Стих 7. Я (2/2)
?Конечно не волнует. Ты ведь марионетка — тебе сказали, ты делаешь. Единственное, что тебя волнует, — это количество пролитой врагом крови на поле битвы, ведь так? — не дождавшись ответа, драконица добавила с сомнением: — Думается мне, сей артефакт не такой уж и могущественный?. В конце улицы виднелось монументальное здание, заметно возвышающееся над всеми остальными. Если святыня где-то и спрятана, то, скорее всего, именно там. Дождь усиливался, но Кики была этому только рада. Губы ее изогнулись в мечтательной улыбке, она возвела глаза к небу, закрыла их на мгновенье и сделала глубокий вдох. Холодные капли медленно стекали по ее лицу. Это была предельно странная картина, однако Глют начинала понемногу привыкать к странностям юной монахини.
— Промокнешь ведь вся, — с укором сказала она, стоя под тканевым настилом, который уже изрядно намок. — И заболеешь.
— Ну и что? — весело ответила Кики, оглянувшись. — ?И что?? Туше.
Монахиня вновь замурлыкала мелодию, на этот раз другую, с нотками меланхолии — под стать погоде, — однако все такую же жизнерадостную. А затем, к великому удивлению колдуньи, закружилась в сольном танце. Движения ее были то плавны, то резки, в них не было заметно какого-либо рисунка, она двигалась как бы хаотично, танцевала так, как хотелось ей, как требовало сердце. Глют следила за нею оторопело — она-то всегда считала самой странной пони в Эквестрии именно себя, — однако то, что происходило перед взором, уже не лезло ни в какие рамки. Можно было только догадываться, что происходит в голове Кики. Монахиня вдруг оказалась подле колдуньи и ухватила ее за переднюю ногу.
— Пойдем танцевать! — потянула она за собою. Отказать этому комочку счастья было трудно, однако Глют нашла в себе силы: — Нет, плохая идея. Нам надо искать твоих родителей, а не отвлекаться на всякую ерунду. — Всего минутку! Пожалуйста, — Кики настойчивее потянула Глют за рукав. Последняя испустила тяжелый вздох, поворчала, но все-таки согласилась: — Всего минутку. И ни секундой больше!
Колдунья была вынуждена покинуть укрытие. Плащ быстро намок и неприятно прилип к телу, шляпа осела и несколько потяжелела, но дождь — не снег, можно и потерпеть. Танцевала она из копыт вон плохо, неуклюже переставляя ноги и пытаясь поспеть за Кики, которая, как куда более опытная, вела ее. Тем не менее, ни о каких поблажках речи не шло — то ли Кики не замечала, насколько неумел партнер, то ли это вовсе ее не заботило: она весело хохотала и, казалось, пребывала где-то в совершенно другом месте. Она даже не скрывала, что танцует эгоистично, для себя одной. Музыкой им был ровный шелест дождя и мягкий плеск копыт по лужицам. Они кружились в некоем подобии вальса, и Глют была уверена: со стороны ее телодвижения выглядят жалко. Хореография — последняя вещь, которая ее интересовала, и как хорошо, что город заброшен, и никто их не видит. Неожиданно монахиня замерла на месте, чуть выставив переднюю ногу — так замирают танцоры, когда заканчивается музыка (дождь и вправду притих). Грудь ее часто вздымалась, взгляд был направлен в сторону: она улыбалась кому-то — как будто невидимым зрителям, что все это время неотрывно наблюдали за нею. Глют и сама запыхалась, даже больше, чем главная виновница сего неуместного представления. Сглотнув загустевшую слюну, она подошла к неподвижной Кики и провела копытом у ней перед глазами. Та ожила. — Спасибо! Было весело! — Ага, — без энтузиазма ответила Глют. Магией она выжала мокрую шляпу и водрузила ее обратно на голову. — А теперь пойдем.
Кики успокоилась, уняв собственный неугомонный оптимизм, и последовала за колдуньей. Не миновало и десяти секунд, как тишина была прервана вновь — долго идти молча юная монахиня не могла. — Слышала ли ты когда-нибудь про Никту, Глютти? Колдунья сбавила шаг и поравнялась с Кики. — Никта? — вопросительно приподняла она бровь.
— Конечно ты не слышала. Поговаривают, будто она старше не только Эквестрии, но и всего нашего рода, а скорее всего — и всей жизни в мире. Хочешь послушать легенду? Колдунья удостоверилась, что они идут в правильном направлении, и согласно кивнула в ответ. Кики прочистила горло и стала рассказывать — неспешно, с какой-то неожиданной важностью и даже столь не присущей ей серьезностью: — В самом начале не было ничего, только голая безжизненная земля. Однажды в небе зажглась одинокая звезда — носила она имя Никта. Взглянула Никта на серые земли внизу, на пустое небо, и осознала свое одиночество, и охватила ее страшная печаль. Однако недолго она печалилась и твердо решила, что создаст себе сестер, и вместе они украсят мир, и будут затем освещать его денно и нощно и любоваться его красотою. Так она и поступила. И появились у ней многочисленные сестры, сотворенные из темноты, и построили они огромный мир, прекрасный мир, из собственного света, и населили его существами из светотени.
Долгие века они следили за нашим миром и любовались им, но Никта понимала, что сие не может длиться вечно: со временем свет сестер погаснет, а на смену им придут другие, младые, — и не будут они уже так же нежно относиться к созданному предками миру и уйдут в свои дела. Меж тем незаметно подкралась беда: излишки темноты, что остались после сотворения мира, переродились в гадких чудовищ и стали пожирать гармонию. Никта сразу поняла, что это кто-то из сестер, но искать виновницу не было времени — силы темноты стремительно множились, и вот уже над любовно лелеемым миром нависла угроза уничтожения. Сестры не обладали тем же могуществом, что и Никта, не могли ничем помочь ей. Тогда она отважилась на великую жертву: пожертвовала собою, чтобы запереть чудовищ в темноте за границей мира, частичку же собственной сущности сохранила в маленьком холодном камне. И все вернулось на круги своя. Пророчество сбылось: младшие сестры потеряли интерес к нашему миру и стали забывать про него. Однако Никта оставила нам своих дочерей, принцессу Луну и принцессу Селестию, дабы гармония продолжала процветать под их чутким и справедливым взором. Конец. — Я прочитала немало книг, но эту легенду слышу впервые, — Глют немного заслушалась.
— О ней и не положено знать многим. Я лишь жалкая раба, исполняющая волю праматери всех звезд. Мне вверено хранить память об истинном происхождении мира и оберегать сон Никты. Однажды она вернется, чтобы забрать всех нас к себе.
— Забрать к себе? Что это значит? — полюбопытствовала Глют. — Когда придет время, мы поймем, — многозначительно ответила монахиня. — Ты все выдумала, — не поверила колдунья, и у нее были на то причины. — Да и не хранительница ты никакая, а обычная богохульница. Единственные богини — это наши принцессы. Кики надула губки, оскорбившись. — Я не богохульница. Каждый раз, приходя в храм, я равно воздаю молитвы и Никте и принцессам. Вера нас защитит. Беды обойдут нас стороною. Глют решила, что спорить бесполезно. Очевидно, что Кики жила в собственном мире и не замечала, что беда давным-давно приключилась. Или просто не желала того замечать. Так или иначе, цель колдуньи не поменялась — она все так же твердо была намерена вырвать монахиню из лап мертвого города. Внезапно раздался низкий, почти траурный, звон колоколов. Колдунья некоторое время стояла как завороженная — что-то страшное, непонятное, но в то же время притягательное было в этом звучании. Из прострации ее вырвал взволнованный голос Кики: — Никта зовет меня, — и она рванула галопом по направлению к высокому и очень старинному каменному строению. Глют окликнула ее, но проку от этого никакого не было, и побежала следом. Найту пришлось приложить силу, что заставить тяжелую дверь подвинуться и впустить его в храм. Внутри было тихо, как на дне океана; серый свет проникал через огромные окна в форме арки и падал на неестественно чистый мраморный пол — настолько чистый, что тот блестел, и, казалось, что нет на нем ни единой пылинки. Над алтарем находились два витража, цвета их были блеклые и невыразительные: один изображал падение небесной звезды на бесплодную землю, второй же — зеленые холмы вокруг кратера. ?У вашего племени смехотворные представления о мироздании. Глупости. Все было иначе?.
Оглушительный звон колоколов, внезапно загрохотавший над головою, напугал Найта, однако, испуг исчез почти мгновенно, и на смену ему пришла предельная настороженность. Зажегши рог и приготовившись в любое мгновенье обнажить меч, он обвел зал взглядом и заприметил лестницу, по всей видимости, ведущую в башню. Единорог вознамерился застать звонаря врасплох. Он взбежал по лестнице — цокот его копыт заглушался гулом, и чем ближе он был к цели, тем нестерпимей становился гул, и тем сильней болела голова. Почти уже оглохнув, он ворвался в колокольню, как истошный звон вдруг стих. И снова тишина, как на океанском дне. Никого. Массивные тяжелые колокола неподвижны и как будто спят, свернувшись, словно летучие мыши. Найт проверил еще раз, не притаился ли где звонарь, но нет — он был совершенно один в колокольне.
?Либо мне передаются твои галлюцинации, либо с нами кто-то играется?. В окне, через которое проникал прохладный морской ветер, промелькнула огромная тень. Потолок вдруг сотрясся, крошка посыпалась на голову. Драконица приземлилась аккурат на крышу храма: — Только скажи, и я спалю этот храмишко дотла, — произнесла она с заметным нетерпением в голосе. Найт предпочел сначала разобраться в том, что все это значит, и спустился обратно. Внизу он увидел неожиданную картину: прямо по самой средине зала в воздухе завис крупный, словно осколок звезды, камень, источающий холодный синий свет. Не иначе как тот самый артефакт, который нужен принцессе Луне. В этот момент единорога перестало волновать, что, как и почему, и он решительным шагом направился к камню с намереньем забрать его.
Только он приблизился к нему, как позади внезапно окликнул тоненький голос: — Стой!
Найт опустил копыто и обернулся. Взору его предстала монахиня. Рядом с нею стояла тяжело дышавшая Глют. — Ты не можешь забрать ее! — выпалила кобылка, наградив единорога полным осуждения взглядом. Колдунья вмешалась: — Кики… послушай, на твоем месте я бы поубавила пыл. У него меч. Но монахиня и не думала успокаиваться. Она и не слышала никого, кроме себя. — Я не позволю тебе похитить Никту! Слышишь, плохой дяденька?! Это ее дом, и она важна для всех нас! Какое ты, чужак, имеешь право… — процедила она, последние слова застряли в горле от возмущенья.
Всем известно, что земные пони выносливы и быстры. Кики была хоть и молода, но как раз вступила в тот возраст, когда ее тело уже окрепло достаточно, чтобы удивить двух единорогов своею прытью — она бросилась к Найту с грозным огнем в глазах. Одной прыти, однако, оказалось недостаточно. Как бы отчаянно монахиня ни желала защитить Никту, ей не удалось совершить задуманного. Она хотела отпихнуть единорога, но вместо этого уткнулась в каменную грудь и сама чуть не отскочила подобно мячику. Ненавистный же единорог остался неподвижен, словно гора. Кики хотела кинуться на него вновь, но он отвесил ей звонкую пощечину — да такую, что в глазах засверкали звезды. Держась одним копытом за щеку, монахиня растерянно попятилась назад. Из нее как будто разом выбили все негодование. Она захныкала от обиды и бессилия.
Когда Глют подбежала к монахине и попыталась ее успокоить, то обнаружила, что та ушла в себя и ни на что больше не реагирует. Найт, тем временем, обернул святыню в облако магии и последовал с нею к выходу. Дойдя уже до самых дверей, он все же обернулся: — Если не хочешь оказаться погребенной под обломками, тебе лучше поторопиться, — обратился он к колдунье. — Я… Но ведь она… — задрожала Глют. — Вы что, собираетесь тут все сравнять с землей? — воскликнула она от возмущения.
Единорог молча исчез за дверьми. — Я буду и дальше приглядывать за Никтой, — послышался негромкий голосок. Обративши взгляд на Кики, Глют обнаружила, что на лице монахини не осталось ни намека на прежнюю злобу. Теперь она смотрела на витражи с какой-то безмятежною улыбкой. Щека ее страшно раскраснелась и, наверно, очень болела, однако, по всей видимости, Кики это не заботило нисколько. — Пойдем скорее, — промолвила Глют, обескураженная резкой переменной монахини. Снаружи, однако, их поджидало то, чего они никак ожидать не могли: в город вернулись жители. Вели они себя престранно и даже как-то жутко: взгляды их были пусты, они бормотали что-то неразборчиво, словно во сне, и занимались обычными делами, не замечая ничего и никого вокруг.
— Что с ними? — рыкнула драконица с крыши храма — жители не обращали внимания даже на нее. Кики вдруг радостно помахала кому-то копытцем: — Привет, мам! Привет, пап! Колдунья проследила направление взгляда монахини, однако дальше по улице никого не было. Драконица поглядела на жителей еще немного, как будто раздумывая, оставить ли им храм, затем спрыгнула на землю — благо улица была достаточно широка, дабы уместить ее, — и опустила крыло, приглашая к себе на спину. — Полетели отсюда, — сказала она угрюмо, и было непонятно, к кому именно она обращается: ко всем или только к Найту.