, хотя это реальный выход из положения... – пытаясь меня успокоить, сказал Виктор Александрович.

Я разминал замерзшие пальцы, прекрасно понимая, что он прав. Но и у меня своя правда, от которой не убежишь так просто.- Мы выросли в детдоме, потеряв обоих родителей. В неволе, можно сказать. Стелла была сложным ребенком. Я настоял на том, чтобы ее не отдавали в другую семью, потому что боялся потерять единственного родного мне человека. Я грозился выкинуться из окна, повеситься, каждый раз, когда на горизонте появлялись потенциальные родители – так сильно я ее люблю. И ее не отдавали. Обычно, эти люди, видя такую истерику с моей стороны, уходили прочь сами, говоря что-то о плохой наследственности. Но я притворялся ради Стеллы. И все было хорошо, пока я не достиг совершеннолетия, и не покинул детдом. Знаете, когда я забрал ее, через пять лет, я как будто увидел забитое существо, мало похожее на человека*. Если бы я знал тогда, что она покатится по наклонной без меня, я не был бы таким эгоистом. Я бы ее отпустил. Но теперь, как вы правильно заметили, я отвечаю за нее. И она не вынесет еще одно заключение, только теперь в клинике.

- Андрей, неужели никаких шансов? – я увидел, сколько неподдельной горечи было в глазах Никольского, и покачал головой.

- Ей недолго осталось. Может год, а может... – голос сорвался на хриплый шепот. - Я не могу плакать, если бы мог, я бы рыдал! Но почему-то нет слез, понимаете... Я люблю ее, больше всех на свете, и поэтому самое правильное, что я могу для нее сделать – не закрывать в клинике. За эти пять лет она, то возвращалась ко мне, с клятвами о начале новой жизни, то пропадала, посылая этот мир ко всем чертям. Я пытался помочь ей спрыгнуть с иглы, перестал давать деньги, прятал все ценные вещи, закрывал ее, и к чему это привело? Бордель, какие-то бомжи...Не зная, куда выплеснуть накопившиеся эмоции, я отпихнул ногой стоящий рядом стул, а он, ударившись о стену, как-то умирающе скрипнул. Никольский даже не вздрогнул. Он меня понимал, он тоже терял близких. Сына. А Стелла мне, как дочь, хоть разница у нас всего в пять лет. Ее образ, словно маленькая тихая тень, блуждающая по жизни. Потерянная. Никому не нужная, кроме меня. Но Стелла настолько запуталась, что перестала отличать, кто ей друг, а кто враг. Она знает, что обречена, но она не виновата. Я виноват.В дверь вошла взволнованная медсестра.

- У Найманова обширный инфаркт! Срочно в реанимацию!

Мы выбежали из ординаторской, по дороге решая, дотянет ли больной до утра, или придется начинать операцию прямо сейчас, ночью, с минимальным количеством людей, которых можно будет задействовать. Признаться, Никольский давал этому пациенту немного больше времени. Но кто есть Никольский? Он не вершитель судеб, как и я. Но все-таки жизнь Найманова, с пороком сердца в четырех местах, сейчас зависит именно от того, насколько правильно я дам анестезию, когда Никольский начнет оперировать его сердце. И трагедия всей моей жизни в том, что ему я могу помочь, в отличие от своей родной сестры, судьба которой уже предрешена.

*Имеется в виду, забрал после того, как Стелле исполнилось восемнадцать. Пять лет они жили порознь.