Эпилог (2/2)

Недавно в общественной жизни этого конченного города объявилось движение, которое выступало не то против правительства, не то против Вергилия, не то против всех сразу — хрен разберешь, что конкретно им не нравилось. И в отличие от прочих недовольных они были весьма организованы, сочетая в себе черты тоталитарного культа и политической группировки с уклоном в терроризм. К тому же проповедовали совершенно неадекватные взгляды, по которым выходило, что поклонение демонам и принятие их владычества — и есть истинная свобода. В их агитках было очень красиво-убедительно намешана религия пополам с политикой, и, хотя основная масса никакого интереса не представляла, на верхушке пирамиды явно сидел какой-то очень подкованный в риторике упырь вроде Вергилия. Данте даже подкалывал брата на тему того, что у него появился конкурент за звание главного демагога.

И в принципе на очередную протестную тусовку не стоило даже обращать внимание — их были сотни и тысячи, в конце концов — но конкретно эти уроды устраивали погромы, чинили беспорядки, добавляя полиции проблем, которая и так была по уши в демонах, и куче других преступлений, расцветавших на фоне апокалипсиса; и даже убивали с явным фанатизмом.

Словом, язва становилась слишком большой, чтобы ее игнорировать, поэтому Вергилий хотел задавить это движение в самом прямом смысле. Данте от таких желаний охуел, и сказал, что реально идейных там от силы треть, как это всегда бывает, а остальные — просто за компанию и из духа протеста против чего-нибудь. Вергилий напирал на то, что нельзя подобную грязь не то что оставлять на свободе, а вообще в живых, потому что они просто продолжат разлагать общество и его устои изнутри. Данте обвинял его в том, что от таких мер рукой подать до расстрелов прямо на улицах за малейшую провинность. Вергилий убеждал его, что сейчас не до для идеалов и идеализма, поэтому какие времена — такие и меры. Данте предлагал расправиться с ними более вменяемыми способами: типа, всякие там статьи и законы никто не отменял. Вергилий говорил, что не стоит устраивать показательные процессы, иначе, не дай бог, их посчитают за мучеников режима, а не за мразей, которыми они являлись. Данте велел ему пораскинуть мозгами, потому что политические расправы — это по его части. Вергилий ответил, что не станет тратить время на такую ерунду, когда есть способ проще и эффективнее.

Они ругались дня два, пока у Данте не лопнуло терпение, и он не потребовал всю имеющую информацию по этому делу, сказав, что раз уж Вергилий такой занятой, то он сам разберется с этой проблемой по своему усмотрению. Братец уступил, а потом охуел, когда Данте принес ему три отрезанные головы в картонной коробке: две демонические и одну человеческую — ублюдок оказался той еще падалью, отправляя членов собственного кружка по интересам своим адским хозяевам на прокорм. Его Данте прирезал без свидетелей, потому что он вроде как почти герой, хоть и не в белом плаще, так что не стоило портить имидж.

Но вообще неудивительно, что за очередной гадкой историей снова скрывались демоны. Хотя и некоторые люди были ничем не лучше — Данте пришлось потратить время, чтобы приглядеться к нутру организации, и ничего приятного он в нем не увидел. Отбитых там хватало, но Данте ограничился только головой лидера. Становиться близнецом своего братишки еще и в методах он не собирался, как бы иногда ни хотелось.

Сначала Вергилий недоуменно таращился на коробку, пока Данте вкратце рассказывал про то, как вломился на собрание и устроил сцену с изобличением злодеев, словно в ебаной пьесе, и героически их победил на глазах у публики, которая наконец увидела, кто ими руководит. А потом принялся натурально ржать, потому что не ожидал от Данте такого изящного хода, и даже простил ему убогую шуточку с головами на собственном столе.

Данте театрально раскланялся и свалил в душ.

Такие вот у них были компромиссы.

Так что Данте был готов ловить Вергилию всякое демоническое отребье для допросов, но не устраивать концлагерь с логотипом его компании.

— Я не перестаю тобой поражаться: то есть убивать демонов можно, можно пытать их ради получения информации, но использовать для пользы человечества — нет. У тебя очень извращенные принципы, Данте.— В гробу я видал такую пользу, ясно? И, прежде чем критиковать мои принципы, для начала обзаведись собственными.

— Это просто блажь. Впрочем, можешь и дальше утешаться своими иллюзиями, пока они мне не мешают.Данте глубоко вдохнул — звучала как завязка для очередного скандала. О, скандалили они часто и подолгу, потому что собранные из осколков отношения складывались как угодно, но только не просто. Зато братец действительно перестал врать ему — во всяком случае, заподозрить его в обратном пока поводов не было — а потому всякие лицемерные расшаркивания окончательно канули в небытие. Моменты, когда взбешенный Вергилий буквально орал на него, он на самом деле даже ценил — яркие, неподдельные эмоции и честные слова порой были очень горькими на вкус, но все равно это намного лучше, чем рафинированные формулировки, каких тот придерживался раньше, чтобы не вывести Данте из себя и не оборвать ниточки, за которые можно дергать.— Давай посремся потом, а? Я сегодня не хочу, — вздохнул Данте. — Я устал.Вергилий чуть улыбнулся и, по-прежнему пялясь в планшет на коленях, одной рукой зарылся в его волосы. Данте мгновенно подался вперед, но тот упер ладонь ему в лоб, не давая придвинуться ближе.

— Ну чего опять?

— Воспользуйся душем прежде чем лезть ко мне.Данте неохотно поставил недопитое пиво на пол и поднялся с дивана, стягивая майку.— Знаешь, иногда я думаю, что ты не такой уж чистюля, каким хочешь казаться, а просто сволочь, — Данте на мгновение замолчал, а затем добавил: — Хотя нет, в том, что ты сволочь, я вообще-то уверен.

Душ в этой конуре имелся, но такой, что лучше бы его не было вовсе: вода лилась то холодная, то настоящий кипяток, а напор зависел от фазы луны и положения звезд на небе. Данте минуты три мужественно терпел контрастную пытку, шипя и матерясь, а потом решил, что хватит с него и одного ожога на сегодня. Правда, выбравшись из душа, он понял, что не учел один момент — ничего хотя бы похожего на полотенца здесь не водилось. Отряхнувшись, словно мокрый пес, и оставляя за собой следы, он голым побрел обратно в комнату с диваном. Лезть в шмотки, чтобы и они промокли, было очень хреновой идеей.

Вергилий окинул его нечитаемым взглядом, который можно было расценивать и как заинтересованный, и как осуждающий, а потом снова уткнулся в планшет. Данте уселся голой задницей на край стола — стоять босиком на холодном полу было чертовски неприятно — и спросил:— А ты почему до сих пор здесь? Я думал, у тебя какие-то срочные дела.

— Через час поеду в лабораторию — должны были привезти новое оборудование, надо проверить, все ли в порядке — поэтому нет смысла тащиться в ?Рай?. И у меня есть дела: как видишь, я занимаюсь документами, — он продемонстрировал планшет с текстом.Данте задумчиво поболтал ногами: ключевое слово ?срочные? не прозвучало. К тому же он хоть и с трудом, но научился разбирать тонкую грань между ?Данте, отъебись, я очень занят?, ?Данте, отъебись, я занят, но не настолько? и ?Данте, отъебись, я занят, потому что не умею отдыхать?. Документы на планшете явно принадлежали к третьему варианту, поэтому он с уверенностью произнес:— То есть ты целый час свободен?— Какое из слов тебе не понятно: ?занимаюсь? или ?документы??— У меня есть идея получше: займись мной.— Езжай в ?Рай? и подожди меня там.

Данте фыркнул: ну да, только секса по расписанию ему не хватало. Вергилий даже не смотрел на него, словно черные буквы на белом фоне куда интереснее, чем обнаженное тело напротив. Это показательное игнорирование с одной стороны бесило, с другой — распаляло только сильнее.В конце концов Данте и правда соскучился.— Зачем ждать до ?Рая?, если у тебя есть время, а здесь — диван.

— Мне кажется, ты забыл, что за стенкой лежит недобитый демон.— Думаешь, он потом в аду настучит Спарде, что его сыновья вместо чего-нибудь нормального развалили мир и трахаются друг с другом? Не парься: вряд ли его выпустят, чтобы он нам выговорил за плохое поведение.

Вергилий допил кофе, поставил пустую банку рядом с диваном и утомленно помассировал переносицу.— Боже, Данте, если тебе так неймется, то у тебя есть целых две руки, чтобы решить эту проблему самостоятельно.— Если хочешь смотреть, как я дрочу на тебя, то хотя бы разденься.— Напряги память.Данте хмыкнул: обязательную словесную прелюдию можно было считать оконченной. Он спрыгнул со стола, подошел к дивану и уселся Вергилию на колени.— Тебе обязательно каждый раз включать неприступную суку? Не стоит, я в курсе, что у тебя это отлично получается.

Он впился в прохладные губы, слизывая сладковатый привкус кофе, и, черт, как же ему не хватало этих поцелуев, в которых никто не хотел уступать.Четыре дня. Четыре гребаных дня, и Данте уже готов был лезть на стенку. Ни месяца, ни недели — дня, блядь. Какого черта он так глубоко увяз? Какого черта он позволил себе так увязнуть?

Однако, вылизывая белое горло, обрамленное черным воротом рубашки, Данте думал, что не сможет от всего этого отказаться, даже если захочет. Нет у него такой силы воли. Поэтому два месяца, которые он потратил на выковыривание Вергилия из собственного сердца, полностью потеряли всякий смысл. И потеряли они этот смысл не сегодня, а в тот день, когда братец в сером костюме переступил порог его логова. Но Данте ведь большой специалист забивать хер на себя, проблемы и все, что его окружает, пока этот самый хер не становится ему поперек горла — теперь в самом буквальном смысле.— Ты бы, блядь, знал, как я тебя иногда ненавижу, — произнес он, прикусывая бледную и мягкую мочку уха.Слова на самом деле предназначались даже не для Вергилия — их Данте в большей степени говорил самому себе. Для Вергилия у него было кое-что другое, но он бы скорее отрезал себе язык, чем произнес это вслух. Правда, братец был кем угодно, но только не дураком, поэтому он улыбнулся — Данте не видел этой улыбки, но чувствовал ее голой кожей, которая тут же покрылась мурашками — и протянул:— Иногда? А в остальное время?Вместо ответа Данте провел руками от воротника его рубашки вниз, по груди, останавливаясь на сосках и надавливая на них пальцами, чувствуя, как они напрягаются под тканью. Вергилий чуть дернулся и горячо выдохнул ему в шею — плевать ему было на какие-то там документы, и твердеющий член в брюках вполне непрозрачно намекал на расстановку приоритетов прямо сейчас. Но Данте так-то тоже был той еще ехидной сволочью, поэтому великодушно прошептал на ухо:

— Можешь почитать, пока я тебя трахаю. Если, конечно, у тебя строчки перед глазами не поплывут. Только я бы не советовал слать деловые письма и все такое.

Вергилий хмыкнул, вырубил подсветку на планшете и небрежно отбросил его на другой край дивана. Затем расстегнул на себе брюки, выправляя член, и откинулся головой на спинку. Данте оскалился: охуенное, блядь, приглашение, мог бы еще учтиво добавить ?присаживайся, брат?. И этот его взгляд ?ебись, как хочешь, а я с места не сдвинусь? — буквально предложение выступить на сцене, пока сам он будет смотреть из первого ряда.

Вергилий любил смотреть на то, как Данте его хочет. Ну и пускай смотрит, самовлюбленный ублюдок. Пускай, когда он в следующий раз возьмется за свои гребанные документы, у него хер встает от одного воспоминания.Данте потянулся за висящим на спинке дивана плащом, потому что вместо полотенца, нормального мыла, бритвы, каких-нибудь долгохранящихся консервов и еще сотни вещей, которые должны находиться в стратегическом убежище, он купил пиво и смазку. Ну просто, блядь, идеальное отображение его ценностей — бухло и секс. На них, конечно, список не заканчивался, но они были постоянными спутниками в его непостоянной жизни.Щелкнула крышка тюбика — Данте завел руку за спину, прикусывая губу, чтобы не зашипеть от саднящей боли. Вергилий ясно дал понять, что ему стоит самому о себе позаботиться — он даже пальцем не шевельнет. Хотя Данте с удовольствием сейчас почувствовал бы его пальцы, а не собственные. Ну или руки: на груди, животе, спине, бедрах — да где угодно — а не только горячий и чуть вздрагивающий член, упирающийся в ягодицы. Однако Вергилий не касался его, а лишь жадно смотрел из-под полуопущенных ресниц, и только по этому взгляду, а еще — по тяжелому дыханию можно было понять, что тому приходится прикладывать усилия, чтобы оставаться безучастным. Но раз он сам затеял эту игру, то сдохнет от желания, но не отступится.

Придерживая одной рукой член Вергилия, а второй упираясь в спинку дивана, Данте начал медленно насаживаться, охуевая от ощущений как в первый раз. Все это многообразие оттенков боли и напряжения заставляло нервно посмеиваться и думать о леденцах на палочках или болтах, которые слишком велики для отверстия. Или о сажании на кол — Данте был готов придумать еще с десяток идиотских ассоциаций, если бы это помогло отвлечься. Но это не помогало: он чувствовал буквально, блядь, даже сотую долю дюйма проталкивающегося в него члена и думал, как к этому вообще можно привыкнуть.

Данте поерзал, пытаясь устроиться удобнее. Мышцы бедер сковало тягучее напряжение от того, что он и не стоял на коленях, и не сидел на Вергилии полностью — замер в этой промежуточной позе и думал, как же это все долго и тяжело.Неизвестно, сколько бы он еще растягивал это сомнительное удовольствие, но Вергилий вдруг обхватил его за поясницу и рывком насадил до самого конца. Данте чуть не заорал, дернулся всем телом и двинул локтем, намереваясь выправить уебку челюсть в другую сторону, но тот вовремя отклонился, так что локоть лишь легко чиркнул по скуле.

— Руки, блядь, убрал, — почти прорычал Данте, тяжело дыша.И плевать, что он буквально только что хотел, чтобы Вергилий его касался, а не строил из себя мраморную статую.

Но, разумеется, его слова для брата были не более, чем помехи в эфире. С минуту или около того он просто смотрел на Данте — давал передышку? — а затем одной рукой обхватил его горло, не сжимая, а, наоборот, нежно поглаживая большим пальцем от подбородка до ключиц и проговорил:— Двигайся.Этот его приказной тон.

Но Данте не стал возмущаться и послушно толкнулся бедрами вверх — в конце концов это было его инициативой, пусть теперь и не он устанавливал правила. Ничего, потом он оттрахает Вергилия прямо на его долбаной святыне — рабочем столе — уперев рожей в клавиатуру.

Потому что он, вообще-то, тоже мог диктовать условия.

Но сейчас ему оставалось только выгибаться в пояснице, выбирая положение, в котором удовольствия будет больше, чем боли, и в котором член Вергилия проезжался внутри так, как нужно. А еще — тяжело дышать, иногда хрипло постанывая. Он никогда не видел смысла играть в молчанку в постели в отличие от брата.

Под закрытыми веками Данте ловил красно-лиловые пятна так похожие на засосы, которые он любил оставлять на шее Вергилия, и позволил себе тонуть в звуках: биение собственного сердца, мерный стук медальона о грудь в такт его движениям, скрип кожи дивана под коленями и позвякивание пряжки ремня на чужих брюках. Одной рукой он обхватил свой член, пытаясь подстроиться под свой же темп, но не получалось ровным счетом нихуя — просто не мог сосредоточится, потому что как, блядь, вообще можно было сосредоточится на чем-то, кроме члена в собственной заднице? Черт, так он никогда не кончит, и пальцы Вергилия, которые, чуть подрагивая, все еще наглаживали его горло — это, конечно, приятно, круто и все такое, но прямо сейчас он бы предпочел, чтобы они ласкали кое-что другое.

Он распахнул глаза, намереваясь сказать что-нибудь колкое, возмутиться, потребовать, в конце концов, но растерял все слова, как только посмотрел на Вергилия. Тот шумно дышал сквозь приоткрытые губы и пялился тем самым сносящим крышу взглядом, словно Данте верхом на его бедрах — самое, блядь, лучшее и желанное зрелище в этом мире.

Под этим взглядом Данте думал, что он, принимая душ, мылся не водой, а керосином, и это его капли все еще стекали по коже. Потому что он совершенно точно горел: весь, целиком, даже изнутри. Собственное пламя снедало его до самых костей, выпаривало кровь и обжигало душу. И, кажется, сквозь стоны он сдавленно смеялся, потому что из всех способов свихнуться он выбрал сделать это, прыгая на члене своего брата, не в силах оторваться от глаз собственного отражения.И да, насчет ?никогда не кончит? он был пиздец как неправ. Кончит, вот прямо еще немного, сейчас, уже почти…Он резко подался вперед, вздрагивая и впиваясь в губы Вергилия, желая забрать его стоны на грани слышимости и его дыхание, потому что собственного не хватало. Оргазм оглушал, как выстрел в огромном пустом зале и превращал мозги в кашу примерно так же. Однако, пачкая свою ладонь и чужую рубашку спермой, Данте продолжал двигаться, пока рука на его горле не сжалась сильнее, и Вергилий, коротко простонав в поцелуй, не выгнулся под ним. Только тогда он позволил себе устало упереться подбородком в пахнущее каким-то очередным терпким одеколоном — да сколько у него их? — плечо и растечься по тяжело вздымающейся груди.Несколько минут Данте молча обвивал Вергилия руками и, закрыв глаза, лениво прикидывал шансы на то, что братец дотащит его тушу до машины, если он очень жалобно попросит. Потому что он действительно устал, и пережитый оргазм не добавлял ему бодрости. Но Вергилий, поглаживающий большими пальцами его поясницу, скомандовал:— Вставай.Господи, сколько раз Данте уже слышал этот короткий и хлесткий приказ. И все время один и тот же тон, словно его отбросило назад во времени, и его будят, потому что уже был сигнал к подъему — утро во всех местах его заключения начиналось примерно одинаково.

— Дай посидеть спокойно, а? Успеешь ты в свою лабораторию, в крайнем случае откроешь портал, ты же у нас чертов маг пространства.

— Ты кончил мне на рубашку и испачкал брюки — я в любом случае уже никуда не успею в таком виде.

— И ты думаешь, я буду извиняться?— Извиняться не надо — просто слезь, я ненавижу, когда что-то мокрое липнет к телу.

Данте со стоном сполз на диван рядом, улегся и закинул ноги на чужие колени. Между ягодиц и бедер было скользко и влажно, так что снова придется тащиться в проклятую камеру пыток, которая тут называлась душем. Но он решил, что сделает это минут через пять. Или даже десять, раз они теперь никуда не торопятся.

Вергилий расстегнул на себе рубашку, поморщился, но не стал ее снимать, а только отвернул полы в стороны. Данте окинул взглядом пресс, рельеф груди с темными сосками и подумал… Да ни о чем конкретно, скорее просто любовался.

— Знаешь, мне все это осточертело, — вдруг произнес Вергилий, разглядывая потолок.— Что, неужели так быстро? Мы ведь только…— Закрой рот и слушай: сегодня ты собираешь свои вещи и едешь домой. Домой, Данте, а не в ту поганую конуру, в которой ты от меня прячешься.

Очень хотелось съязвить, что у Вергилия конура, безусловно, куда роскошнее, но он сдержался. Вместо этого Данте тщательно взвесил сказанное, а потом протянул:

— Если ты тоже соскучился, мог бы сказать это прямо. И я не прячусь, — он замолчал, а потом добавил нехотя: — Не от тебя, по крайней мере.— Догадываюсь. Так что возьми себя в руки и прекрати доводить меня своим ослиным упрямством.Данте пихнул его пяткой в бедро:— Почувствуй, сука, себя на моем месте.

Вергилий никак это комментировать не стал: только схватил за лодыжку, пресекая дальнейшие пинки. Данте хотел было пнуть его второй ногой, но тут же перехотел и вместо этого закрыл глаза, погружаясь в тягостные размышления.

Нет, ну когда-нибудь это ведь должно случиться? Так почему бы и не сегодня? Данте определенно был слишком вымотан и расслаблен, чтобы спорить и сопротивляться — расчетливый ублюдок наверняка не случайно завел разговор об этом именно сейчас. Тем более оттягивать неизбежное — вроде как очень тупая затея, он, помнится, что-то такое даже говорил самому Вергилию. А еще: что ломаться и строить из себя непоколебимую глыбу — тоже. Зато сам занимался ровно тем же, совершенно не парясь о собственных двойных стандартах.

Выходит, лицемерие — это такая же славная фамильная черта, как и пренебрежение к законам.Удивительно даже, как Вергилий это терпел. Впрочем, Данте тоже терпел его выкрутасы, так что все честно. Наверное, блядь, во всех существующих мирах только они и могли выносить друг друга с такими-то паршивыми характерами.

Данте вздохнул, подписывая внутреннюю капитуляцию. Ну, в конце концов, не закует же братец его в кандалы, бросив в подвал? Так что теоретически всегда можно свалить, если будет слишком… Слишком.Хотя он прекрасно знал, что теперь свалит от Вергилия разве что на тот свет.

— Черт, ладно! Ладно! — сдался Данте. — Только потом не жалуйся, если я чашки не на место ставлю или, не знаю, чищу пистолеты тем, что под руку попадется. А ещё с тебя полный холодильник пива. И нормальной жратвы. И, раз уж скоро Рождество, повесь на этот гребаный замок какие-нибудь гирлянды, а то я сдохну от уныния.

Вергилий засмеялся, обнажая белые зубы, и произнес:— Как пожелаешь.

И Данте засмеялся в ответ.