Глава 4. Трудный разговор (1/1)
Шарапов.Она молчала всю дорогу, глядя под ноги и едва заметно дрожа. Я молчал тоже, боясь услышать, что с ней случилось, и почти ненавидя себя за то, что отпустил ее одну.Мы вошли в комнату и она, сбросив мокрые ботинки, замерла, не проходя ни к дивану, ни к стулу. Я спешно зарылся в шкаф, ища там полотенце – женской одежды у меня не было, кроме платьев матери, что лежали в чемодане в спальне.
- Держи, - не найдя подходящего по размеру полотенца, я протянул ей простынь и, выдохнув, добавил, - Кира, если…, - я осекся, не сумев сказать прямо то, что лезло в голову с того момента, как я ее увидел, - если с тобой что-то сделали, если этот рыжий сделал…- Меня не изнасиловали и не ограбили, если ты об этом, - странно спокойно проговорила она, почему-то не глядя мне в глаза, - я увидела его, погналась за ним, сдуру забежала в подъезд. Он меня оглушил, двинул по морде и отнес куда-то… Скорее всего в тоннель, где Неглинная. Даже фонарик оставил, - она раздраженно фыркнула.Я ошалело смотрел на нее, чувствуя невыразимое облегчение от того, что самые страшные мои предположения оказались ошибкой.- Почему ты одна ушла? И зачем вообще погналась за ним в одиночку? – я чуть нахмурился, - Кира, я понимаю, что ты опытный муровец, но…- А мне что, с тобой за ручку ходить везде? Может, и в роддом надо было вместе съездить? И жить тут, пока ты меня из квартиры не попросишь? – в ее голосе я различил злую усмешку, и она наконец-то подняла на меня глаза, усталые, с чуть припухшими веками и резко обозначившимися под глазами синяками.
- Живи, сколько хочешь, - я почему-то смутился и растерялся. И чтобы как-то сгладить неловкий разговор, сообщил, - я поищу тебе сухую одежду, - и направился в спальню. В конце концов, я ей не нянька. А она мне не жена, чтобы я трясся над каждым ее вздохом. Неловкий разговор… У нас каждый разговор выходит неловким, словно я держу в руках ежа. Тот фырчит и выпускает колючки. Потом успокаивается, начинает разворачивать колючий клубок, а потом вдруг опять – сворачивается и выпускает иглы. Кира была этим самым ежом, а я той рукой, в которую впивались иголки. Ни с кем она не говорила так, как со мной. Я зарылся в пахнущий лавандой и мамиными духами темный чемодан, выбирая что-нибудь, подходящее по размеру, и глуша неясную обиду. А потом вспомнил, как Кира на мгновение вцепилась в мои плечи, прижалась ко мне так, что я почувствовал и ее дрожащее тело, и горячее дыхание, и запах ее волос, смешанный с запахом сырости. А ведь в эту секунду она была другой – без колючек, испуганной, ищущей во мне защиты, и я сам почувствовал себя тем единственным человеком, который способен ее защитить. Который обещал ее защитить и уже обманул один раз.
Я выбрал плотное темно-зеленое шерстяное платье, которое мама пошила на заказ и даже ни разу не успела надеть, и вышел в комнату. Кира сидела на диване, низко опустив голову, обхватив руками плечи, и чуть заметно подрагивая, и даже не подняла на меня глаз.- Кира, - я торопливо опустился рядом, коснулся ладонью ее плеча, чуть сжимая, - мы его найдем. Завтра же на уши весь МУР поднимем, но найдем. А тебя больше никуда одну не отпущу, слышишь? Вот, нашел, во что тебе переодеться, а я пока чаю…Я не договорил, потому что она вскинула голову, выдыхая резко и порывисто, и взглянула на меня так, что посреди холодной комнаты мне вдруг стало жарко. И почти уверенный, что немедленно получу по морде, я мягко сжал ее плечи и накрыл губами приоткрытые холодные губы. Не получил – она ответила, жарко, порывисто, впиваясь пальцами в ткань моей гимнастерки на груди, скользнув упругим язычком между моих губ. Под моей ладонью оказались ее плечи, лопатки. Я чувствовал, как тонкие холодные пальчики скользят по моему затылку, зарываются в волосах, щекоча. Она освободилась от моих губ и обожгла дыханием, поцелуем шею, ухо, прихватила губами кожу, отчего по телу прокатилась обжигающая волна, и я понял, что не смогу уже остановиться. Я прижался в ответ губами к ямочке у нее за ухом, прихватил зубами мочку, ловя тихий едва слышный стон и чувствуя мгновенно нарастающее желание. Она расстегнула ремень на моей гимнастерке, и пряжка стукнула об пол. Я избавил Киру от мокрой бесформенной рубахи,впился губами в призывно торчащий розовый сосок, и накрыл ладонью вторую маленькую упругую грудь.Кира застонала чуть громче, почти до боли впиваясь пальцами в мои волосы, и опустилась на диван, увлекая меня следом. Я почти не помнил, как мы избавились от остатков одежды – перед моими глазами были ее шалые распахнутые глаза и влажно блестящие приоткрытые губы, под моими ладонями – ее маленькая упругая грудь, бедра и мягкие ягодицы, в моих ушах – ее тихие едва сдерживаемые стоны и мое сбивчивое резкое дыхание. Она впивалась пальцами в мои ягодицы, все шире разводя колени, а потом замерла, часто вздрагивая, и я почувствовал, как быстро и ритмично сжимает кольцо мышц мой член. Я резко подался вперед, и горячая тягучая волна наслаждения накрыла меня, словно пульсируя в такт бьющего семени. Я скатился на бок, чувствуя приятную усталость и тепло – не только в теле, но и в мыслях и мягко коснулся губами ее плеча. Кира подняла голову и я поймал взгляд ее блестящих глаз и легкую улыбку на припухших губах.- Ты – единственное, что есть у меня здесь. Мне надо было сказать раньше, до… - проговорила она тихо, словно мурлыкая, и, скользнув ладошкой по моей груди, коснулась губами губ – на этот раз нежно, едва прихватывая их.- Давай… - но она не дала мне договорить, снова накрывая губами губы.- Давай спать, - чуть улыбнувшись, она потянулась за лежащим на спинке дивана свернутым одеялом и после прижалась лбом к моему плечу, щекотнув кожу ресницами.Кира.Она проснулась от грохота и ругани за стеной, бросила взгляд на будильник и с удивлением обнаружила, что они не проспали – спасибо соседям. Шарапов спал на спине, дыша тихо и ровно, и Кира даже удивилась – насколько юным он выглядит во сне, когда не хмурится строго или задумчиво. Она подавила желание тихо одеться и уйти. То, что сделано – сделано. Бабочка раздавлена, и, может быть, весь ее прошлый мир неузнаваемо изменился, но она почему-то осталась прежней. Ее одежда до конца не высохла. Ежась от холода, она надела платье, которое оказалось широко в груди, зато предельно узко в талии и выскользнула из комнаты.Шарапов появился на кухне, когда Кира мучилась с яичным порошком, улыбнулся так, что в груди что-то сладко ёкнуло, и поставил на стол два стакана в подстаканниках.- Не знаю, что получилось, но предполагался омлет, - виновато призналась Кира, подхватывая с плиты сковородку со скворчащим ?омлетом? и, ловко увернувшись от влетевших в кухню соседских детей, кивнула Шарапову, мол, буду в комнате.Как ни странно, яичный порошок был вполне съедобным, а чай оказался крепким и сладким. Завтрак прошел в молчании. Шарапов то исподволь поглядывал на нее, то хмурился, и Кира не могла понять, что за слова он сейчас подбирает, поэтому, когда тарелки опустели, заговорила первой: - Володь, я вчера…сорвалась. Бросила вожжи. Если бы тебя не было, выпила б водки и легла спать, - она замолчала, закусив губу и понимая, что говорит что-то не то, потому что Шарапов начал хмуриться больше, и тщательно скрывая почти отчаянье, проговорила: - я, в конце концов, старше тебя лет на пять. Тебе…?- Двадцать пять, - Шарапов немного нервно провел рукой по волосам, поправляя челку, - Кира, причем здесь это? Ты ведь сама вчера сказала, что у тебя нет никого, кроме…- И ты решил меня беречь и защищать, - она криво усмехнулась, - благородно. Володь, я не Варя Синичкина с большими голубыми глазами. Я не хочу, чтобы мы с тобой были хоть как-то связаны, особенно если дело только в чувстве долга - что женщину надо защищать.
- Да причем здесь Синичкина?! – Кира заметила, как покраснели его кончики ушей. Шарапов говорил горячо, раздраженно, - разве ты не женщина, которую надо защищать? Почему ты так?! Почему едва мы с тобой начинаем спокойно говорить, ты выпускаешь иголки? Чем я тебя обидел? Тем, что не дал тогда пойти в общежитие? Тем, что вчера отпустил одну? Кира, перестань примерять на себя циничный характер Жеглова! Я видел тебя настоящую – недолго, всего пару раз, но мне хватило, понимаешь? Я не хочу тебя отпускать!
- Да пойми же ты! – резко оборвала его Кира, чувствуя, как от его слов глупое сердце колотится все быстрее, сжимает горло и почему-то хочется плакать, - пойми, что я не могу! Слушай… слушай, - Кира тряхнула волосами, словно прыгая в омут, - представь, что ты вдруг оказался в чужом для тебя месте. Совершенно чужом, все принимают тебя за другого человека. Но от каждого твоего действия зависит жизнь тех людей, что ты оставил дома. Ошибешься, и там что-то изменится. И ничего нельзя делать – даже раздавить бабочку!- Кира, - Володька криво усмехнулся, покачав головой, - я четыре года был на войне. А раньше был приличным мальчиком – учился в музыкальной школе, в институте… Я тогда даже подумать не мог, что моя жизнь вот так повернется. Что каждый день от меня будет зависеть чья-то жизнь. Но сейчас мир, понимаешь? Я не знаю, чего ты боишься, но я обещаю…Кира снова не дала ему закончить, мотнула головой, оказалась рядом, накрывая не успевшие договорить губы, целуя нежно, торопливо, скользя кончиками пальцев по его темными волосам.- Ты снова не даешь мне договорить, - он улыбнулся, глядя прямо в глаза, и скользя ладонями по ее талии, - я уже сказал, что не хочу тебя отпускать.- А я не хочу испортить чужие жизни, - она отвела взгляд и покачала головой, - Володь, пусть… все идет, как идет. Если ты и потом захочешь, чтобы я осталась, я останусь. А если нет…- Я захочу, - твердо проговорил он, снова ловя ее взгляд, - а теперь пойдем на Петровку. И найдем твоего Рыжего.