1 (1/1)

Про Оскара фон Ройенталя говаривают всякое. Фактология слухов обычно правдива, но истолкования… Говорят, Ройенталь любит только себя. Вот ведь насколько неистребима в людях страсть приврать. Нет, отношение к самому себе у Оскара колеблется от неприязни до ненависти, перемежаясь яркими вспышками гордости за достижения несмотря ни на что. Без фейерверков и жить незачем.Говорят, Ройенталь высокомерен. Ничего подобного, но мрачное удовлетворение от чужих ошибок он испытывает. Согласитесь, глупо питать симпатию к окружающим, когда глубоко внутри, зарубцевавшись, но не исцелившись, лежит мысль о том, что лично тебе не стоило появляться на свет.Говорят, Ройенталь пренебрежительно относится к женщинам. Ну, допустим… Но не к людям же.Женщины в картине мира по Ройенталю выглядят отдельным биологическим видом, что подчеркивает и их значимости в жизни Оскара, и его к ним отношение.Особое место в той внутренней модели мира выделено для Вольфа Миттермайера. Отдельная, но неотделимая категория в составе единственного уникального человека.Однажды, по причине происшествия мрачного, но благополучно завершившегося, картину мира пришлось подредактировать и вписать еще одного, тоже особенного. Райнхард фон Лоэнграмм. Оскар не сожалел, что мироздание пришлось перекроить под личную клятву верности этому человеку, но швы ощущал.Никого больше он не хотел впускать, никаких чувств и отношений добавлять не желал, но с недавних пор в мысленных категориях болезненным волдырем проступил еще один человек: Пауль фон Оберштайн.Ройенталь затруднялся определить точную причину раздражения, переходящего в ненависть. Узкое бледное лицо с чертами чуть ли не женственными? Не редкость для человека с приставкой ?фон? в имени.Непрошибаемое спокойствие? Достойное качество.Электронные глаза? Если бы Оберштайна заботил комфорт собеседника, моргать мог бы чаще, но пустяк же.Власть военного министра? Номинально они в триумвирате на равных правах. Если не задумываться о том, как много полномочий загреб себе военный министр и как прислушивается к нему кайзер Райнхард.Холодное презрение, излучаемое Оберштайном, подсказывало, что Ройенталь для него тоже что-то вроде кошачьей шерсти для астматика.Игнорирование ощущалось оскорблением, взаимность ненависти — радовала.С первых дней поездки здравый смысл Вольфа Миттермайера оказался прав. Рутина дистанциирования на борту ?Золотого орла? установилась быстро. Сдержанные кивки, сухие ?да? и ?нет? и доза коньяка перед сном в компании Миттермайера на экране даль-связи.Ройенталь сразу дал понять, что корабль его и правила — соответственно — тоже. ?Да, вы у нас капитан?, согласился Оберштайн, и к списку раздражающих качеств добавилась снисходительная издевка, которую чуешь, но доказательств нет.С первым объектом, базой, бывшей еще недавно сугубо феззанской, прошло неплохо. Не обошлось без суматохи и легкого остолбенения ввиду свалившегося на голову высокого начальства, но в остальном худшие опасения Ройенталя не подтвердились.Объект до сих пор служил не столько военным, сколько таможенным пунктом на пересечении торговых маршрутов, до соответствия имперским стандартам ему было как на Один пешком. Если бы Ройенталю отрапортовали, что проблем никак нет, всего в избытке, оборона крепка — хоть счас под Торхаммер, он устроил бы ротацию командующих кадров куда-нибудь похуже Капче-Ланки. К счастью для всех, люди попались адекватные, здравомыслие у них не отключилось полностью при виде сразу двоих из триумвирата, и Оскар продуктивно провел время, информируя командира базы, какие средства будут выделены на доукомплектацию с модернизацией и в какие сроки необходимо их освоить. Попутно выборочно просмотрел документацию, наткнулся на внутреннее распоряжение, пестревшее чудными формулировками ?прекратить являть отсутствие?, ?усилить борьбу с внешним видом?, и изъял его с целью повеселить Вольфа при случае.Оберштайн, отделившись от соратника по инспекционной вылазке, терроризировал личный состав взглядом и обследовал информационные уязвимости. Степень его неодобрения счастливо не достигала уровня катастрофы, но ответственным лицам пришлось солоно.Для вечернего сведения отчетности воедино Ройенталь принес в министерскую каюту бутылку коньяка, способствующего амортизации взаимодействия, презрел возражения и разлил напиток по порционным емкостям. Оберштайн к угощению не притронулся и вообще оторвался от работы только, чтобы привычно, не запивая, проглотить какую-то таблетку.-Поня-атно, — сказал Ройенталь. - Что вам коньяк, если в ходу тяжелые тонизирующие. Давно на дряни сидите?-Последние полгода.Понимать равнодушный ответ можно было двояко: недавно подсел или планирует завязать.Оскар побрезговал уточнять, только подивился про себя, как никто до сих пор не заподозрил истинных, медикаментозных, причин круглосуточного трудолюбия сотрудников военного министерства. Рассадник, похлеще терраистов. Куда Кесслер смотрит?На Бенке-1 результатом проверки стал пространный список замечаний и счастливые глаза командира, контуженного высоким правительственным вниманием. При Гольденбаумах прислали бы штабного глиста, которому лишь бы чувство собственной важности потешить, а теперь аж два гросс-адмирала вникают лично. Новые времена настали, сразу видно.До Урваши оставалось немного, когда случилось неприятное: ?Золотой орел? попал в зону помех. Дальняя связь откланялась и велела не скучать. Источников искусственного глушения не обнаружили, оставалось считать явление естественным и двигаться прежним курсом, надеясь в скором времени из зоны выйти.Ничего критичного, без новостей можно временно обойтись, за оставленного ?на хозяйстве? Бергенгрюна — не беспокоиться, но прием вечернего коньяка без товарища опасно близок к банальному пьянству.Преувеличением было бы назвать одиночество серьезным препятствием, но присутствие на борту Оберштайна придавало одиночной выпивке вид стыдливой скрытности, и вот это было настоящей проблемой.Коньяк в салоне, решил Оскар, под красивую музыку и виды на широкоэкранном визоре с соблюдением гурманских ритуалов совсем не то, что употребление алкоголя в отдельной каюте, а культурное мероприятие.В салоне, как обычно именовались офицерские кают-компании на крупных имперских кораблях, обнаружилось, что его опередили.Негромко шумел дождь. Аудиосистема транслировала шелест листвы, падение капель, то затихающее, то нарастающее до полноценного ливня. Изредка вскрикивала какая-то птица. Определенно — ночная. Какая же еще, если при темном отключенном экране. Оберштайн сидел в кресле, закрыв глаза. Мелькнула и пропала мысль, что министру тоже не по себе от оборвавшейся связи, поэтому выполз на общую территорию из отведенных ему апартаментов. Ерунда, Оберштайн и чувства — это как Биттенфельд и осмотрительность.- Вы еще не промокли здесь под своим дождем?- Нет, - обронил герр министр по-прежнему с закрытыми глазами. Не удостаивая, так сказать.- Боги даровали нам передышку, возможность отрешиться от внешнего и наносного… Не прерываясь, Ройенталь отправил по комму распоряжение ?удвоить?. Не Айзенах с его щелчковой коммуникацией, но тоже имеем условные неуставные распоряжения, привычно понимаемые подчиненными, и внутренняя связь работает, хвала богам и защитным покрытиям.- …и боги рассчитывают, что мы воспользуемся их дарами должным образом…Не то, что бы Оберштайн явно заинтересовался, но глаза открыл. Как раз в момент появления ординарца с ингредиентами культурного мероприятия: коньяком, бокалами, ломтиками лимона и молотым кофе в пузатой солонке с ложечкой.- Вы в своем репертуаре, Ройенталь. Пафосные речи и банальные пороки.Кто бы говорил-то!- А достижения фармацевтики превращают ваш порок в изящные манеры? - Оскар придвинул наполненный бокал к собутыльнику поневоле. - Считайте лекарством. Согревающим лекарством, а то руки у вас холодные как у змеи.- Где вы видели змею с руками.Напрашивался ответ ?сейчас, перед собой?, но памятный урезонивающий взгляд Миттермайера помешал.- На Капче-Ланке. Такие белесые, длинный хвост и пара лапок спереди. Цепляются ими, подтягиваются и ползут. Мерзостное зрелище.- Личинки ледяных тритонов. Вы прослужили там достаточно, чтобы удосужиться заглянуть в информсеть.- Зачем? Как ни назови, всё равно мерзость. И, возвращаясь к пафосу, вышние силы судят нас не по словам, но по делам. Особенно по тем делам, что останутся после нас.- Да, - неожиданно согласился Оберштайн и даже бокал приподнял на пару миллиметров, но тут же опустил.Ройенталь припудрил лимонный ломтик кофейной пылью, пояснив, что кофе сглаживает ощущения и не позволяет закуске убить вкус напитка. Оберштайн слушал молча, опять закрыв глаза. Уснул, что ли. Или подчеркивает, что всё это чушь, и даже на компрометирующую видеозапись не годится.- Пафос — основа бытия, - продолжил рассуждать Ройенталь. - Топливо, если хотите. Его убрать, и жизнь превратится в овсянку на воде без сахара. Оберштайн, желаете питаться исключительно овсянкой на воде?- Почему нет. Это полезно.- Вот! — указательный палец Ройенталя совершил многозначительное покачивание. - А мне такой жизни не надо! Спасибо, заберите.- Пробросаетесь.Шелестел дождь, потрескивали от порывов ветра невидимые деревья.- Не вам судить, - Ройенталь покачал бокал в руке и, отдаляя последний глоток, продекламировал: Мы придем с победой, славой. Сад посадим, дом поставим. Завтра мы умрем. Соберем мы урожаи. Стол накроем, праздник справим. Завтра мы умрем…- Как вам удается выигрывать сражения и призывать смерть?- Мимо, - ответил Ройенталь. - Это Бергенгрюн сочинил.- Я понял. Созидание, сады, дома — это не ваше.Понял он, как же! Умрет, но не признает ни малейшей своей ошибки. Изображает из себя ясновидца, оплатившего свой дар утратой обычного зрения, и ему верят, верят.Адмирала Кнапфштайна угнетали немилости судьбы. Время великих битв угасало, шансы вписать свое имя в историю таяли. В довершение бед Ройенталь прикомандировал его к Оберштайну.Военный министр отправился в поездку в одиночестве, не взяв с собой никого из министерских сотрудников, и угнетенный временным назначением Бруно фон Кнапфштайн подозревал злой умысел министра: не иначе, по итогу намеревается выставить Ройенталю длинный список претензий.?Такое мое везение, как утопленнику?, — сказал себе адмирал Кнапфштайн. Горечь скрашивалась гордостью. Все-таки он оказался на переднем крае, прикрывая всех, и от его поведения в немалой степени зависело, насколько длинным окажется предполагаемый список.Приноровиться он сумел, разве что смотреть в лицо министру избегал. Взгляд военного министра причинял легкий неконтролируемый озноб.Вскоре судьбе опять показалось, что адмиралу Кнапфштайну легко живется, и она подсунула овсянку на воде.Оберштайн вдруг принялся заказывать себе это блюдо на завтрак, а иной раз и на ужин. Бруно счел невозможным чревоугодничать на фоне вышестоящего аскетизма и поддержал начинание. Молоко в кашу Бруно себе позволял, но не всегда, и постарался несколько раз намеренно засветиться перед министром по внутрикорабельной видеосвязи во время безукоризненно диетического приема пищи.На случай, если военный министр планирует выдвинуть обвинение, что на ?Золотом орле? его морили голодом, Бруно предупредил Ройенталя о проявившихся особенностях министерского меню. Ройенталь резко оборвал его, в том смысле, что не имеет никакого желания заглядывать министру в тарелку, но остыв, наедине с собой, усмехнулся.Однако, змея задело, он обиделся и доказывает теперь стойкость убеждений, поймав самого себя на слове. Ройенталю такое поведение представлялось понятным и означающим небольшую моральную победу над военным министром. Мелкую победу, недостойную упоминания, но достаточную, чтобы приподнять настроение.Прежнее отсутствие общения между ними давно вернулось и с корабля на инспектируемую базу отбыли молча.В оценке результатов инспекции на Урваши мнения разошлись кардинально. Оберштайн сказал, что существенных замечаний не имеет. Ройенталь сказал, что ему здесь не нравится.- Что-то конкретное?Мутное ощущение, что смотришь, но суть ускользает, конкретикой не назвать. Инстинкты часто реагируют до того, как генштаб головного мозга обдумает проблему всесторонне. Какая-то неправильность во всем. Считающий, что все в порядке, Оберштайн — это разве нормально?- Здесь подозрительная образцово. Идеальное сферическое с глянцевого плаката, а не реальный объект.Оберштайн задумался:- Их могли предупредить. Где-то утечка. Голос Ройенталя сделался ядовито-снисходительным:- Допустим, предупредили. Что с того? Если до этого был бардак, его не превратишь в идеал мановением руки. Регистрационный журнал за квартал можно заполнить в одну ночь, но разнообразием чернил и почерков придется пожертвовать.- Возможно, заполнять и приводить в соответствие пришлось не так много.- И удалось вылизать до совершенства? Осталось бы что-нибудь. Поленились, не подумали или потому, что могут себе позволить. Да, извольте видеть, на внутренних циркулярах у нас встречаются нецензурные резолюции, но в остальном порядок, службу знаем.- Хотите сказать, риск, что мы что-то заметим, показался опаснее, чем вызвать недоказуемое подозрение? Должна быть серьезная причина. Мы поставим подписи на актах, отбудем разбираться с утечкой и направим сюда надежные кадры под прикрытием.- И вам нисколько не интересно узнать, что не так с этим местом?- Не настолько, чтобы ломиться, очертя голову.- Как легко вас испугать, Оберштайн! Вас успокоит, если я поклянусь вовремя вернуть вас в постельку на ?Орле?? Как трепетную девицу.- Есть то, что не нравится мне, - сказал нечувствительный к издевкам Оберштайн. - К ?Золотому орлу? от базы дорога идет через ущелье. Скалы по обе стороны. Очень подходит для засады.На вопрос о дороге командующий базой вице-адмирал Винклер выдохнул ?виноват? и объяснил, что спроектировали еще до него. Затем он опрометчиво попытался заглянуть в глаза Оберштайну, сник и пригласил высокие инспектирующие чины на скромный ужин вечером.Оберштайн быстро покинул вечернее собрание. Пригубил спиртное вслед здравицам кайзеру, ковырнул вилкой в тарелке, аппетита не выказал, губы салфеткой промокнул и удалился.Ройенталь разозлился, заметив, что, прикрывшись салфеткой, Оберштайн отправил в рот пилюлю. ?Пусть только попробует докатиться до передозировки, пока он на моем корабле. Придушу. А потом врач пусть откачивает. Тяжело в лечении — легко в гробу?Винклер напористо продвигался по витиеватому тосту о величии Нового Рейха. Патриотические славословия и злость на военного министра навеяли Оскару род мечтательного видения. Барабанная дробь, производимая постукиванием монаршего пальца по кофейному блюдцу. Восхищенные и благодарные взгляды в спину. И он сам, Оскар фон Ройенталь, шествующий, задрав подбородок, в распоряжение расстрельной команды. Человек - Спасший - Рейх- от Оберштайна.Винклер договорил. Ройенталь поднялся для ответного тоста.Поблагодарил за службу и выразил уверенность в будущих достижениях, которые особенно ярки и почетны, когда государство обретает достойного правителя.Грянуло ?Зиг кайзер!?, командир базы грянул громче всех, задумчиво глядя на Ройенталя.Инспекции никогда не бывают кстати, размышлял Винклер, а эта особенно. Спасибо, что братья, почитающие Мать и Колыбель нашу, успели предупредить, и всё, вроде бы, благополучно идет, но радости, мягко говоря, не вызывает. Ничто, кроме взбрыка венценосного юнца, не могло привести на Урваши двух плащеносцев разом. Которые, к тому же, друг друга на дух не переносят. Невооруженным глазом заметно и ранее слухи кое-какие доходили. Как ни огромна Галактика, пока в ней есть живые люди, она остается очень, очень тесной. Его высокопревосходительство фон Ройенталь на свой лад ощущает невидимую глазу тесноту. Ему некомфортно, несмотря на высокое положение. Название корабля и то выдает его подспудные устремления. ?Золотой орел? с Грозовым на борту не прочь взмыть поверх головы золотого лоэнграммовского льва.Винкеля взмывать не тянет, он из числа тех служак, кого сильно подкосила легкость и скорость смены династии. Будь верен знамени и с ним победишь, с юности внушали ему, но знамя, которому присягал, отбросили в утиль. Как теперь верить в прочность новых знамен? Найдется еще какой-нибудь удачливый претендент и опять поставит Рейх на дыбы или в еще какую замысловатую позицию.Больно подумать, как мучило бы его крушение мира до сих пор, не найдись люди, объяснившие, какая всё это бессмысленная суета, и научившие мыслить шире.К полуночи Винклер и Ройенталь остались вдвоем. К этому времени высокопоставленный инспектор погрузился в благодушное настроение. Щурясь на пламя в камине (натуральные дрова, никаких имитаций) он взялся рассуждать об Урваши в смысле удачного терраформирования. Леса, озера, воздух для дыхания не только пригодный, но и приятный. Даже скудость полезных ископаемых идет в плюс всё тому же воздуху, не загрязненному деятельностью горнодобывающих и металлургических комплексов. Конечно, космопорт вносит свою лепту в искажение девственного природного образа, и будет вносить всё больше, так как Урваши становится одним из центральных плацдармов, но грибы-ягоды никуда не денутся.Винклер непроизвольно напрягся при упоминании грибов, но Ройенталь перешел уже к следующей теме: как жаль покидать благодатную местность и возвращаться в замкнутое пространство корабля.- Порядок у вас безупречный, надо отметить. Редчайший случай: ни под одним приборным щитком не нашлось наклейки для моей коллекции. Собираю, знаете ли, что встретится на инспектируемых объектах, полагаясь на вкус судьбы.Ройенталь сопроводил сожаление улыбочкой, которая в сочетании с его репутацией сердцееда не оставляла места для сомнений, какого рода картинки имеются в виду, и добавил:- Хотелось бы найти повод задержаться на день-другой. Взаимно приятный повод, а не скучное для меня и крайне неприятное для вас выяснение, кто предупредил о моем визите. Найдется такой повод, как полагаете?Винклер с удовлетворением понял, что новые времена ничего не изменили в привычках инспектирующих лиц.- Выход в полевые условия, развертывание походного лагеря, высадка десанта и противодействие ему, Ваше высокопревосходительство. На берегу Торзее есть живописнейшее место, и дичь водится, а вид какой! Вы совершенно правильно сказали про терраформирование, великое наследие предков нам выпало охранять!?Посмотрим, посмотрим?, - снисходительно одобрил Ройенталь.Навык признавать свои ошибки хранился у Пауля фон Оберштайна в дальнем углу сознания по причине невостребованности. В большинстве случаев Оберштайн был - или оказывался в итоге - прав.Тем с большим скрежетом душевным ему пришлось признать, что в оценке ситуации на Урваши прав Ройенталь. Избыток порядка сигнализирует о чем-то несвойственном обычному ходу вещей, который стремится к хаосу при малейшем недогляде, и потому обязан вызывать подозрения. Отнюдь не мудрость галактического масштаба (много Ройенталю чести, если так), но простая истина, о которой полезно время от времени напоминать самому себе.Выяснять, что на Урваши не так, придется в ускоренном темпе. Надо успеть, пока Ройенталь не разворошил здешнее кубло, не задумываясь ни о его происхождении, ни о последствиях.- Осмелюсь доложить, - вторгся в его размышления Кнапфштайн, - вице-адмирал Винклер просит почтить присутствием намеченные на завтра учения в полевых условиях.- Передайте мою благодарность и скажите, что я останусь здесь.Вылазка на природу Оберштайна не интересует, он ищет нестыковку в документах, деталь, зацепившись за которую можно получить дополнительную информацию. Должен найтись кто-то, не только знающий лишнее, но готовый продать секрет, потому что боится, сомневается, жаждет большего… Или умный достаточно, чтобы понимать, но достаточно дурак, чтобы сказать вслух. Впрочем, таких, вероятнее всего, уже убрали.Еще одно вторжение сбило мысли, устремившиеся к отчетам о несчастных случаях на базе за период, скажем…. Оберштайн поднял взгляд и, не прибегая к тонким настройкам электронного зрения, уверенно определил высокий уровень содержания этанола в организме гросс-адмирала Ройенталя, вошедшего в комнату. Обладателя синего плаща влекло неотвязное желание говорить, не слушая собеседника, но при этом фамильярно ухватив его за плечо. У Оберштайна не получилось отстраниться, хватка крепкая.- Я слышал, герр министр, вы отказались от удовольствия посетить завтрашние учения, стрельбу по водоплавающим и обед на свежем воздухе. Напрасно, напрасно! Что же вы не выкроили минутку на энциклопедию, не прочли, насколько эффективно хвойные леса обогащают атмосферу кислородом и благотворно действуют на деятельность мозга?- Идите спать.- Охотно, но прежде вместе подышим свежим воздухом. Вы целый день просидели за бумагами, и пыль их перешла на вас, встряхнитесь.- Вы… - начал Оберштайн, но вгляделся в лицо Ройенталя и передумал, встал из-за стола.Давно стемнело, зябкий ночной ветерок безуспешно пытался взъерошить образцово подстриженные зеленые насаждения. Ройенталь сорвал веточку, растер в пальцах и принюхался:- Парфюм ?Опасное лето?. Мне не нравится.- Хвоя и капля цитрусового эфира. Что вы хотели мне сказать?- Возвращайтесь на корабль, Оберштайн. Не хочу, чтобы вы внезапно помешали мне разыгрывать из себя высокомерную скотину голубых кровей.- Сомневаюсь, что подобная роль требует от вас больших усилий.Во время общения с командиром базы Оскар подражал манерам своего отца. Точнее, своему воспоминанию о нем. Отчий дом наследник Ройенталей-Марбахов покинул в юном возрасте и с неизбывной радостью. Воспоминания об отце в сознании Оскара сопровождались неугасимой надписью ?У меня с ним ничего общего?. Сейчас Оберштайн несколькими словами приравнял жгучее отрицание к заурядному вранью реклам и вывесок.- Как знаете, - ответил Ройенталь, с трудом сдержавшись, -Автомобиль и шофера я вам оставляю.Разговор оборвался, и Ройенталь не сказал ничего, что первоначально намеревался сказать. Ни о своем намерении через Винкеля выйти на тех, кто предупредил об инспекции, и выяснить, чем Урваши так дорога этим предупредительным незнакомцам. Ни о желании на всякий случай обезопасить герра министра. Если Оскару доведется избавить Рейх от Оберштайна, то сделает он это собственноручно, без подстав и в подходящем настроении, не сейчас.А впрочем, глупости, ничего с Оберштайном не произойдет. Змей осторожен до бесстыдства. Посидит над своими бумагами, тем и кончится, а еще вероятнее уже собирает бумажки в стопку и отбывает на ?Золотой Орел? кушать овсянку. Кнапфштайн и шофер при министре, и достаточно, и Хель с ним.